это пройдёт

Наступило утро. Поэты лежали в тесной кровати, на них падали тонкие лучики солнца, пробивавшиеся сквозь немного рваную занавеску. Владимир открыл глаза и увидел Сергея. лежащего к нему лицом к лицу. Он чувствовал его прерывистое дыхание и видел, как он слегка жмурился, когда на него светило солнце. Его золотистые волосы вились кудряшками и колыхались, когда Сергей дышал. Владимир смотрел на него с сильной любовью, которую не передаст ни одно перо. Он аккуратно протянул к нему руку, чтобы дотронуться до его соломенных волос. Перебрал их руками и улыбнулся. Никогда он еще не думал, что так его любит. Сергей слегка вздрогнул и открыл глаза. Он увидел «глыбу» лежащую около него и улыбнулся ему своей детской улыбкой. Потом прижался к нему как котёнок, а тот крепко обнял его. Потом Владимир резко встал с кровати и пошел на кухню. «Котёнок» удивленно приподнялся на кровати и тоже неохотно встал с неё. Без своей глыбы лежать там было уже не так уютно. Войдя на кухню, он увидел Маяковского, заваривающего чай. Он повернулся к Есенину и поставил перед ним кружку с горячим чаем и тарелку с омлетом. Есенин посмотрел на кушанье с немалым удивлением. Он и представить не мог, что такой человек, как Маяковский умеет готовить такую «изысканную еду». Он спросил: — Ты готовить умеешь? Маяковский покраснел настолько, что это стало заметно. Есенин приподнялся, поцеловал его в слегка открытые губы и принялся есть. Маяковский с трудом выдохнул. Он редко смущался, точнее вообще никогда. Даже находясь рядом с Лилей, он старался не показывать своих чувств. Но перед ним он их не стеснялся, потому что был уверен в том, что Есенин его тоже любит и никогда не бросит. А с Лилей всегда были сомнения. Она бегала то к нему, то к Осипу, а то и вообще оставалась одна, не подпуская никого к себе. Его сердце рядом с Есениным металось и не хотело успокаиваться. Да и сам Владимир не хотел его успокаивать, мол, пусть бьется, метается, пусть его на части разорвет, лишь бы Серёжа его любил. Остальное было для него вторично. Самому Есенину было стыдно за такое количество женщин в его жизни. Хоть и сейчас они его не увлекали абсолютно, ему всё равно было стыдно. Обоим было стыдно и оба любили друг друга. Они просто не знали, как извиниться. — Так, балалаечник мой любимый, сегодня мы никуда не идём. — Не называй меня так! — процедил сквозь зубы Серёжа. Ему никогда не нравилось это прозвище, хоть он и любил своего «Маяка». — Как? Любимый или балалаечник? — продолжал дразнить его Маяк. — Ты знаешь… — злоба закипала в «котёнке». — Хорошо, балалаечник. — он доводил его всё больше и больше. Наконец «балалаечник» схватил Маяковского за волосы и сильно потянул. — Ты чего творишь?! — крикнул на него тот, хватая его за руку. Есенин испугался. Крик был громким и резким, что он сразу же выпустил волосы из рук. Маяковский крепко схватил его за руки и прижал к стене. Серёже было больно, он захныкал. — Володя, больно, пусти! Володя не отпустил, лишь ослабил хватку. Потом он начал расстегивать на нем рубашку. Тот дрожал то ли от страха, то ли от возбуждения. Володя начал водить губами по его шее. Потом снял свою рубашку, все еще держа имажиниста за руки. Когда тот сделал попытку освободиться он вжался в него и тот мигом ослабел. Он доводил его шепотом, своими губами, всем собой. Есенин уже не мог. Слишком сильно он на него действовал.