Наваждение

Глухой стук в дверь возвестил о приходе долгожданного посетителя. Где его черти носили? На часах полдвенадцатого ночи! . . Федотов не знает, каким чудом не остановилось сердце, пока он ждал своего визави – остаток дня был проведен на диване в компании исписанных уборным почерком, измятых листов и просроченного пузырька валерьянки, который Лев буквально по счастливому для него стечению обстоятельств обнаружил в нижнем ящике прикроватной тумбы. Забаррикадировавшись в люксе, хозяин отеля весь день не открывал никому, предельно скупо отвечал на входящие звонки. Для управляющей и Иришки – он по срочным делам в городе, а остальные могут и подождать. Там, через несколько люксов, его дочь, исправно и односложно отвечающая на все звонки и сообщения: «В порядке». Щадит старика, не хочет давать ему поводов думать, что вены может себе вскрыть или таблеток наглотаться, и на том, что называется, спасибо. Звонить – звонил, писать – писал, а заставить себя вновь пойти к ней не мог. Не смог бы он после всего, пережитого за день, снова выдержать этот взгляд. Каждая строчка письма, каждое слово стоят перед его глазами и будут, кажется, стоять всю жизнь. Эти листы ему больше не нужны. Умирая, он будет видеть их перед мысленным взором. Это ведь еще какой вопрос, что лучше. Прожить десять-двадцать-тридцать лет – сколько там ему осталось? – зная, на что подписал свою дочь, осознавая, что разлучил двух – Лев до сих пор отказывается принимать эту мысль – любящих людей, просыпаясь в холодном поту от ночных кошмаров и не понимая, как смотреть ей в глаза; или подохнуть от руки наёмников Саныча в ближайший месяц или два, но не мучиться совестью. «Вы рискуете потерять свою дочь. В прямом смысле». «Если Вы продолжите в том же духе, что и сейчас, огонь погаснет. Давайте начистоту – там уже тлеющие угли вместо огня. Я прошу Вас не лить сверху ведро воды». «Остро желая не подвести Вас, боясь за Вас, она убивает себя». «Спасти Вашу дочь может только свобода, отцовское прощение, любовь и понимание; возможность заняться делом, попробовать свои силы в самостоятельном полете. Решать Вам. Жить с Вашим решением – ей». Лев то и дело хватает телефон и отбрасывает назад на диван: желание набрать Симонова и ласково поинтересоваться, какой реальный выход из сложившейся ситуации видит он, такой хороший, нестерпимо. Нетерпимее лишь желание бежать к дочери, падать ей в ноги и просить прощения за всё – вообще за всё, через что она всю жизнь проходит его милостью. Оба этих желания Федотов глушит валерьянкой, убойный запах которой наполнил номер и наверняка распространился в коридор. Сначала он должен дождаться своего гонца, а там станет ясно, вечно ли ему гореть в аду, или когда-нибудь он все же родится в другом теле и получит шанс искупить свои грехи, прожив новую жизнь иначе. . . Резко распахнув дверь люкса, Лев Глебович гневно уставился на долгожданного гостя. — Витёк, где тебя черти носят весь день, а!? Я думал, кони двину раньше, чем ты явиться изволишь! Посетитель потянул носом воздух, принюхиваясь к резкому запаху лекарственной настойки, и обеспокоенно скользнул взглядом по лицу своего заказчика, видимо, прикидывая, правда на тот свет собрался или для красного словца сказанул. — Извините, Лев Глебович, хотел этим вечером успеть попробовать еще что-то собрать, у него сегодня как раз мероприятие, но в заведение не попал – там вход по приглашениям. Удалось лишь пару кадров из-под руки сделать – на выходе из авто. Ну, и то не… — Давай, что есть, — грубо оборвал Виталия Федотов, протягивая руку и цепляясь дрожащими пальцами за плотный жёлтый конверт. — Много там? Визитер пожал плечами, опасливо оглянувшись в коридор – не слышит ли их кто: — Негусто, мало времени Вы дали, но думаю, улов Вас должен устроить. Не зря беспокоились. Двое с воскресенья на среду, да еще какие! И вот сегодня вечером мелкая рыбёшка. Последние фото не такие добротные, при ночном освещении качество съемки страдает, сами понимаете. Но лицо видно – это он. Шестеренки в голове Льва Глебовича со скрипом запустились, закрутились. Значит, трое. За каких-то пять, мать его, дней. Пока, значит, его дочь тут отель слезами затапливает, убивается, пока готовится взойти на… «эшафот» ради семейного благополучия, там трое. Меньше, чем за неделю! «Вот падла! Убью сволочь!» — Витёк, если вскоре получишь новости о моей преждевременной кончине, ты уже в курсе, кто заказал, — ответил Лев мрачно, поражаясь собственному не пойми откуда взявшемуся спокойствию по сему поводу. Мысли эти почему-то не вызывали в нём никакого отклика. Сейчас ему хотелось лишь одного ­– вскрыть конверт, увидеть доказательства своими глазами, а после пойти и собственноручно свернуть чью-то шею. За-ко-пать. Уничтожить! Стереть с лица Земли! И будь потом, что будет. «Прав был… Опять!» Мужчина вскинул на Федотова пристальный взгляд и молча, одним кивком, указал на конверт. Этот, мол? Лев так же молча утвердительно покачал головой в ответ. — Копии прибереги у себя пока, инструкции позже от меня получишь. Не знаю пока, что ты нарыл и как мне это теперь использовать, но ежели что… А! — Федотов отчаянно махнул рукой в пустоту. — Иди уже!

***

31 июля — Уборка номеров! Комиссарова, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу, стояла под дверью президентского люкса хозяина отеля в надежде, что ей никто не откроет, и она сможет войти и спокойно выполнить свою работу. Костяшки пальцев уже побаливали от непрерывного стука о дерево. Дверная ручка была «голой»: на ней – как и обычно, впрочем, – не болталось предупреждающих табличек с просьбами не беспокоить, но всё же испытывать судьбу на прочность Юльке ой, как не хотелось! Лев Глебович – он же такой! Слушать ничего не станет – спустит на неё всех собак за вторжение без приглашения, Валентине выговор устроит, а та, в свою очередь, отыграется на ни в чем не повинной жертве. Классика жанра! Молчок. Никто по ту сторону двери не слал горничную лесом, не спешил открывать. Помявшись еще минуту, Юля приложила карточку к замку и, толкнув дверь бедром, вошла внутрь, катя за собой тележку с химией и тряпками. В нос тут же ударил ядрёный запах валерьянки. И пусть гостиная абсолютно пуста, интуиция нашёптывает ей, что Федотов всё же может быть здесь. Витающий в комнате стойкий душок, ассоциирующийся у девушки исключительно и только с её ветхой бабушкой – дай Бог ей здоровья покрепче! – почему-то лишь укрепил горничную в своём пока беспочвенном предположении. Комиссарова снова напрягла слух, храня в душе слабую надежду в случае чего все-таки успеть унести ноги подобру, как говорится, поздорову. Но – ни журчания воды, ни шорохов, ни храпа. Ти-ши-на. «Может, и нет его…» Взгляд побежал по гостиной: девушка быстро оценила обстановку, подметила малейшие нюансы, задержалась глазами на лежащих не на местах предметах, пятнах грязи; прикинула объем усилий, которые ей придется приложить, чтобы привести номер в порядок. Федотов славился любовью к выпивке, а значит, неизменно на столе горничных ждали использованная рюмка и пустая бутылка, если не несколько; в любви же к хаосу он замечен не был, а значит, уборка, как всегда, займет от силы минут тридцать. Сегодня хаос олицетворяли листы бумаги, веером рассыпанные на полу у дивана. Да она здесь, похоже, просто надорвется, лопнет от натуги! «Что ж, приступим!», — подумала Юлька, нацеливаясь на макулатуру. Поднять, аккуратно сложить на диван, очистить стол от очередной стеклотары, на этот раз – из-под дорогущего коньяка, от одинокой рюмки, протереть поверхность и положить их туда. Делов на две минуты. Приблизившись к объекту, горничная вновь замерла, навострив уши, и, убедившись, что в номере по-прежнему стоит гробовая тишина, нагнулась к листам. Похоже на какое-то письмо, написано от руки довольно разборчивым почерком. Ну, по крайней мере, фраза «Уважаемый Лев Глебович, нам с Вами так и не удалось найти общий язык…» читается без труда. Глаза «споткнулись» о знакомое имя – «Ксения», и в тот же момент девушка забыла о том, что читать чужие письма нехорошо. Вообще-то, ранее за Комиссаровой такой дурной привычки замечено не было. Вообще-то, она «не такая», но остановиться просто-напросто невозможно! Как – остановиться? Ведь каждая из этих ровных, плотно лежащих друг к другу строчек касается Ксюши! Догадка о том, чья рука это писала, крепнет с каждой секундой; взгляд галопом несётся по тексту, цепляясь за отдельные слова и фразы; по позвоночнику бежит мороз, а по коже – стада мурашек. «Речь, как Вы, наверное, уже догадываетесь, снова пойдет о Ксении. Точнее, о её состоянии» …«рискуете потерять свою дочь».., …«успела сделать осознанный выбор»..., …«разлад»…, …«говорил с близкими ей людьми»…, …«к породе абъюзеров»..., …«следы помады»…, …«паранойя»…, …«безысходность»…, …«любит и ценит»…, …«дорожит»…, …«чего-то стоит»…, …«бесконечной критики»…, …«бесполезности и нереализованности»…, …«требуете непомерно много, не предлагая ничего взамен»…, …«проблем с едой»…, …«чувство вины»…, …«корень один»…, …«внимания»…, …«отцовской любви»…, …«чувствуйте её»…, ….«не пытайтесь откупиться»…, …«собственное одиночество»…, …«преданной самым близким»…, …«чуткая, ранимая, добрая, запутавшаяся»…, …«тонна достоинств, не замеченных»…, …«много жизни»…, …«свет»…, …«погаснет»…, …«убивает себя»…, …«на что был способен и что мог себе позволить»…, …«прощение, любовь и понимание»…, …«ложь»…, …«поддержать»… «Ю.С.». «Твою! Мышь!» Стоя посреди люкса с трясущимися в дрожащих руках листами бумаги, Юлька в состоянии думать только об одном: откуда такая несправедливость!? Кто из этих двоих заслужил, чтобы вот так? Почему Ксюша завтра должна выйти замуж за человека, не способного увидеть в ней хотя бы толику из того, что за месяц увидел врач? Почему рядом с ней останется слепой, бесчувственный козлина, а тот, кто мог бы осветить её тьму, через несколько часов сядет в самолет? Если уже не там! «Всё, что мог себе позволить…». Почему жизнь настолько жестока? Почему так многого в ней люди порой не могут себе позволить? Почему вынуждены прогибаться под обстоятельства, отказываясь от самого главного, что в ней есть, от высших её ценностей? . . Накануне Комиссарова полдня без толку стучалась к Ксюше в номер – и не слышала движения. Заваливала сообщениями и получала в ответ неизменное: «Я в порядке, хочу побыть одна». Подруга просто не пускала её на порог, не хотела никого видеть. И так тошно от этого всего было, не передать никакими словами! Юля чувствовала неизбывный ужас, думая о том, что там сейчас с Ксюшей за этой дверью происходит, но ломиться к ней в запертую наглухо душу – нет, это где-то за пределами представлений горничной о поддержке и морали. И рыжая оставила попытки. А вечером на скинутый в мессенджер вопрос, неужели всё настолько херово, ответ-таки пришел: «Юль, он отказался от меня в первый же день. Всё помнил и предпочел не делать ничего. Решил за меня, лишил возможности стать счастливой! Он был для меня единственным по-настоящему веским поводом вырваться в новую жизнь. Я смогла бы! Мы могли бы хотя бы попробовать, мы могли бы быть! А теперь что толку? Поздно! Шанс упущен! Я не успела, я повязана. Как ты думаешь, достаточно херово или нет? Всё! Давай больше не будем на эту тему, я тебя прошу. Я в порядке. Спокойной ночи». . . «…Всё, что мог себе позволить». Громкий всхрап, донёсшийся вдруг со стороны спальни, перепугал рыжую до полусмерти. Резко дёрнувшись, обернувшись на звук, она замерла на месте истуканом. Федотов всё-таки тут, чутье её не подвело! Он тут, а она стоит посреди гостиной и пялится в лично ему адресованное письмо, забывая вовремя делать вдохи и выдыхать. Тупит! Нет! Это невозможно! Так не должно быть! Не должно так быть, если в этом мире осталась хоть капля сраной этой справедливости! Ксюша просто не догоняет чего-то, точно, так и есть! Юлька не знает, говорили ли эти двое, о чем они говорили, но чует – здесь какое-то возмутительное, вопиющее недопонимание! Не может человек, написавший такое, не чувствовать! Если это обычное сострадание, то она Мать Тереза! Королева Английская! Пеппи Длинныйчулок! Еще несколько секунд – и Юлька выносится из номера вихрем, судорожно выкатывая следом тележку, чтобы замести улики. В левой руке – три украденных у Федотова листа бумаги.

***

Всю минувшую ночь, точнее, те жалкие четыре часа, что Юре удалось вырвать на сон у собственного давно вскипевшего мозга, ему снился… фитилек догорающей свечи, готовый вот-вот упасть в горячую расплавленную лужицу. И потухнуть. То была большая, высокая свеча – откуда-то он это знал. Но в эти мгновения она доживала свои последние минуты, ей осталось всего ничего – совсем скоро о её существовании будет напоминать лишь застывший воск, растекшийся по гальке и булыжникам, и черный уголёк поверх. В этом странном сне врача окружал пустынный зимний пляж, сгущались сумерки, в ушах стоял шум разбивающихся о берег волн и завывающего ветра. В этом сне он, продрогнув до костей в своей куртке, сидел на камнях и не сводил глаз с маленького, слабого огонька, слышал потрескивание и понимал, что смиренно наблюдает не за фитильком вовсе, а за тем, как догорает его надежда и вера, как завершается огромный этап его жизни, умирает что-то, некогда большое и сильное. Ему в своем сне отчего-то было важно увидеть, как потухнет во ознаменование конца всему, что имело для него значение, этот фитиль. Чтобы встать, размять затекшие ноги и идти дальше. На поиски новой свечи, на поиски новых смыслов. Огонёк всё горел. Минуты и часы сменяли друг друга, день сменяла ночь, порывы ветра пронизывали насквозь, но фитиль был словно каким-то невидимым куполом защищен. Яркое пятнышко становилось меньше и меньше, синело, но по неясной для врача причине продолжало жить – наперекор законам физики и логики. Слабый, блеклый, но стойкий огонь отказывался сдаваться, боролся с обстоятельствами, противостоял всему миру, освещая тусклым светом Юрину темноту. Крохотный маячок, очевидно, решивший что-то важное доказать ему – сидящему рядом в терпеливом ожидании его погибели. Надежда умирает последней? Значит, сегодня её день. Врач не хочет открывать глаза, признавать приход дня, который, клонясь к своему завершению, разделит его жизнь на «до» и «после». Грудь ноющими ощущениями отзывается на мысли об отлете. Он не может отделаться от тревоги – чувства, которое так сложно передать словами: что-то скользкое и вязкое в районе солнечного сплетения пускает свои щупальца дальше, в самую глубину, подкрадывается, медленно опутывая нутро, уверенно, не встречая на пути преград, просачивается в душу. Первобытный страх захлестывает, а ведь вокруг ничего не происходит: вокруг – утренняя тишина и умиротворение. Покой вовне и неодолимое, с каждым вдохом нарастающее волнение в смятении колотящемся сердце. Избавиться от этого ощущения Юра не в силах. Сегодня случится то, чего могло бы, наверное, всё же не случиться, ответь она иначе, раньше, позвони она, услышь он хотя бы голос. В голосе – всё. Сегодня ему придётся подвести черту и перевернуть последнюю страницу истории прежней жизни, начать новую. Кажется, в ушах уже слышен тихий шелест бумаги. Вернувшаяся в тело после суток скитаний душа нашептывает врачу, что это – ошибка, возможно, самая большая на всём его жизненном пути. Но когда ты их уже столько наделал, когда страшные последствия обрушились лавиной, когда единственный путь к спасению, что ты видел, отрезан, очередную допускаешь равнодушно, не боясь расплаты. Всё равно ты уже мёртв, так какая разница? За грядущую ошибку он уже расплатился наперед, авансом – потерянной своей внутренней свободой, потерей себя. Более важных ценностей до встречи с ней для Юры и не существовало. Осознание бесцельности к этому моменту оконченной борьбы - не по его воле оконченной, по её - не покидает, лишь глубже пускает корни. Война эта велась на пределе и за пределом его возможностей, он шел к цели, перешагивая через самого себя, нёс потерю за потерей. Для того, чтобы на последнем рубеже прийти к пониманию, что всё было напрасно. Сегодня его всё еще настоящее станет лишь воспоминанием, его реальность размоется, исчезнет, вытесненная на периферию новой, еще более безразличной ко всему реальностью; сегодня фитиль догорит. А завтра она скажет «да» другому человеку, спасая свою семью.

…Первого числа ненавистного месяца

Мои демоны взбесятся,

Твои демоны взбесятся..

Всё без толку, всё напрасно. А мучительнее всего, вместе взятого, осознание, что Ксения не поверила. Всё теряет смысл без веры, абсолютно всё. Всё. Всё... Это всё.

.

Скользкое чувство в районе солнечного сплетения усиливается с каждой новой минутой. Стрелки на настенных часах бегут бездушно, безжалостно, приближая час. Времени – всё равно, есть ты, нет тебя; оно – время, оно – вечность, и оно – утекает.

***

«Сегодня!» От безумного темпа, который, стоило ей по утру разлепить веки, взяло и держит сердце, чернеет перед глазами. Откликаясь на завладевший нутром животный страх, оно шарашит буквально на износ. Ей бы остановить себя, присесть где-то, хоть перед собой притвориться, что пытается успокоиться, глубже дышать. Смириться уже, наконец, с неизбежным. Она не может! Ксюша носится по люксу из угла в угол, словно по клетке, хочет распахнуть дверь, сорваться и бежать – хоть куда, вон отсюда! От этих давящих стен, потолка, от всего, что ей напоминает! Всё вокруг, всё, что есть, солнце, небо, запахи, весь отель, эта кровать, это чертово кресло ей напоминают! Юра всегда выбирал кресло – что здесь, что у себя! Теперь его место занимает медведь – потому что Ксюша мазохистка, да, поэтому. Сейчас она пытается довести себя до ручки, пропустить через себя всю грёбаную боль этого мира, умертвить ею сердце, душу и застыть. И медведь отправляется в кресло. Молодец! Завтра все изменится: завтра вместе с новым статусом она обретет и новый дом. Оставит это место, переедет к… мужу, окружит себя новой реальностью; со скрипом, с протестом, но привыкнет к иной роли. Думать о дне завтрашнем, о собственном будущем тошно, но Ксюша отчаянно пытается настроиться, уговаривая себя, как умеет. Не уговаривается. Куда бежать? Как спастись? Как пережить этот день? Доживет ли она вообще до его конца? Громкий стук в дверь – что спасательный круг, брошенный потерявшему всякую надежду на спасение! А она идет ко дну... Смирившись со своей долей. И ей страшно! Еще вчера видеть никого не хотела, а сегодня ей нужен этот круг, нужен человек! Кто-то, кто возьмет её за руку и внушит ощущение, что она не одна! Обнимет и скажет, что всё будет хорошо, что всё наладится, что небо прямо сейчас не падает на землю, и жизнь продолжается, что её новый день – настанет! Подлетая к двери, – плевать, кто пришел! – распахивает, встречаясь взглядом с мгновенно растерявшейся Комиссаровой. — «Слава Богу!» — И рта подруге не дает раскрыть, знает, что в глазах её сейчас – безумие, и это безумие Юльку напугает. Уже. — Юль, как хорошо, что ты пришла! Мне так тошно! Рыжая ведет себя странно донельзя: прячет что-то за спиной, переминается с ноги на ногу; на её лице, решительном каких-то пять секунд назад, вдруг проявляется смятение. — Ксюх... — мямлит она, глядя куда угодно, но только не в глаза. — Я тут… Я тут нашла кое-что во время уборки… Я думаю, ты должна увидеть… Я… Я так хочу тебя сейчас поддержать, но думаю, тебе лучше одной с этим остаться…, — речь сбивчивая, невнятная. — Что бы он не натворил, мне кажется, что… У него не было выбора… В общем, вот. Поспешно закруглившись, горничная протянула подруге спрятанное за спиной письмо. Взгляд девушки мгновенно остекленел: сохранять под таким хладнокровие невозможно в принципе, и Юлька чувствует, как волосы на теле встают дыбом - второй раз за единственное утро. — Что это? — прохрипела Ксюша, отказываясь фокусироваться на бумаге и уж тем более брать листы в руки. — Зачем? — Я их стыбрила, и может быть твой отец меня теперь за это турнёт, — криво усмехнулась Комиссарова. — Ксюх, я клянусь! Я не знаю, о чём вы там с ним говорили, говорили ли вообще нормально, но не может такое написать человек, в котором кроме сочувствия нет ничего! Тут три листа! — Какой человек? Знает она, какой – нутром чует. И нутро, чуя, протестует, изображает амнезию: оно не готово к очередной порции пронзающей боли. Она ж просто перегорит, как лампочка, не пережившая очередного мощного перепада напряжения. Вспыхнет и лопнет. Инстинкт самосохранения даже не шепчет, он вопит, умоляет не заходить на новый круг, остановиться здесь и сейчас. Перестать себя истязать! «У него не было выбора…» Девушка пробует, сопротивляется, но вопреки всем её попыткам оградиться от всего мира неприступной стеной внутри загорается махонький, очень тусклый огонек надежды. Непонятно, на что. Непонятно, зачем. — Ксюха! Очнись! — резко перевернув листы, рыжая вскинула их на уровень Ксюшиных глаз, — Ю.С.! Дохтор твой! Это – запрещенный прием. Тыкать в неё письмом, написанным его рукой, подписанным его инициалами. Сейчас? В этот день!? Сердце трепыхается у самого горла, перекрывая кислород, но Ксюша, хватая ртом воздух, всё еще отчаянно пытается спастись: — Что мне с этим делать? Я завтра замуж выхожу, Юля… Комиссарова удивленно воззрилась на подругу. В смысле, «что с этим делать?». — Прочитать. Дать себе шанс его понять... — протянула она растерянно, не веря, что Ксюха прямо сейчас отказывается от такой бесценной возможности. Другой ведь не будет! — Да я голову всю себе сломала за эти дни, я уже ничего не понимаю, не соображаю! Тут без шансов! — вспыхнула Ксения как спичка, словно лишь подходящий момент ей и нужен был. — У нас с ним настоящий был шанс, но он упущен из-за его, — болезненно скривившись, девушка пальцами изобразила в воздухе кавычки, — «склероза»! Он сам этот выбор сделал! Сам! Не попытался даже почву прощупать! Молодец, до последнего держался! Что ты мне предлагаешь, а!? Теперь уже ничего не изменить, я в западне! Это ты понимаешь? Как такое простить, объясни мне!? Самое ужасное во всём этом – и это единственное, что я понимаю, что взаимно было! Как вот это простить!? Секундное молчание – и глаза рыжей округлились, став похожими на два озера. До неё дошло, наконец, не дошедшее накануне. Лицо озарилось вдруг осознанием, лампочка над головой зажглась, а еще спустя пару мгновений горничная взорвалась, не заботясь о том, что стоит в коридоре, где её может услышать кто угодно: — Ксюх! Ты уж извини, я как есть скажу! Ты себя-то слышишь вообще? Ты сейчас занимаешься тем, что всю вину с себя перекладываешь! Ты меня прости, но это – глупо и по-детски! Его, значит, обвиняешь, да? Очень удобно! — резко понизив голос, прошипела она. — А ничего, что это же изначально было только твое решение – играть свадьбу или всё отменять!? Это ты всё думала и металась, взвешивала «за» и «против» и никак не могла выбрать! Ты до последнего дотянула! Ты, не он! Он тебе понять помог, но решить за тебя он не мог! Сначала ты должна была определиться! Я вообще, давай начистоту, не понимаю, причем тут врач твой! — рука с листами взлетела в воздух и опустилась. — Не понимаю, как ваше мутное прошлое общей длительностью в двадцать минут могло так повлиять на твое настоящее? Только ты несёшь ответственность за свою жизнь, больше никто! Он, значит, виноват, что не признался? — рыжая нехорошо сузила глаза. — А это не ты мне говорила: «Раз не помнит, значит я могу рядом с ним от стыда не сгорать», когда про него рассказывала? Да ты б его к себе вообще не подпустила бы, а то я тебя не знаю! «И эта туда же… Теми же словами…» — Вот этого всего не было бы! — Юлька строчила, как из пулемета, тряся бумагой перед Ксюшиным носом и забывая переводить дух, не давая ей опомниться, осознать услышанное, слово вставить. — Да он тебя как облупленную за единственный месяц узнал, всё про тебя понял, с самого начала! Всё! Я не удивлюсь, если тут и половины не сказано из того, что он хотел бы папашке твоему сказать! Это только вершина айсберга – только то, что отцу твоему знать надо, зуб даю! Ты себя лишаешь шанса понять его мотивы и чувства, всю жизнь свою будешь его обвинять в своей нелегкой доле! Знаешь, что? — вскинулась девушка вдруг фурией. — Делай с письмом этим, что хочешь, хоть сожги сию секунду – я его назад не понесу! Но тогда ты так и останешься в неведении! Я знаю, что это ничего не меняет, что завтра у тебя свадьба, но ты хотя бы дай себе труд человека понять! Потому что он тебя, судя по вот этому вот, — Комиссарова, снова встряхнув изрядно помятыми уже листами, настойчиво всунула их девушке в руки, — понимает, как вообще никто и никогда! Ксюша рассеянно уставилась на перекочевавшее к ней письмо. Столь бурная реакция Юльки огорошила ее, лишила остатков почвы под ногами, все её аргументы в собственную защиту были разнесены в пух и прах, она толком и рта не успела открыть, обдумать услышанное. Даже подруга – и та считает, что единственным выходом для врача было притворство. Они оба так считают, она – на Юриной стороне! «То же мне, адвокат нашелся…» — Почему ты так его защищаешь? — голос дрожал. И в то же время сейчас, после Юлькиной пламенной речи, ей захотелось вдруг и самой поверить в то, что она может ошибаться и ошибается. Дать себе шанс признать не состоятельными собственные выводы... Хотя бы попробовать отпустить страшную свою обиду. Избавиться от неподъемного груза... А вдруг права подруга, а вовсе не она? Вдруг...? Вдруг всё снова, в очередной уже раз, окажется не тем, чем кажется в эту самую минуту?

...Nothing Is As It Seems...

«Как же я устала… Не могу больше…» — Твою мышь! Да потому что вижу я поболее твоего! — вновь обернувшись по сторонам, ураганом зашла Юлька на новый круг. — Не мне чувства глаза застят! Это ты его еще позавчера не видела! А я видела, вот тут – посреди твоей перевернутой вверх тормашками комнаты, между прочим! Когда ты свалила в рассвет на весь день, бросив телефон дома, и никто не знал, где ты и что ты! Лучше б не видела, клянусь, аж самой жить расхотелось в тот момент! — рыжая притихла вдруг, внимательно посмотрела на бледную, как восковая кукла, Ксюшу. — Ксюх, я тебя понимаю и не понимаю одновременно, честное слово! Влюбилась до беспамятства, сама признаешь, что это взаимно, и вот весь этот ужас, этот бред весь в твоей голове! Просто лишаешь себя человека! Отказываешься от подарка судьбы! Мне бы кто такой подарил! Я бы удавила любого посягнувшего, не мешкая ни секунды! — Завтра свадь… — А ты не думай про завтра! Что ты зациклилась-то на ней? — казалось, еще чуть-чуть, и из ушей Комиссаровой повалит пар, а терпение – лопнет, как перекачанный шарик. — О будущем думай! На перспективу, Ксюх! Разведешься потом, главное не залететь, с детьми-то сложнее! Может, тебе понимание, что ты ему нужна, вообще сил придаст в браке! Может, в этом весь смысл и будет! Может, он… Дверь соседнего люкса открылась: семейная парочка преклонного возраста, сплетя пальцы и тихо посмеиваясь о чем-то, одним им понятном, последовала в сторону лифта, не замечая никого и ничего вокруг себя. Рыжая закрыла рот, скосила на них глаза и выразительно уставилась на Ксюшу: — В общем, иссякла я. Сама решай, читать или нет. А я пошла. Звони, если что, я рядом! Прибегу.

***

От этих и без того истерзанных листов уже совсем ничего не осталось, перед глазами – непроглядная пелена, в голове шумит, в ушах стоит невыносимый звон. И нос снова не дышит – наглухо отёк из-за слёз. В ней, кажется, вообще нет дна – соленая вода неисчерпаема, третьи сутки она откуда-то берётся и изливается наружу водопадами. Буквы превращаются в кляксы. Всё не то, чем кажется... Снова! Он не побоялся окунуться в бездонный омут чужих проблем и переживаний, пробился через толщу «воды» к самой сути, а она – торопилась судить по верхам. И с последствиями поверхностных своих суждений уже третий день не в силах справиться, не может разгрести эти завалы. И не разгребёт. Невозможно поверить, что один человек способен так чувствовать другого, так глубоко смотреть и видеть. Её жизнь ей прямо в лицо двадцать три года кричала, что так не бывает, но листы бумаги доказывают обратное – бывает. Юра разглядел в ней то, что не удавалось разглядеть никому, то, что пока не удалось в полной мере понять о себе ей самой. Каждая строчка останется выжжена в памяти, каждое слово отпечатается чугунным прессом в голове, принеся с собой новую порцию боли и обиды – за себя, за них. «…Я видел в ней жизнь, свет, но если Вы продолжите в том же духе, что и сейчас, огонь погаснет. Давайте начистоту – там уже тлеющие угли вместо огня. Я прошу Вас не лить сверху ведро воды. Я надеюсь донести до Вас одно. Она не счастлива в этой жизни сейчас и не будет счастлива с этим человеком в замужестве. Остро желая не подвести Вас, боясь за Вас, она убивает себя. Я сделал всё, на что был способен и что мог себе позволить, но спасти Вашу дочь может только свобода, отцовское прощение, любовь и понимание; возможность заняться делом, попробовать свои силы в самостоятельном полете». Он – это будто бы она сама, только он. Если родственные души существуют, то её – месяц была рядом. Вела заблудшую за руку. Он словно и правда знает её лучше неё самой, ведь пишет отцу о таких вещах, в которых она не хотела признаваться самой себе, которые, блуждая в потемках, внутри себя лишь осознавала, но до сегодняшнего дня полностью осознать и признать не успела. И сейчас невольно мысленно подписывается под каждым словом, понимая, насколько же это всё в действительности справедливо, точно, насколько всё это – про неё. И, как бы тяжело сейчас не было соглашаться с ним, принимая тем самым собственную неправоту, она всё же соглашается: Юра, видимо, всё-таки прав был, сказав, что признайся он, она бы к нему на километр не подошла. «Ты бы просто закрылась из уязвленного самолюбия, думаю, я сильно тебя тогда задел. Ты бы не приблизилась на расстояние пушечного выстрела, Ксения. Ты бы к себе не подпустила, я бы тебя не узнал, ты бы меня не узнала – и… И не было бы вот этого всего… Никто не мог предположить…» Так бы, наверное, всё же и было бы. Не мог человек, настолько хорошо её изучивший, прощупавший и запомнивший каждую трещинку – наспех заляпанную от чужих глаз замазкой или зияющую, не мог человек, попавший в десять из девяти, не предугадать и тут. Он вряд ли ошибся, он же насквозь её видит, судя по этому письму. Она же и сама сколько раз об этом думала… Думала, как бы себя повела, и не могла дать чёткого ответа себе самой. Вот и Юра – сначала изобразил амнезию просто на всякий случай, опираясь банально на логику, а позже пригляделся повнимательнее, уверился в собственных предположениях и оставил легенду жить. Тысяча его веских причин молчать и пытаться держать дистанцию до последнего… Те, что касаются лично её, а не его самого… Спрятаны между строк на трёх листах. В основе их – желание всё-таки попытаться заслужить доверие, которого он лишился в первую же их встречу, а заслужив, успеть понять её, успеть убедить иначе взглянуть на свою жизнь, успеть помочь; в основе их – страх принести новую боль, сломить, нанести вред её семье. «Меньше всего я хотел причинить тебе боль». «…Сделал всё, что мог себе позволить». Чем на заботу ответила Ксюша? Судом по верхам. Лишила его возможности объясниться, заткнула уши, не желая принимать действительность такой, какая она есть, отказавшись брать вину за ускользнувшее счастье на себя. Удобнее обвинить во всех своих бедах кого-то другого, Юлька права… Права во всем. . . . 12:02 От кого: Ваня: Отличный мальчишник был, ты даже не поинтересовалась. Может быть, я все-таки сейчас приеду? Ты где? «Нет!» Гаджет в руках трясется со страшной силой, грозясь в любую секунду из них выпасть и разбиться о паркет. 12:05 Кому: Ваня: Не надо! Я же сказала, что весь день ужасно занята! Я в городе! Должна всё за сегодня успеть! «Какое счастье, что я отключила ему геопозицию!» 12:07 От кого: Ваня: Когда будешь дома? Не кричи! Одни восклицательные знаки! «Господи… Отстань!» 12:09 Кому: Ваня: Ближе к 11 вечера. Потому что я и так нервничаю. Нам нужно выспаться. . . . 12:15 12:20 12:28 12:29 12:30 12:34 12:36 12:40 Разрешить себе сойти с ума! Достать из шкафа свадебное платье и искромсать его в мелкие лоскуты! Пустить под ножницы белье и чулки, уничтожить приготовленные к торжеству украшения и маленький клатч. В своих безумных мечтах… А в реальности… Листы перед глазами, в голове впервые за долгие годы кристальная ясность, и бег стрелок – неумолим: ровно шесть часов – и самолет оторвется от земли, унесёт его за Атлантику. Ровно шесть часов – и жизнь приведет в исполнение вынесенный ими самим же себе приговор – разведет по разные края Земного шара, оградит друг от друга тысячами километров, событиями, затянет в свой круговорот, завертит. Память подведёт и сотрет их мгновения, черты лиц, чувства. Время безжалостно к живым. Пройти такой путь, чтобы в результате признать поражение, согласиться, что все её усилия, все его усилия, вся их борьба – с собой, с обстоятельствами, с самой жизнью, – всё оказалось напрасно. Всё – было напрасно. Шесть часов – и самолёт взлетит. Он в небо, она в море. Всё… «И ты меня прости» Стрелки бегут и каждая минута – на вес золота; нет, каждая не имеет цены. Смиренно отсчитывать их, бессильно наблюдая за тем, как он уходит из её жизни, молчать дальше? У неё не осталось вопросов к нему, остались лишь к себе. Когда она перестанет быть такой балдой, начнет сама видеть очевидное? Когда переступит, наконец, через собственную гордость? Всё не могло быть напрасно, всё в этом мире – для чего-то, хоть иногда так трудно бывает понять, для чего же конкретно, какой именно урок преподает тебе жизнь. Не нужно ей море, ей нужно небо – вместе. Когда-нибудь… Но как он о этом узнает, если она, не в силах перешагнуть через себя, хранит упрямое молчание? Чтобы подняться к небу, надо поверить, что ты и впрямь на это способен; надо почувствовать за спиной крылья и совершить хотя бы несколько попыток взлететь. Она, одолеваемая собственными страхами, не доверяющая собственным только-только проклюнувшимся крыльям, не сделала ни одной. Она за это небо не боролась, предпочитая плыть по течению своего моря. Время тоже плыло, летело, не оценённое по достоинству, и в конце концов истекло. И его, времени – дней, часов, минут – больше нет. И сейчас всё, что она может, всё, что осталось ей, если она всё-таки хочет когда-нибудь неба – сказать об этом, дать понять, что она отбросила страхи и готова попробовать взлететь... Пообещать себе и ему, что они встретятся снова! Что она вырвется из своей клетки на свободу. Попросить её дождаться и хранить в душе веру, что он дождётся... Иногда и пообещать – уже немало. А вера, надежда – это вообще всё. Без них за спиной не проклюнутся и не окрепнут крылья. «Хватит медлить!» Смартфон в руке ходит ходуном пуще прежнего, голова пустая, Ксюша не знает, что будет говорить, это неважно! Услышит голос и все слова сами найдутся! Наверное... 12:45 Исходящий вызов: Юра Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети. 12:45 Исходящий вызов: Юра Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети. 12:46 Исходящий вызов: Юра Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети. . . . Всё-таки сойти с ума. . . . Стук в дверь тихий, ни на чей не похожий. Может, это Юлька пришла её проведать и скребется мышкой? Нужно открыть, потому что она не состоянии больше оставаться один на один со стрелками – секундами, минутами и часами этого дня! Потому что она точно тронется рассудком, уже! Потому что она горит заживо! Но не повезет тому, кто сейчас за этой дверью стоит: его встретит полный безумия и отчаяния взгляд. Ксюша хватается за ручку ослабевшей рукой. Ей нужна помощь! Любая! — Дочь, — на пороге – помятый, ошарашенный растерзанным видом собственного ребенка отец, — давай-ка поговорим.

***

Аэропорт «Шереметьево-II» встречает своих гостей потоком подъезжающих и отъезжающих машин и внушающим стеклянным фасадом, за которым разворачивается настоящая драма. Радость встреч и горечь прощаний, экстаз и душевный упадок прибывающих, отбывающих, встречающих и провожающих; равнодушие на лицах совершающих частые перелеты; механические движения и вымученные улыбки завершающего смену, уставшего персонала; воодушевление бортпроводников и пилотов; суета, беготня, багаж, стойки регистрации на рейсы, зона контроля. И над всем этим – четко поставленный голос диктора. Муравейник живет – своей отдельной жизнью. Меняет чужие, иногда – навсегда. Кто-то из толпы этих суетящихся людей не вернётся сюда никогда. Думать об этом больно до рези в грудине, думать об этом не хочется, и Юра, настраивая себя на отлёт, вспоминает слова одного мудрого персонажа когда-то любимой книги: «Никогда – это слишком длинное слово». Ксюша её тоже, оказывается, читала. Удивительно... А может и нет. У них всё же достаточно общего. Часы ведут отсчет. Тот мудрый герой очень любил жизнь, любил её мгновения, наделяя каждое из них одному ему понятными высшими смыслами, и не любил часы. Любые. Не любил циферблаты, с чудовищным равнодушием сообщающие о том, как скоротечно время. И сейчас врач понимает его нелюбовь к этим механизмам, как, наверное, никогда раньше. Время – слишком ценная штука, но оно растрачивается впустую, улетает в форточку. И об этом всякий раз, когда на них взглянешь, напоминают часы. Стрелки бегут неумолимо, отсчитывая минуты до конца часа, дня; отсчитывая нашу жизнь. Желая исправить страшные ошибки, мечтаешь перевести их назад лет эдак на пять-семь, но это невозможно, как невозможно и остановить мгновение. Время – безжалостно, беспощадно, и ему на простых смертных в целом и тебя, в частности, откровенно говоря, плевать. В голове речитативом звучит саундтрек к их истории, их отношениям. Строчки всплывают в памяти, одна за одной оседая в сердце, разъедая его ржавчиной, пронизывая насквозь. Каждая из них – горькая правда, со смаком выплюнутая прямо в лицо: этой правде больно смотреть в глаза. …Я потратил время впустую, наблюдая, как ты уходишь. Я всё держал внутри. Ты всё держала внутри. И хотя я старался, как мог, всё было напрасно. То, что раньше так много для меня значило, станет лишь воспоминанием – О времени, когда я делал всё, что было в моих силах*. Всё, что до сих пор так много для него значит, рано или поздно станет лишь воспоминанием о том, как он делал всё, что мог. Всплывёт яркой или потускневшей картинкой перед глазами, кольнет нутро. Всё весомое, всё существенное останется в прошлом, стрелки бегут. Да, он старался, выжимал себя досуха, до дна; да, многого удалось достигнуть, но в итоге всё обратилось прахом. Ведь подаренным ему временем – и именно это она пыталась ему сказать – он распорядился не так, растратил его впустую. А потому какое вообще имеет значение, сколько усилий было приложено, если приложены они были не туда? Как он должен был понять? Когда? Эта песня написана про них. И сегодня звучит на бесконечном повторе в раздробленных, расчленённых, хаотично разбросанных по тёмным, пыльным углам кусочках когда-то цельной души. Нутро съедает липкий, животный страх, вызванный растущей неуверенностью в собственном решении. С каждой новой минутой он становится лишь ощутимее, крепче оплетает душу своими гладкими, тонкими как нить паутины щупальцами, бежит по венам, леденя кровь. Всё, с ним происходящее, происходит, словно в замедленной съемке, весь месяц галопом несущееся время вдруг обратилось в жесточайший slow motion, а затем словно кто-то и вовсе поставил его на паузу. Шутки мозга: конечно, оно идёт себе и идёт, с каждой секундой приближая неизбежное. — Будьте добры Ваш паспорт, пожалуйста, — приветливо произносит девушка за стойкой регистрации, ободряюще улыбаясь молодому человеку с обесцвеченным, словно покрытым тонкой коркой льда лицом, и получает в ответ тяжёлый непонимающий взгляд. Юра плохо воспринимает происходящее вокруг себя. Вроде бы к нему обращаются на родном языке, но он с трудом соображает, чего от него хотят.

«Что? Паспорт?»

Чувствует, что делает что-то не так… Умерщвленный накануне вечером, а утром все же выведенный в режим «авиа» смартфон жжёт ногу через плотную брючную ткань. Врач вырубил его, желая истребить, наконец, в себе это тянущее за все жилы ощущение пустого, никчемного ожидания, что преследует его денно и нощно. Он планировал вообще не включать телефон до покупки новой симки в нью-йоркском аэропорту, но десятичасовой перелет без музыки не выдержит. Звон в ушах усиливается, усиливаются помехи в голове. Остатки воли собираются по крупицам. — Поставьте чемодан на ленту, пожалуйста, — продолжает сотрудница авиакомпании, параллельно внося данные паспорта в компьютер. Она чем-то напоминает ему Ксению: цветом глаз и волос, тембром голоса. Всё – так. Сейчас он всё делает – так! Да, пусть поздно, но он очнулся! Он всё же пытался! Всё, что могло быть – было ей сказано, всё, что могло быть для неё сделано – было сделано. Он пошел войной против себя самого, наступил на собственное горло, он в любом случае не в праве был чего-то от неё ждать, всё случилось именно так, как должно было случиться, как не могло не случиться. Лев остался глух к его воззваниям или и впрямь не видит выхода, свадьба состоится. Чему быть, того не миновать. Юра ненавидит это выражение за сквозящую в нем атмосферу безысходности, но... Бейся не бейся, а всё же иногда люди действительно оказываются заложниками патовых ситуаций. Иногда выхода и правда нет. Рано или поздно он сможет заставить себя принять этот факт. Но осознание, что Ксюша, судя по всему, так ему и не поверила, не поверила в его готовность вырвать её из лап обстоятельств, в готовность ждать не поверила, не поверила в то, что нужна, придавливает к земле многотонным прессом, растаптывает, уничтожает, обращает в пепел и тлен надежду, веру и высшие смыслы. Под ним, над ним, вокруг него, в нём самом – пустая пустота. Вакуум.

«Что я должен был сделать!?»

Всё, что мог, сделал! Больше, чем мог! В состоянии захлёстывающего, прибившего ко дну отчаяния переступил через собственную запретную черту, немыслимо! В попытке её вытащить в буквальном смысле пошел на преступление, отдавая себе при этом полный отчет в том, чем это предложение в случае её согласия улететь с ним может обернуться для её семьи. Перешагнул через себя, через собственные пределы, разломал внутри все столпы до основания, камня на камне не оставил, в пыль там всё обратил! А в ответ – «Прости». Ожидаемо, черт возьми! Как же иначе!? Надежды и так не было никакой, он был готов, пытался подготовиться! Но – спустя почти сутки глухого, и, кто знает, возможно, уже равнодушного молчания? «Прости» – и всё? И снова за свои баррикады, да, Ксения? Как это трактовать? Неужели от ненависти до любви и обратно и правда всего шаг? Не всем такое по силам. Ему, как прямо сейчас показывает жизнь, точно не по зубам. Врач не имеет ни малейшего представления, не понимает, искренним ли было сожаление в её «Прости», или сообщение это нужно было лишь для того, чтобы поставить жирную точку. Точкой оно стало в любом случае. Жаль, что он не слышал голоса, а видел лишь набор бездушных букв. В голосе – всё... Шуршание принтера сообщает Юре о том, что билет выпущен. Спустя секунду документ вложен между страницами паспорта и возвращен мрачному владельцу, а чемодан, вес которого, как выяснилось, не дотягивает и до пятнадцати килограмм, – какая ценная информация! – уезжает по ленте в багажное отделение. — Приятного полета, — снова улыбается девушка и добавляет зачем-то уже гораздо тише: — Не переживайте, всё будет хорошо! Думает, наверное, что он до чёртиков летать боится.

«В другой жизни…»

. . . Серый, переминаясь в стороне с ноги на ногу, терпеливо ждет, когда друг закончит с возней на стойке регистрации. Отказывается признавать, что вот сейчас – всё. Что на часах уже 16:05, еще пять-десять минут – и Юра скроется в коридоре из стекла, пройдет паспортный контроль, обернется на прощание, а может и нет, мелькнет спиной и исчезнет. Что, и это до дрожи больно осознавать, они вряд ли когда-нибудь снова встретятся. Может, разок, если вдруг один решит метнуться к другому в отпуск. Да и то… У Юрца здесь совсем никого не осталось, ему здесь делать нечего. В носу неприятно щиплет, щекочет, грудь наливается свинцовой тяжестью; перекрывающий пути воздуху ком подступает к горлу, и брови хмурятся, хмурятся, разрезая лоб складками. Навсегда Сергей ещё никого из живых не провожал. Нет, провожал, конечно, но то были не близкие. Близкие – это ведь совсем другое! Ты словно часть сердца от себя отрываешь и отдаешь тому, кто тебя покидает. Электронная почта, социальные сети, видеозвонки – фигня это всё, бутафория, не сравнимая с присутствием рядом. Не будет больше посиделок на кухне, разговоров за жизнь, совместного отдыха, прыжков на бандже в пропасть на спор, теплых объятий, энергии момента, футбольных матчей, клубов – хотя, что касается последнего, Юрец не фанат, так, за компанию. Некому будет выговориться – он только с ним себе мог такое позволить в определенной атмосфере: со школьной скамьи повелось, что все Серёгины секреты доставались соседу по парте. Всё, что ему осталось на память от Юры – цифровые фотки, винил и проигрыватель, которые тот отдал, ни минуты не раздумывая. И тысячи прожитых вместе мгновений. Их общее, их одно на двоих, споткнувшись о порог новой жизни, осталось в прошлом. А будущее их – FaceTime. Люди – эгоисты. Отпуская кого-то куда бы то ни было, они думают о том, как плохо им придётся без этого человека. А следовало бы думать о том, что лучше для уходящего в новую жизнь. Серега Юру не поймет, он по-прежнему убежден, что не в Штатах счастье, но глядя на хмурое лицо врача сейчас, на его потерянный, выцветший вид, хочет верить, что все же в Штатах. Пусть хоть там его найдет, если здесь не сложилось. Всё успокоится, заживет, забудется, перемолется. Учеба затянет. Серый чувствует, что совсем расквасился. Нужно взять себя в руки – его кислая физиономия Юрцу совершенно ни к чему, и так вон сам не свой. Возвращается со стойки к месту, где они разминулись, а у самого взгляд по лицам блуждает, словно ищет кого-то. Ясно, кого. Нет тут её и не может быть, сам же сказал. И все равно – надеется. Надежда умирает последней – это про Юру, кому, как не Серёге знать. «Может, надо было всё же написать ей? Зря послушал!» Подошел, наконец, и замер в полуметре, внимательно вглядываясь в глаза. Слова ни к чему, Сергей уверен, что всё, что он хотел бы сказать, Юра прямо сейчас читает с лица. Так можно бесконечно долго стоять, не желая друг друга отпускать, но время пришло – пора. — Ну что? Долгие проводы – лишние слезы, — протягивая руку для прощального рукопожатия, бормочет врач, и в этот момент Серому кажется, что земля под ногами разверзлась. — Дальше не провожай, я сам. Что? Рукопожатие? Какое тут, к черту, рукопожатие!? Его сейчас разорвёт! Не в силах сдерживать эмоции, Сережа, притягивая друга к себе за протянутую кисть, хлопает свободной ладонью по лопатке. Исходящего от Юры напряжения, кажется, хватило бы на весь аэропорт целиком. Если бы эту энергию можно было освободить, тут бы все полегли, все – живых бы не осталось. Такая концентрация на одного человека – это за гранью. В ухе – его глухая ухмылка. — Береги себя там, — а в голову, как назло, больше ничего и не идет. Что еще сказать в такой момент? — Надоест всё – ты знаешь, что здесь тебя ждут. Я – точно.

«Ты – точно»

— Спасибо тебе за всё, Серый. Вообще за всё, — разрывает Юра объятия чуть погодя. — За то, что ты такой у меня есть. Бывай... Освоюсь и жду в гости. — Тогда пока, что ли? — не верится, что всё. Вот она – та самая минута. Время пришло! Оно всегда – приходит! Сука! Кажется, кто-то сегодня напьется на своей кухне в гордом одиночестве – в дым, в стельку, в дупель, вусмерть; позвонит этой дуре и скажет ей всё, что думает, выскажется насчет этого её «игрался». И спросит заодно, как она смогла вот так легко отпустить. Попросит лайфхак на будущее. — Пока... — крепко сжимая ладонь, произносит врач. — Счастливо оставаться. — Мягкой посадки. Иди… Последний взгляд, последняя кривая усмешка, ладонь выскальзывает – и спустя мгновение Юра уже удаляется с перекинутой через плечо сумкой. Плечи расправлены, спина прямая, подборок поднят, но вокруг него – черная аура боли, настолько густая, что, кажется, можно потрогать, почувствовать её на подушечках пальцев. Еще пара секунд – и скроется из виду, свернет в зону паспортного контроля, растворится в толпе за стеклом. Сергей глядит ему в спину, провожает взглядом и, цепляясь за ускользающую возможность посмотреть на это лицо еще разок, все же окрикивает: — Юрец? Юра оборачивается у самого прохода. — Будь на связи! — Как самолет сядет. Куплю симку и наберу.

***

Таможня и зона личного досмотра пройдены в каком-то тумане; ручная кладь на плече, паспорт и посадочный талон в руке, чемодан в багаже. Пассажиры рейса, которым он летит, давно на борту. Все давно на борту. А он здесь – у прозрачной стены: следит за каплями дождя, мажущими по стеклу, смотрит на взлетное поле и не верит, что и впрямь собирается это сделать, что собирается пройти в самолет, занять свое место, позволить всему закончиться. Сердце возомнило себя бессмертным: шарашит, кажется, все двести в минуту. Ожидание вылета – отдельная пытка, которую Юра с трудом вынес. Не помог приконченный в баре стакан виски, не помогли попытки выровнять дыхание, не помогло самоубеждение: не существует для него сегодня никакого способа избавиться от достигшей своего апогея внутренней паники. — Внимание! Заканчивается посадка на рейс SU102 авиакомпании «Аэрофлот» до Нью-Йорка. Отправление рейса в 18-40. Опаздывающие пассажиры, пожалуйста, немедленно пройдите на посадку, выход A-29. — Attention, please! This is a final boarding call for the Aeroflot flight SU102 to New York due to leave at eighteen-forty. All remaining passengers please proceed immediately to boarding at gate A-29. Опаздывающие пассажиры – это, конечно, про него, про кого же еще? Это он – медлит; он выстаивает у стеклянной стены поодаль от ворот, руки за спиной; он нервирует бортпроводников, тянет время, размышляя, что делает не так в своей жизни, где оступается, где ошибается. Действительно ли в этом побеге – единственное спасение? Чего он не разглядел? До чего не додумался? Что должен был ей сказать, чтобы она поверила? Чтобы ответила по-человечески? Чтобы сейчас, в этот самый момент, по крайней мере, не чувствовать себя настолько паршиво, настолько пусто и безнадежно; настолько лишним в её жизни и никчемным – в собственной?

«...Она не поверила. Всё было напрасно. Выбора нет»

18:24 Но чутьё подсказывает, нашептывает другое: ничего конкретного, опять какую-то невнятную муть про совершаемую ошибку. Бред всё это – выбора нет, ошибки нет! Все эти нашептывания звучат, как чушь собачья, но меж тем скользкий страх сковал нутро, уже оплел внутренности, заставил оцепенеть мозг; вынуждает врача согласиться, расписаться в собственной беспомощности. Кровь встала в венах оледеневшей рекой. Если ошибки нет, почему настолько тревожно? Интуиция? Ему бы отсюда вон! Прислушайся да услышишь... Глухие вопли нутра. Душа яростно протестует против принятого решения, кричит, что не нужны ему никакие Штаты, что не принесет ему счастья самая блестящая карьера, самый успешный успех, но в восьми тысячах километрах от неё. Умоляет развернуться и бежать прочь – через все кордоны. А в голове совсем иное – в голове мантра, в голове уговоры: «Всё забудется, станет воспоминанием. Ты знаешь её всего месяц, всё скоро пройдет». Его аналитический ум требует перестать слушать сердце и не дурить. Ведь там, где заканчивается одно, непременно начинается другое. Как сказал один умник: «Конец свиньи – это начало колбасы». Юре не до шуток. Совсем. Девушка в форме авиакомпании, что сверлит его спину взглядом уже битые десять минут, не выдерживает и срывается со стойки у ворот в его направлении. Преодолевает двадцать метров за пять секунд. — Прошу прощения, Ваша фамилия – Симонов?

«Нет»

Юра не хочет отвечать на вопрос. Нет, он не Симонов, они ошиблись, Юра – вовсе не он. Но из паспорта в его руке выглядывает корешок билета, сообщающий пристально разглядывающей его сотруднице авиалиний, что перед ней некто Yurii Sim… Пути к отступлению перекрыты, серо-зеленые глаза смотрят испытующе. И врач неуверенно, с неохотой кивает. — Тогда пройдите, пожалуйста, на борт, — её голос звучит откровенно нервозно. — Мы закончили посадку и готовимся к вылету. — Да, минуту… — бормочет он, тяжело опускаясь в ближайшее кресло в поисках опоры. — Минуту.

«Что я должен был сделать?»

— Вам плохо? — в вопросе проскальзывают нотки беспокойства: то ли от того, в каком их пассажир сейчас полетит состоянии, то ли от того, что он-таки задерживает вылет. Юра отрицательно качает головой: — Иду. Ноги к полу приросли, мышцы превратились в вату, оцепенели; тело отказывается слушаться – теперь он ищет в себе силы подняться. К горлу подкатывает, мышление спуталось. Сердце рвётся в лоскуты, в душе одна за другой лопаются перетянутые струны, врач ощущает, как искажается восприятие реальности, как адекватность его покидает. Хочется вскочить, сорваться и куда-то бежать! Как обычно это делает она. Никуда он не побежит. Нужно уметь смотреть в холодные глаза суровой действительности, уметь признавать поражения, принимать жизнь такой, какая она есть – со всеми ее вызовами, взлётами и крушениями. После падения в бездну ты или соскребёшь себя с камней, склеишь по кусочкам заново, выкарабкаешься и пойдешь дальше, или останешься там навечно. Или ты­, или тебя. Пройденный много лет назад урок Юра усвоил хорошо. Сумеречный взгляд в последний раз скользит вдоль коридора Duty Free, по столикам кафе, по креслам зала ожидания, по оживленной толпе у соседних ворот; останавливается на взлетно-посадочной полосе и выстроившихся в очередь, выруливающих «боингах». Уши прислушиваются к гомону голосов, к родной речи. Пальцы тянутся к болтающимся на шее наушникам, к кнопке play. Совсем немного – и всё изменится. Мир не рухнет, небо не упадет на землю, конец света не наступит. Никто не умрёт. Начнется новая жизнь. В этой стране его больше ничего не держит.

«Что я должен был сделать?»

***

Первого числа ненавистного месяца

Мои демоны взбесятся,

Твои демоны взбесятся.

Друг без друга нам лучше повеситься,

Выйти в окно и без лестницы

Спрыгнуть в туман.

И я держусь еле-еле,

Я разбит и потерян.

В моем чертовом теле не осталось меня.

Нам бы встречу в апреле и не в этом отеле,

Но на самом-то деле –

Это самообман.

Но я скоро исчезну,

Утону, кану в бездну.

На прощанье свободу мне пообещай.

Это все бесполезно, да и я не железный,

К черту эту помпезность,

Прощай.

***

18:31 Исходящий вызов: Юра Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети 18:31 Исходящий вызов: Юра Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети 18:32 Исходящий вызов: Юра Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети «Включи же телефон, чёрт возьми!!! Где ты!? Включи!!!» Без толку! Всё на бешеной скорости несётся в тартараты! Ксюша снова бежит. И снова, как это всегда бывает, когда она бежит, неважно, куда и почему, её действия бездумны, а в голове полный хаос, разброд и шатания. Сколько за несколько часов уже дел натворила, не сосчитать. Какое-то безумие! Умопомрачение! Это не с ней происходит! Она не уверена в себе: телефон отключен, и это пугает девушку просто до чертиков. Не уверена в том, что успеет. Не уверена, что он за эти дни не перегорел, что не проклял её – его упорное нежелание кого-либо слышать до панической атаки, до истерики доводит! Не уверена, что справится со сложностями и вызовами, которые непременно в ближайшем будущем обрушит на неё жизнь. Но времени на размышления, на то, чтобы остановиться, успокоиться и всё еще раз взвесить, у неё нет – абсолютно, у неё в запасе всего несколько минут. Секунд! В висках безостановочно стучат отбойные молотки! А вдруг это действительно, и впрямь – конец? Вдруг она уже опоздала? Можно ли опоздать, когда речь идет о чувствах? Может ли всё сегодня оборваться, не успев начаться? «И ты меня прости». Нет... Нет! Да.

***

Дождик моросит. В такую угрюмую погоду всё выглядит одинаково серым: длинный стеклянный фасад «Шереметьево-II», небо, лётное поле и самолеты слились в одно огромное пятно дымчатых оттенков. Юра смотрит на эту картину сквозь ресницы, отвернувшись от всего мира, ментально оградившись от него высоченной стеной. Не пытаясь различить нюансы. Всё, с ним сейчас происходящее, происходит в какой-то другой реальности: сумка убрана на багажную полку, ремень безопасности пристегнут, спинка кресла приведена в вертикальное положение. В этой, уже совершенно иной, реальности сквозь набирающий силу хард-рок в наушниках пробивается голос капитана воздушного судна. «Добрый вечер, дамы и господа! Говорит командир корабля. От имени всего экипажа авиакомпании «Аэрофлот» приветствую вас на борту нашего самолета. Наш рейс выполняется по маршруту «Москва – Нью-Йорк», время в пути составит десять часов десять минут. Желаем приятного полета». Стрелки продолжают равнодушно сжирать секунды, определяя, наконец, его будущее, а далёкий голос бесстрастно рапортует: «Дамы и господа, говорит командир корабля. Мы получили разрешение на взлет. Прошу вас оставаться на своих местах с застегнутыми ремнями безопасности до выключения световых табло. Благодарю за внимание». Жизнь тридцать лет пыталась врачу доказать, что иногда выхода попросту нет. Там, над городским смогом, над толстым, тяжелым, сотканном из туч одеялом, – прозрачное, мирное небо. Вот где не бывает дождей и суеты, вот где время замедляется, а заботы и проблемы кажутся очень далёкими. Оказываясь высоко над облаками, ощущаешь себя парящим где-то между старым и новым. Выхода, может, и нет, но выбор – он есть всегда, и Юра снова его сделал – отчетливо осознавая последствия, кристально ясно видя исход. И слетевшее с катушек, словно бы бессмертное сердце, закончив свое трёхдневное безумное соло на барабанах, забилось, наконец, ровно.

***

18:45 Абсолютно пустая стойка у ворот А-29, погасшее табло и закрытый выход к «рукаву» сообщают запыхавшейся девушке о том, что она опоздала: прямо сейчас рейс SU102 «Москва – Нью-Йорк» готовится к взлёту, заняв свое место в длинной очереди из самолетов на взлетно-посадочной полосе. Несколько минут – и, взяв разгон, взмахнув серебристым крылом на прощание, лайнер поднимется в небо, унесёт его за тысячи и тысячи километров, в другой мир. Лоб покрылся холодной, противной испариной, волосы липнут к коже; небольшой чемоданчик на колесиках в правой руке кажется неподъемной ношей, хотя пока она бежала – не ощущая времени, преодолевая одну очередь за другой, один кордон за другим, расталкивая и врезаясь в людей на последнем рубеже, не соображая вообще ничего, вообще! – совсем не чувствовала его вес. Паспорт с вложенным в него билетом и американской визой, открытой еще со времен путешествия в Лос-Анджелес с её бывшим будущим мужем, выскальзывая из мгновенно ослабевших пальцев, падает на пол, но Ксюша этого даже не замечает: она – там, на взлетно-посадочной, в том самолете. С ним. . . Девушка решилась на это безумие без раздумий; рванула из этих стен вон, стоило лишь осознанию, что она – свободна, настигнуть её! Безрассудно, стремительно сорвалась в никуда – стоило лишь папе, доведшему её своими признаниями до очередной внутренней истерики, завершить свой двадцатиминутный душераздирающий монолог о том, насколько же он сожалеет о собственной глухоте и слепоте. Стоило ей лишь понять, что он отпускает её в новую жизнь: — За меня не волнуйся, дочь, прорвёмся, я всё решу, даже не сомневайся. Больше эта семья нас не побеспокоит. А если врач твой тебе вдруг надоест, возвращайся. Ритку я только что уволил, новую найду, дам тебе попробовать силы замом, всему научишься. Прости меня, дурака старого… Совсем слепой стал, если б не Юрец, и не прозрел бы. Помялся немного, вглядываясь в своего совсем ничего не понимающего, как воды в рот набравшего, перепуганного, ошалевшего ребенка, залез в карман и протянул кусок пластика: — Да, дочь, вот это ему верни. Скажи, мне чужого не надо. Заработал честно, претензий нет. Да и лишними вам там точно не будут. Каша-мала в голове, всё это слишком смахивает на белую горячку, подкравшуюся к ней внезапно, напавшую без предупреждения! Она бредит... Это стадия агонии... «Я всё решу...», …«не побеспокоит»…, …«врач твой»…, …«возвращайся»... «Прости». Карта? Отказался от денег? Почему? «Вам... там...» «Нам...? Где...?» Тягучие минуты на осознание и – она летит спущенной с натянутой тетивы стрелой! Жизнь дала им третий шанс! Третий! Шанс, которого просто не могло быть, который Юра из когтистых лап судьбы в жестокой схватке за чужую свободу выдрал! Упустить и его, последний? Она этого не допустит! Всё, наконец, в её руках! «Я успею!» Ксюша как в бреду бросала в чемодан, что под руку попало; не в состоянии унять внутреннюю трясучку, покупала билет на рейс на первом же попавшемся сайте, бронировала первый же предложенный «Букингом» нью-йоркский отель; в тумане прощалась с папой, прижимаясь к нему крепко-крепко и плача уже без остановки; и куда как сдержаннее – с матерью, которая в последние минуты влетела в её люкс и была остановлена одним папиным взглядом; продиралась с личным водителем отца сквозь огромные вечерние пробки на МКАД и всё это время безуспешно пыталась дозвониться. Добралась. Лавировала в гудящей хаотичной толпе, умоляла людей в очередях пропустить её вперед, летела сквозь зоны аэропорта фактически вслепую, а в голове всё это время лишь: «Я успею!», и ничего более. Она сядет на этот рейс! Сядет – и он будет там! Она найдет его среди двух с лишним сотен пассажиров, достанет из сумки медведя и скажет: «Мы с медведем посоветовались и решили, что хотим в Нью-Йорк. С тобой». Скажет: «Прости, что не поверила, я такая балда!». Много чего скажет ему! . . Летела ветром, чтобы сейчас стоять и провожать самолет. У Ксюши есть адрес в Нью-Йорке, он же сам прислал, она может купить еще один билет и вылететь следующим рейсом через день или два, но… Такое ощущение, что кто-то сверху просто тыкает её носом в очевидное, показывая: не судьба. «Не судьба вам вместе быть». Словно кто-то шепчет ей: «Не гонись за ним, не надо – не догонишь. Его время сойти с твоей лодки на берег пришло – отпусти, так бывает. Он сделал для тебя всё, что ему было предначертано сделать, подарил тебе долгожданную свободу, на этом его роль в твоей жизни окончена. Отпусти». Ксюша не хочет верить в знаки Вселенной, ведь он же боролся, отказываясь принимать, казалось бы, неизбежное, и всё-таки выиграл свою борьбу, сам об этом не подозревая. Но сегодня Вселенная не дала ей до него дозвониться, не позволила успеть на его самолет. Сообщает ей что-то… «Ну почему? Почему!?» Отчаяние вновь захлёстывает, безжалостно топит, не дает сделать глоток воздуха; плотная пелена опять застилает глаза. — «Почему!?!?» — Просто ответьте ей кто-нибудь! Кто-нибудь... Не слышит ответа. Жизни угодно было поступить с ними так. Что теперь? Куда теперь? Не знает. Домой нельзя – пути назад нет, она не вернётся туда, где всё напоминает о нём. О прошлом. О том, что с ними было. Тогда куда? Спрячется. Снимет номер в отеле на тихой улице, растворится в городской толпе, сольется с ней, обезличит себя... А потом...? Дальше – что? Хорошо подумает и, может быть, начнет заново здесь. А может быть, сорвётся в Штаты и будь, что будет… Не знает. Короткие гудки в трубке – его ей «Прощай». Какие Штаты? Он всё сказал... Вокруг неё там и здесь – счастливый смех предвкушения, детский гомон; люди едят, совершают покупки, катят свои чемоданы, скучают в терпеливом ожидании вылета. Она ищет угол, в который можно забиться. Затуманенный взгляд с трудом различает пространство и лица, скользит по кафе и витринам магазинов, по зонам ожидания – кругом суета, и лишь здесь, у ворот А-29, рядом с которыми она ни минуты больше не желает находиться, пусто. В дальнем ряду, в кресле у стеклянной стены – человек, но ей он не помешает: уронил голову, слился с интерьером и ничем не обозначает своё здесь присутствие. «Опоздал, наверное, бедняга… Товарищ по несчастью. А наушники у него такие же, как у…» Точь-в-точь… Наушники… Как у... . . . Шаг. Два. Еще три. И ноги подкашиваются, не несут. Она не может оторвать от одинокой ссутулившейся фигуры взгляд, не видит ничего и никого вокруг себя, не чувствует, не понимает; звуки исчезли, пространство размылось, а сердце методично пробивает грудную клетку ударами отбойного молотка, гулким эхом отдаваясь в ушах. С каждым новым ударом, с каждым преодоленным метром внутренняя дрожь бьет сильнее, внутренности скручивает всё безжалостнее, ей кажется, сейчас она рухнет на полпути к своей цели. Шаг. Два. Еще три. Время вдруг вспомнило, что оно – вечность. И застыло. Не двигается. Взъерошенные волосы, Ксюша точно знает, какие они на ощупь… Серая толстовка, в кармане которой прятался мокрый, пропахший хлоркой Дарси… Наушники, которые он отдал ей в первый же день, а потом отвез в магазин и купил точно такие, только коричневые… Белые часы на запястье упёршейся в лоб руки… Длинные пальцы... Всё вокруг – в вуали, в завесе, а в фокусе – единственный человек. Ей мерещится. Это наваждение. Просто мираж. Шаг. Два. Еще три. Подошла вплотную, стоит и трясется, и страшно коснуться пальцами воздуха; скользит по нему взглядом, рассматривая от макушки до кед, а он за это время, кажется, ни разу не вдохнул и не выдохнул. Замер памятником всем пропустившим свой рейс. У ног валяется сумка, прямо на сумке – телефон и паспорт с торчащим из него билетом. Yurii Sim… Буквы расплываются перед глазами вслед за давно расплывшимися лицами, рядами стульев, витринами магазинов и кафе. От него пахнет деревом, травой, но больше всего – болью. Дрожащие пальцы тянутся, ложатся на плечо и ощущают под подушечками напряженные мышцы. Касание осязаемо – это не мираж, не голограмма, не плод воображения её изнурённого мозга, выжатого до дна нутра: в это плечо три дня назад она впивалась зубами. Всё – по-настоящему, происходит с ней здесь, прямо сейчас. — Я не лечу, — раздается в ответ глухой, хриплый голос. Его голос. Родной. Даже головы не поднял... Не опоздал. Остался здесь. Возможно, перечеркав этим решением всё, к чему так долго шёл. Ей страшно разрешить себе даже на секунду поверить, что причиной тому – она. Верится. «Я тут…» Соскальзывая с плеча, онемевшие пальцы устремляются в свободно висящую кисть, чтобы немедля сплестись с его, согреться и согреть, чтобы безмолвно прокричать: «Я тут!». Опускаясь на корточки, девушка ждет встречи с глазами цвета набежавших на ясное небо грозовых туч – она точно знает, каков именно в этот момент их оттенок. Десять минут назад, провожая самолет и невольно вспоминая его последний взгляд, она думала, что больше в них не заглянет. Она истосковалась за эти три дня на вечность вперед и до сих пор полностью не осознает, что это не сон, что вокруг «Шереметьево-II», что прямо сейчас в облака взлетает рейс «Москва – Нью-Йорк», а он – перед ней. Она готова была полностью изменить всю свою жизнь ради возможности быть рядом, а он – уже изменил свою. Значение имеет абсолютно всё, каждый вдох, взгляд, слово и действие. Каждое событие в этой жизни тянет за собой череду других. Встречи не случайны, не случайны расставания. Иногда одна встреча переворачивает сознание с ног на голову, иногда только неизбежность расставания может заставить осознать всю значимость человека в твоей жизни. Иногда приходится пройти все круги ада, чтобы смочь в полной мере почувствовать счастье единственного мгновения. Чтобы понять, как ценно дыхание, каждый взгляд родных глаз, каждый удар соседнего сердца. Пройти все круги, чтобы выучить единственный урок: любовь стоит того, чтобы бороться за неё, пока дышишь. Счастье – держать за руку. Счастье – один на двоих воздух. Счастье – осознавать свою нужность. Счастье – чувствовать, как ввысь взмывает душа. Счастье – в свободе. Счастье – быть. Что еще надо? И прямо сейчас, глядя на то, как Юра приподнимает голову, размыкает веки, медленно сдвигает наушники и мутным взглядом смотрит на неё сквозь ресницы, вытряхивая себя из состояния транса в эту реальность, в ошеломлении её осознавая; прямо сейчас, доставая из сумки медведя, прямо сейчас, вглядываясь в любимые глаза, она – счастлива. Безоговорочно, безгранично! — Мы с медведем опоздали на твой рейс. Юр, представляешь? Это судьба.