Наваждение

На заднем сидении такси, что продирается сейчас на Сокол сквозь вечерние московские пробки, двое, но водителю в зеркало заднего вида кажется, эти двое – одно. Наблюдать такое ему пока не доводилось ни в жизни, ни в кино: там, сзади, тихо-тихо; молодой мужчина, уткнувшись носом в облако каштановых волос, крепко прижимает к сердцу девушку, а та обвила его за талию руками, положила голову на грудь. Весь час – ни шороха, ни звука, половина сидения свободна, глаза у обоих закрыты, пятна вечерних огней мелькают по лицам, высвечивая её мокрые щеки, его растрёпанные чувства, и вновь погружают пару в темноту. Опять мелькают, показывают и прячут от чужих глаз то, что им, вообще-то, видеть не положено. Переплетение тел. Разговор душ. Единение и безоговорочное принятие. Подглядывать нехорошо, но водитель, пораженный картиной в самое своё давно очерствевшее сердце, то и дело возвращается к молодым людям – взглядом и мыслями. «Вот это я понимаю, а не вот это вот всё, — думает он, на автомате включая поворотник и занимая правый ряд. — Соскучились как, надо же! Надолго их жизнь разлучала, интересно?». Ему невдомёк, что жизнь пыталась разлучить их навсегда. Что они не виделись два дня, но для обоих дни эти растянулись на вечность. Что они друг с другом уже попрощались. Он понятия не имеет, что каждый из них пережил, через что прошел, не знает об их борьбе с безысходностью, с неизбежностью, с собой. Не ведает, насколько высоки были их ставки, на что именно каждый из них обменял сейчас этот, совсем особенный, не имеющий цены момент. Необходимость. Они друг другу необходимы. Не просто нужны, нет – необходимы. Всё, что вокруг, всё, что «до» – стёрто ластиком, слизано накатившей на прибрежный песок волной, и души успокаиваются, ощущая, что нашли, наконец, друг друга. Так оба чувствуют сейчас, в эти секунды, так будут чувствовать еще какое-то время – неделю, месяц, год, а может и жизнь. Серый мир набирает краски, готовясь взорваться изобилием цветов, тонов, оттенков, мельчайших нюансов; заиграть солнечными бликами, отсветами, другой музыкой; наполниться новыми смыслами, открыться каждому заново – иной стороной. Они – пока еще – об этом не знают, но каждый согласен: всё правильно, лишь так – правильно, остальное со скоростью света погружается и тонет во тьме, обращается трухой, теряет прежний вес, какое-либо значение. Весь мир теперь сконцентрирован вокруг того, кто рядом: того, кого выбрал ты, того, кто выбрал тебя. Этот человек и есть твой мир. Так действует обезоруживающая, окрыляющая влюблённость. А любовь уже стоит у порога. Всё в непроницаемой дымке, всё – словно в тяжелом молочном тумане; всё происходящее до сих пор похоже на сон, на галлюцинацию, на побочный эффект от передоза анксиолитиков. В глазах по-прежнему двоится, в голове помехи, в ушах звенит; бедное, истерзанное сердце, вновь вдарившее все двести в момент, когда Юра её там, в аэропорту, почувствовал, спустя полтора часа не желает сбавлять обороты и рвёт грудную клетку на части, выламывает прутья рёбер, остервенело пробивая себе путь на свободу. Он не верит, что она – рядом, тут, прямо в его руках. Сейчас. И завтра. И послезавтра. И, кажется, даже через неделю. Она – его. Нет, он всё еще не верит, потому что этого – Просто. Не может. Быть. Потому как так – не бывает. Потому что он уже её потерял. Потому что за секунду до ощущал себя вычеркнутым ею из своей жизни, а свою собственную жизнь считал… Не конченной, нет. Собственными руками разрушенной до основания. Потому что за мгновение до нащупывал в себе остатки сил, чтобы строить её заново кирпичик за кирпичиком. Отсидевшись в темной норе, зализав нанесенные непобедимым противником раны, пробовать выйти на новый бой. Других смыслов для себя Юра больше не видел, все другие – оказались миражами в пустыне. Ощущение бархата кожи, тепла пальцев в собственной холодной ладони, запаха моря и солнца в ноздрях, ощущение её присутствия в сантиметрах говорило ему только о том, что крыша все-таки отъехала. И глаза Юра открывал лишь для того, чтобы в этом окончательно убедиться. Убедился. Она – что солнечный удар в дождливый, ненастный день – невозможна здесь, сейчас в принципе. Она – головокружение, шум в ушах, «мошки» перед глазами; учащение пульса и дыхания, резкая слабость, бредовые мысли, видение, галлюцинации; она – наваждение с огромными карими омутами, в глубине которых ему чудится далёкий манящий свет. И это не лечится. Её тепло, её руки, её запах, её шепот, её губы обещают одно из двух. Исцеление. Или дурку. Потому как он так и не верит ни через минуту, ни через две, ни через пять, ни через час. Всё слишком похоже на агонию; слишком, чересчур хорошо для правды. Невозможно! Не верит, а между тем, где-то там, над ними, существует нечто, и это нечто пригвоздило его к креслу, а ей – не дало сесть в самолет. . . На заднем сидении такси после шумного, гомонящего, искусственно освещенного муравейника – словно в маленькой, темной норе: уютно и, наконец, спокойно. Можно прислушиваться к ней и чуть-чуть – к себе. Ксюша льнёт к нему, как тогда, неделю назад, во дворе, как той ночью; время от времени вздрагивает и сжимает кольцо рук крепче, молчит, и в этом молчании он слышит все до одного ответы – на с её появлением потерявшие всякий смысл и вес вопросы. У них – одна на двоих тишина, и она говорит красноречивее любых слов. Всё-таки исцеление… Он привезет её к себе домой, в опустевшую, по кем-то свыше подстроенному стечению обстоятельств так и не сданную в срок квартиру; ругаясь про себя, справится с верхним замком, разденет и уложит спать; крепче прижмет к себе, укроет от всех невзгод, вновь уткнется носом в волосы, замрёт так – и не уснёт до утра. Страшно закрывать глаза, чтобы открыв их с рассветом, понять: Да – всё-таки дурка… Сердце колотится, счастливое, оно, без всяких уже сомнений, считает себя бессмертным. Пусть! . . Сон приходит мгновенно, стоит лишь положить голову на подушку; стоит лишь, обняв одной рукой, притянуть к себе, ощутить касание лба мягкими губами и, повинуясь всплывшей из, казалось, уже недосягаемых глубин детской привычке, сомкнуть веки.

***

01 августа Еще толком не проснулся, не открыл глаза, но мозг уже работает вовсю, с некоторой опаской прислушиваясь к окружающей обстановке и силясь разобрать, где грёзы, а где жизнь. Она – тут. Потому что, несмотря на приватизированное одеяло, невозможно тепло – внутри. Потому что ровное, безмятежное дыхание щекочет шею, потому что тебя прижимают к себе: ощущаешь вес руки на своей груди, а согнутая нога закинута на твою, заявляя права. Потому что, вдыхая запах её кожи, чувствуешь, как фейерверком эмоций разрывает душу. Под ладонью – бархат, лопатки мерно поднимаются и опускаются. Ни миллиметра свободного пространства между вами. Ты точно всё это чувствуешь, осязаешь, этим дышишь – совершенно точно. И с тобой случается счастье. Мгновенно! Прямо сейчас! Нужен. Наполняешься и переполняешься. Приоткрываешь один глаз и словно сквозь вуаль разглядываешь это чудо – совсем близко: если чуть склонить голову, можно соприкоснуться кончиками носов – и пожелать ей доброго утра, не нарушая сна. Пушистые ресницы подрагивают, на лице детское умиротворение, уголки губ слегка приподняты, прядь волос как обычно ей мешает – и пальцы, потянувшись, чтобы аккуратно заправить её за ухо, ощущают подушечками шёлк. В эти минуты она – совсем другая, ты никогда прежде её такой не видел и не можешь оторвать взгляд. Эфемерное создание от макушки до самых пяток, сокровище, которое подарила тебе жизнь. Да-да. Тебе. Береги, охраняй, исцеляй, не жалей для неё чувств, не заставь её пожалеть. Ни о чём. Никогда. Хочется касаться тут и там, снова и снова убеждаясь, что это всё – правда.

«Пусть поспит…»

Не верится… Впервые за вечность бесконтрольно улыбаешься, а в душе цветет нечто. Большое, нет, необъятное – обещающее новую жизнь. Клянёшься себе, что будешь любить, оберегать, отдавать, заботиться и ценить каждое мгновение рядом. Внутри – вот это вот всё, для чего не придумали и не придумают никаких слов. Необычайная лёгкость, упоение моментом, жизнью, ликование, перерастающее в экстаз. Внутри не осталось ни одного тёмного уголка – всё залито солнечным светом. Думаешь о том, как бы достать ей с неба Луну, отдавая себе полный отчет, что вовсе не Луна ей нужна. Хочешь положить мир к её ногам, но и мир ей тоже не нужен, ты уже всё про неё понял. Сдаешься ненадолго и начинаешь лениво раскручивать в голове мысль о том, чтобы встать и сделать ей кофе, а лучше – раздобыть завтрак. Где-то, потому что холодильник абсолютно пуст. Отказываешься вставать, выпускать её из своих рук, лишаться тепла, священных утренних минут. Отказываешься совершать преступление против себя. Резонно. Сегодня абсолютно точно 01 августа, ты мог бы быть в Штатах, а она – у алтаря. Ты так и не понял, как это возможно: она вчера, зацеловывая, кажется, каждый сантиметр лица, бормотала в ухо что-то про «отца», «Юльку», «письмо», что-то про то, что «потом» расскажет. Ошалевший, ты не понял ровным счетом ничего, но какая разница? Утро, а может быть на самом деле уже и день, она не очень мерно дышит прямо в шею, вокруг тишина и полный покой, в каждой клеточке твоей – тепло и любовь, любовь и тепло. А потом твоё сокровище внезапно распахивает длинные ресницы, приподнимает голову, смотрит на тебя во все заспанные глаза, словно сама всё еще не верит; подозрение во взгляде сменяется изумлением, детским восторгом, и вот уже светом залита не только душа, но и комната целиком; тонкие пальцы тянутся к щеке, губы приоткрываются и… К чёрту кофе. К ч-ч-чёрту – всё! Эйфория...

***

Нежась в объятьях, не чувствуешь времени, совсем о нём не думаешь – плевать на него, пусть себе утекает. Для них двоих весь мир стоит сейчас на паузе. Стоял бы и стоял дальше... Но чувство голода всё же заставляет очнуться: спустя несколько дней организмы решили-таки напомнить, что их, вообще-то, положено кормить. Конечно, если в планы входит пожить еще, а жить вдруг очень хочется, причем – сразу на всю катушку, долго и счастливо. Включенные, наконец, телефоны разрываются уведомлениями о поступивших сообщениях и пропущенных звонках. 09:03 От кого: Папа: Дочь! Могла бы хоть сообщение кинуть! Надеюсь, ты покинула страну? Если нет, сиди тихо, не высовывайся неделю-вторую! А лучше месяц! А лучше позвони! 09:04 От кого: Папа: Никаких переговоров с Нестеровыми! Исчезни. Смени номер. Сегодня же! «Что он натворил…?» 09:10 От кого: Юлька [голосовое]: Ксюх, ну ты дала!!! Могла бы предупредить хоть подругу-то! Ты всё-таки решилась на побег! Как ты это провернула!? Ты где? Почему папаня твой такой довольный ходит? Где бы ты не была, я за тебя счастлива! Позвони!!! «Блин! Юлька же! Вот я балда!» 09:12 От кого: Юлия Комиссарова: Ответ «нет»!!! Она сбежала!

«Из комнаты без окон и дверей… Спасибо, Юля!»

09:15 От кого: Лев Глебович: Юрец, чего молчишь, воды в рот набрал? Она с тобой? 09:39 От кого: Юлька [голосовое]: Я сейчас такое узнала в прачечной! Кто-то вчера слышал, как твой папаня по телефону говорил! Все обсуждают Риткино увольнение и твой побег!!! Кудахчут, что с врачом! Отбитая вы семейка! Ксюха, позвони, умоляю!!! «Прозорливые какие! За что он всё-таки её уволил?» 09:27 От кого: Лев Глебович: Юрец!!! Я ж тебя найду! 10:01 От кого: Серый: Юрец, ты долетел? Всё норм? Обещал же маякнуть! Уже пора!

«Твою мать… Что ж ты за человек-то такой, Юрец?

Заставляешь людей волноваться…»

10:02 От кого: Юлька: Ксюха!!!!! 10:11 От кого: Ваня: Ксюш, давай поговорим. Я попытаюсь всё объяснить! У нас сегодня свадьба! Подумай о нашей репутации! Только представь эти заголовки в СМИ! Позвони, пожалуйста! Я всё могу объяснить! У меня не было выбора! Позвони! «Всё туда же… Видимо, есть, что объяснять... Папиных рук дело, точно. Заблокирую» И еще примерно по двадцать не отвеченных вызовов на каждый. Дудрома стоило ожидать… Они просто слишком погрузились друг в друга, растворились один в другом, напрочь забыв про внешний мир. А мир про них не забыл. 11:38 Юре с Ксюшей по-прежнему совсем не до того, не до кого, но уколы совести – дело такое, для некоторых вполне ощутимое. Благодаря каждому из обрывающих телефоны, неравнодушных людей они сейчас вместе. Даже Иван – и тот руку к этому приложил, сам того не ведая и уж точно не желая. Юра смотрит на девушку вопросительно: обрушившийся на них вал звонков и сообщений бестактно вырывает из состояния небытия и неги, напоминает о том, что он так и не получил хоть каких-то связных объяснений. Не то, что они ему нужны прямо сейчас, не то, что они ему вообще нужны, но обстановка, слегка накалившись, сама располагает. А Ксюша не знает, как объяснить, понятия не имеет, что же придумал отец, какую схему провернул, чтобы подарить ей, наконец, возможность выбора. Он же толком не сказал ничего, кроме того, что знает способ. И сердце, что еще несколько минут назад отплясывало сальсу, очнулось так же внезапно, как внезапно накануне сошло с ума; замерло. Душу вновь опутал страх – за родного человека, пошедшего ва-банк. Сильнее всего всегда пугает неизвестность. — Папа просил тебе карту передать, — размышления об отце подняли в памяти отдельные моменты вчерашнего разговора, и Ксения вихрем кинулась к брошенной на диван сумке. — Сказал, ему чужого не нужно, и… Что нам понадобится. Так и сказал, представляешь? Почему ты от них отказался? Врач склонил голову на бок: мисс Наивность в очередной раз застала его врасплох – только она так умеет. И смотрит-то как – доверчиво-доверчиво. Что она хочет услышать? Всё же и так понятно... А если нет, он всё ей скажет – но чуть позже. — Не в деньгах счастье, Ксюша. Некоторые вещи сложно объяснить... Девушка кивнула: растерянная улыбка сообщала Юре о том, что Ксения, кажется, осталась вполне удовлетворена таким ответом. И она же свидетельствовала, что все мысли её вертятся сейчас вокруг отца. — Юр, я ему позвоню, ладно!? Я опять разволновалась, хоть он и сказал, что со всем разберется… Правда, я понятия не имею, что папа замыслил! Он просто пришел, попросил прощения и отпустил на все четыре стороны. Взял огонь на себя...

«Проясняется потихоньку… Нет, ничего не понятно!»

Плюхнулась на диван с телефоном в руках, и в глазах её нарастает паника. Врач недоумевает, зачем разрешения спрашивать? Кто её этому научил? Догадывается, кто… Близкие – это святое; судя по всему, ему самому стоит поблагодарить парочку очень неравнодушных людей, и, как ни странно, её отца в их числе – за то, что всё же смог прислушаться к сердцу, что помимо очевидного узрел-таки вещи, которых сам он ему показывать не собирался. — Тебе моральная поддержка нужна, или мне лучше отчалить на кухню и сделать кофе? — Юра и так знает, что нужна, всё в глазах этих видно, вопрос звучит просто на всякий случай: вдруг она сейчас все-таки захочет остаться одна? Её глаза мгновенно вспыхнули благодарностью. — Конечно! — воскликнула Ксюша, малость расслабляясь, протягивая руку и притягивая врача поближе к себе, на диван. — Мне кажется, если я не предъявлю ему тебя, его разочарование будет просто-таки безграничным!

«Вот как? А я думал, он меня на дух не переносит…»

12:01 Кому: Папа: Ты один? Я позвоню FaceTime? 12:02 От кого: Папа: Ну наконец, дочь! Звони!

***

Калейдоскоп выражений лица отца меняется с безумной скоростью, только успевай считывать: беспокойство, узнавание, облегчение, какое-то смирение и финальным штрихом – вполне добродушная ухмылка. Это из того, что Ксюша успела в его реакции разглядеть, а что там еще было – одному ему известно. От сердца отлегло! — Привет, па! — Кхм… — прочистил голос Юра. — Добрый день, Лев Глебович. Как здоровье? С учетом того, на каких нотах они расстались, с учетом того, каков именно был посыл оставленного Федотову письма, на резкое потепление чувств со стороны её отца врач не рассчитывал. Отпущенная на свободу дочь и возвращенная карта – еще не повод считать, что ты прощен. Опыт показывает, что на сто процентов с Львом нельзя быть уверенным вообще ни в чем. Отличное у него «знакомство» с родителями вышло, что ни говори. Излишняя прямота, в какие-то моменты граничащая с хамством, ложь, пусть и во спасение, но все-таки ложь; сорванные твоими усилиями планы на жизнь. Доказывай теперь заново, что тебе можно верить – и вообще! А впрочем – не будешь больше никому ничего доказывать: уж какой есть. — Ну, здорово, молодежь! — безрезультатно пытаясь напустить на себя серьезный вид, поприветствовал их собеседник. — Юрец, ты мне зубы-то не заговаривай! Нормально здоровье, давно лучше не было! Что-то не вижу Статую Свободы на фоне… Или Empire State Building, на худой конец. Вы вообще где? — В Москве, — девушка никак не могла справиться с расплывающейся от уха до уха своей улыбкой. Папа и впрямь выглядел отлично: не скажешь, что у этого человека в жизни есть хоть какие-то проблемы. Не скажешь, что он с состоянием распрощался или готовится к страшному разговору с Александром Петровичем – уже бывшим, видимо, партнером. Его хитрющая ухмылка сама за себя говорила, только ей до сих пор было невдомек – как!? Как он нашел выход!? — Юра остался… Не полетел, — добавила она, слегка смутившись. Не полетел – в голове до сих пор не укладывается! И, кажется, ни капли об этом решении не жалеет: всё их утро на лице врача – умиротворение, уголки губ приподняты, а во взгляде – свет; от него за версту веет спокойствием и уверенностью. За весь их месяц она своего «склеротика» не видела таким ни разу. Самым разным, но таким... Нет, не видела. Маски нет, занавеса в глазах нет, он весь как на ладони! Сейчас её обнимает совсем другой человек. Тепло-то как... Выражение папиного лица стремительно изменилось: в глазах мелькнул явный испуг, очевидно, за неё, но уже спустя несколько мгновений оно вдруг озарилось неподдельной радостью – и опять за неё, за кого же еще? Может, самую малость и за себя – ребенок под боком всяко лучше ребенка на другом краю Земли. А еще Ксюша прямо видела, как в его голове с утроенной силой закрутились шестеренки. В папином мозгу явно запустился какой-то мыслительный процесс. — Юрец, это правда? — прищурившись, уставился он на врача. — Что, неужто карьеру на любовь променял? Юра почувствовал, как напряглись её плечи, спина, как крепче обняла за талию расслабленная до этого момента рука. Формулировки у Льва, конечно... Как всегда! В голосе Федотова по-прежнему сквозило недоверие и где-то даже пусть добрая, но насмешка. Оно и понятно: по словам Ксюши, для её отца никогда и ничего не было важнее самореализации. Все мы разные. — Уверен, оно того стоит, Лев Глебович, — ответил врач без обиняков, отвлекшись от собеседника на ту, ради которой отказался от перспектив. Когда рядом любимый человек, будущее предстаёт перед тобой в радужном свете – а детали его уже не важны. Вот его главная перспектива, его джекпот – сидит, смотрит прямо на него сияющими как два солнца глазами. Далёкий манящий свет в них прямо сейчас рвётся наружу, согревая теплом. Ни малейших сомнений. Никогда. — Не ожидал, конечно… — задумчиво протянул Лев. — Хотя… Эта вон от отеля и статуса ради тебя отказалась. Скрещу пальцы, чтоб не зря, парень ты определенно неплохой. Хоть и с придурью. Но так даже интереснее…

«Все мы не без этого…»

— Па! Ты как всегда! — возмущенно воскликнула Ксюша, краснея. — Нет бы порадоваться за меня! — Так а кто сказал, что я не рад? Очень даже рад! Нашел сапог себе пару – такую же, с придурью, — рассмеялся Федотов заливисто над собственной шуткой. — Шучу я, дочь, совет да любовь. За тебя теперь я могу быть спокоен! Наконец! И что? И впрямь не полетите? Ксюша подняла голову с груди врача, вновь заглянула в глаза: ей было, в общем-то, всё равно: куда он, туда и она. Сейчас она готова была за ним хоть на край света рвануть, чувствовала себя так, словно ей море по колено, за спиной прорезались крылья. Но дома ведь тоже очень неплохо, всё своё, родное, и близкие рядом... — Мы еще не успели обсудить этот вопрос, Лев Глебович, — повёл Юра плечами. Он и правда со вчерашнего вечера не возвращался к Штатам даже в мыслях. — Может, Ксении и захочется в жизни острых ощущений. Но ассимиляция штука такая, легко не будет. — Чем же вы там таким занимались, что не успели обсудить первостепенные вопросы? — Лев снова попытался изобразить родительскую строгость, но выходило у него, честно говоря, неубедительно. Вместо ответа от дочки он получил опущенный взгляд и красные щеки, а на лице врача так вообще ни одна мышца не дрогнула. — Острые ощущения я вам и здесь могу обеспечить. Вы думайте там, конечно, сами, но недолго! Моё предложение всё еще в силе, — оседлал Федотов старого конька. — Теперь оно тем более в силе! Саныч после такого компромата меня трогать не рискнет – или прямиком на нары отправится. Разойдемся как в море корабли, без взаимных претензий, каждый при своем окажется. Если остаётесь, долю в отеле я у него выкуплю и клинику при нём построю, как планировалось. А в противном случае мне в это лезть никакого смысла нет. Ты пока выучишься, дочь, а ты, Юрец, и так шибко умный, справишься с возложенной на генеральную должность ответственностью. Думайте. Но побыстрее! Слишком много всего случилось за одни сутки! Жизнь стоит прямо на голове, вверх тормашками, и явно пока не собирается возвращаться в состояние устойчивого равновесия - да что там устойчивого, хоть какого... Головы уже кругом идут, но оба всё еще пытаются удержаться на поверхности. Компромат? Отель? Клиника? Учёба? Генеральная должность? Что!? После долгой паузы, которая понадобилась обоим, чтобы попробовать переварить услышанное хотя бы частично, Ксюша всё же решилась подать голос: — Пап, какого компромата? — Не воспользоваться внезапно нашедшей на отца болтливостью было верхом глупости, и она ей воспользовалась – к огромной радости Юры, который уже потерял всякую надежду когда-нибудь узнать, где же находился тот единственный для Федотова выход. — А, не бери в голову, дочь, — отмахнулся отец, хотя по лицу его было видно: распирает человека так, что вот-вот лопнет. — Или заткни уши, я Юрцу расскажу. — Ну уж нет! Я тоже хочу знать! Честное слово, мне все равно! — запротестовала Ксения. — Я счастлива – в день, который ненавидела! Давай, выкладывай уже! Кажется, только дочкиной готовности слушать Лев и ждал: потому что лицо его вдруг приобрело характерное одухотворенное выражение, сообщающее собеседнику, что сейчас из него выплеснется всё. Врач сразу вспомнил, как гонял Федотова на тренажерах и аккуратно прощупывал почву касательно их с Нестеровым бизнеса. Тогда ему казалось, что из владельца отеля каждую кроху информации клещами придется тянуть, но он ошибся: остановить Льва было совершенно невозможно, и выражение его лица было в тот момент точно таким. — Ну, смотри сама… — театрально поджал губы Лев, готовясь торжественно предъявить миру джокера из рукава. — В общем, Юрец мне с неделю назад мозг-то всё-таки вынес, и я для успокоения совести нанял ищейку. Человек свой, проверенный. Вот он за пять дней на Нестерова-младшего такого нарыл, что у меня волосы на жо… на пятой точке зашевелились. Меньше, чем за неделю троих осчастливил, включая жену покровителя своего папани. Семейку эту каждая столичная собака в лицо знать обязана. И вот у курвы этой с Ванькой, похоже, давно уже мутки, уж слишком всё елейно на фото. Про Ритку молчу, затесалась, видать, сдуру. Турнул – сама виновата, мне предатели не нужны. Третью не знаю. Ну и всё. Я как эти фотографии увидел, сразу понял – вот оно! Вчера днем после твоего отъезда всё это добро Санычу отправил, а вечерком набрал и говорю: «Полюбовался на кобеля своего? Дочь в истерике, свадьбы не будет, говорю, мы, Федотовы, подобного отношения к себе не потерпим! Сделку разрываем по-хорошему. Если у тебя появятся ко мне претензии, если только мне доложат, что ты хочешь моей шкуры, если вдруг найдут мой труп или объявят пропавшим без вести, мой человек отправит все до одной фото прямиком в прессу – жёлтую, белую, какую пожелаешь, – накинутся, как стервятники. И тебе конец. Тебя самого не найдут. Хочешь совет, говорю? Соглашайся! Ну, Саныч и согласился, ему жить хочется не меньше моего». Папа заливисто рассмеялся – ну ребенок, ни дать ни взять. Молодые люди смотрели на экран молча, распахнув глаза: Юра крепче прижал к себе девушку: сам он был совсем не удивлен новостям, но, что ни говори, ей услышать такое про человека, с которым три года проведено, должно быть, малоприятно. А с учетом всех этих разглагольствований про шкуру, труп и пропажу без вести… Сквозь несколько слоев ткани чувствовалось, как бешено и беспомощно колотится её сердце. К счастью, спустя еще несколько мгновений до уха донесся еле слышный выдох облегчения. — Значит, действительно всё? Тебе и правда ничего не угрожает? — прошептала Ксюша, до сих пор полностью не веря, что всё – и впрямь позади. Что можно спокойно жить, дышать, радоваться свободе, не мучиться чувством вины перед отцом, не переживать на него. Всё кончилось! — Думаю, я их от нашей семьи отвадил, по крайней мере, сегодня никто из этих трусов даже не появился. Репортеров только под забором уже много, караулят эксклюзив. Придется выйти сделать официальное заявление, — папа напустил на себя вид поважнее, приосанился в камеру смартфона. — «Уважаемые дамы и господа, с сожалением сообщаю, что свадьба отменена по взаимному согласию. Без дальнейших комментариев». Но вы пока в город всё равно особо не суйтесь, мало ли, засекут тебя с новым ухажером, жди скандала. Пусть утрясётся. По поводу «Исчезни» – это я себя накрутил малёк, но номер всё ж таки поменяй. — Спасибо, па! — её губы растянулись в счастливой улыбке от уха до уха. Всё это слишком хорошо, чтобы быть правдой! Какой-то сюр, не иначе… Она отказывается просыпаться! — Да я-то что? Спонсор наших с Санычем сердечных приступов – Юрец. Веки мне разлепил. Не знаю, куда сам смотрел… И ты ведь молчала, как партизанка…, — подумав немного, видать, о грехах своих, отец решил вдруг резко сменить тему: — И мне ж тебя удалось-таки сбагрить, дочь! Ты ж сюда не вернешься, чует мое сердце. Ксюша отрицательно замотала головой. Чувство свободы, полета опьяняет её, она не знает, что будет завтра, как они решат: останутся ли в Москве или купят билеты на следующий рейс до Нью-Йорка – ей всё равно, всё неважно, лишь бы вместе! Но одно она знает точно – время пробовать свои крылья пришло. — Буду тебя иногда навещать, па… — Ясен-красен, куда ты денешься? — усмехнулся отец. — И что в таком случае с грызуном мне твоим теперь делать? Может, в лес его отпустить, а? На вольные, что называется, хлеба? Гнездо себе там совьет… — Не надо в лес… — Ксюша вздрогнула, представляя, как бедного поссума уносит в небо какой-нибудь удачно поохотившийся сокол. Ночной кошмар… Про Мистера Дарси она напрочь забыла, и вряд ли за это её можно винить. Какой лес!? — Пап, его ж там сожрут! Ну… Может, Юлька его приютит временно? Пока с отлётом неясно. Я поговорю с ней, только не лес! — Ох, дочь… Ладно, пусть поторопится, а то люкс твой освобождать надо. Вещи твои куда девать? — Платье можно продать, а лучше сжечь, а с остальным… Запнувшись, Ксюша замолчала: она не знала. Вообще-то, жить вместе её пока никто не приглашал. Они вообще ничего, ничего не успели обсудить! Будущее выглядит очень мутным, очень туманным, дальше нескольких часов вперед заглянуть возможным не представляется! Да, он предлагал ей уехать с ним, она готова была бросить всё, всех и рвануть, села бы в тот самолет, и, наверное, такой шаг подразумевал какой-то совместный быт в дальнейшем, но сейчас… Вопрос висит в воздухе прямо сейчас… Предложения съехаться не звучало, и… «Твою мышь!»

«В смысле? Что еще за размышления, женщина?»

— Отправьте транспортной службой на Сокол, пожалуйста, — подал голос врач. — Думаю, Ксении пока не стоит появляться в отеле. Адрес пришлю. Дарси тоже можете упаковать, вместе с документами: если все-таки улетим, они пригодятся. Что там к белкам обычно прилагается? — вопросительно взглянул Юра на засиявшую солнцем обладательницу поссума. — Паспорт прививок? «Господи, это что, и правда со мной…?» Теперь можно и выдохнуть. Кажется, здесь и впрямь всё очень серьёзно. Серьезнее не бывает! — Юрец! — воскликнул Федотов. — Нравишься ты мне все больше и больше! Думайте над предложением. Но недолго! Чтоб и я понимал! — Подумаем, — раздалось в унисон. — Ладно, пока, пап! — разговор пора завершать, сегодня впереди еще столько их, разговоров. — Увидимся! — Уж смею надеяться!

***

Никто наверняка не знает, что будет завтра. Никто не знает, что может случиться через час и даже через минуту, и, наверное, ни к чему это – знать. Так интереснее и в каком-то смысле продуктивнее жить. Не зная наперед, ты пробуешь себя, испытываешь свою волю, проживаешь свои эмоции, даришь свою любовь, ненавидишь, падаешь и обретаешь крылья, взбиваешь лапками молоко, опускаешь руки. Выбираешь ежесекундно: остаться сидеть на диване или встать и размяться; ответить на сообщение или лечь спать; быть слабым или сильным; ослепнуть, оглохнуть или смотреть правде в глаза; бежать или остаться; брать или отдавать; сдаться или продолжить свою войну. Душ или ванна, книга или интернет, джинсы или платье, мороженое или бисквит, инди или рок. Эгоизм или альтруизм, сердце или голова, чувство или долг, карьера или любовь. На каждый твой выбор у жизни имеется свой ответ. Ей нравится эта игра, нравится проверять человеческие пределы, и наградить за свои испытания она готова щедро. А вообще – никто с тобой не играет: свою жизнь ты определяешь сам. В борьбе с собой воспитывается душа. В борьбе с обстоятельствами воспитывается воля. Любовь воспитывается любовью. Делай свой выбор, принимай решение – и смотри. Вчера они выбрали друг друга. Сейчас, после долгой, изнуряющей борьбы, ­выбирают затормозить, вновь поставить мир на паузу, раствориться один в другом; выбирают оторваться от земли, отдавать. Через пару часов, вернувшись в эту реальность, они выберут совесть и друзей. А о том, Москва или Нью-Йорк, подумают, пожалуй, завтра. Чуть-чуть времени у них еще есть. . . . 14:42 Кому: Юлька: Приезжай вечером в гости! Всё расскажем! 14:42 Входящий вызов: Юлька 14:42 Кому: Серый: Серёга, ждём на чай)) 14:43 Входящий вызов: Серый

«Ну, началось…»

Началось. Что-то совсем новое совершенно точно началось – эти глаза обещают. Эти глаза, лучась любовью, осветят второму путь.

_____________________________

I see the crystal raindrops fall / And the beauty of it all

Is when the sun comes shining through

To make those rainbows in my mind / When I think of you sometime

And I wanna spend some time with you

Just the two of us / We can make it if we try

Just the two of us / Just the two of us

Just the two of us / Building castles in the sky

Just the two of us / You and I

We look for love, no time for tears / Wasted water's all that is

And it don't make no flowers grow

Good things might come to those who wait / Not for those who wait too late

We gotta go for all we know

I hear the crystal raindrops fall / On the window down the hall

And it becomes the morning dew

And darling when the morning comes / And I see the morning sun

I wanna be the one with you

_____________________________

03 августа, 01:12 — Ты не будешь жалеть? — Никогда. И ты не смей… — Что бы не случилось? — Что бы не случилось…

_____________________________

_____________________________