Часть 1
17 января 2021 г., 02:39
Они ждут поезда.
День обжигающе, почти невыносимо жаркий. Навес над платформой дарит совсем слабую тень, и Кацуки даже через одежду ощущает, как плавится металл скамьи, на которой он сидит. Перед глазами отблески от стальных рельс, и картинка плывет, искажаясь под палящим послеобеденным солнцем.
Каждый вдох тяжелый, с трудом достигает легких. У него пересыхает во рту.
Кацуки смотрит вправо — чужой резкий вдох рядом с ним привлекает внимание. Тодороки. Пялится на рельсы своим фирменным пустым взглядом. На нем школьный пиджак, но галстук небрежно приспущен и сбит набок, руки свободно сложены на коленях. Сумка аккуратно лежит на земле между ног.
— Эй, Знойная Льдышка. — В удушающей жаре даже на три слова уходит много сил. Кацуки упорно продолжает: — У меня тут яйца потеют. Используй свою морозильную половину по назначению, а?
Тодороки поворачивается и моргает, одаривая его самым скудным проблеском эмоций на лице, который Кацуки переводит как «ты сам сел слева от меня, Бакуго». Кацуки хмуро смотрит на него.
Уголок рта Тодороки слегка приподнимается, а затем выражение лица снова возвращается к ровному безразличию. Ни один не отводит взгляда, когда иней начинает растекаться по его правому боку и вниз, охлаждая металл скамьи и понижая температуру вокруг них на несколько градусов. Кацуки смотрит, как из-под ног Тодороки появляется прозрачная сосулька и, медленно, но целенаправленно выгибаясь, тянется вверх. «Как в тех покадровых съемках поворачивающихся к солнцу растений», — отстраненно думает Кацуки. Тодороки обожает эти дурацкие видео.
Ледышка нарастает и нарастает, завиваясь вокруг них, и, проходя по дуге над головой Кацуки, сплющивается в тонкий лист. Затвердевая, она зловеще потрескивает — теперь это что-то вроде полуиглу, окружающего их с трех сторон.
Кацуки рассеянно думает, когда, черт возьми, Тодороки научился так филигранно владеть причудой.
— Выпендрежник, — вслух говорит он, замечая, что произносить слова теперь легче. Вдобавок к этому он кривит губы в усмешке: — Хороший трюк, но теперь на нас будет капать.
— Не будет. — У Тодороки тон человека, который ради забавы регулярно нарушает законы термодинамики. — Ты правда думаешь, что хороший? Я рад.
Кацуки не удостаивает его ответом. Он решает притвориться, что Тодороки здесь больше нет, и думает о том, когда же прибудет их поезд. Как долго они уже ждут?
— Он будет через четыре минуты. И мы ждали… хм. Не уверен, сколько.
Когда Кацуки оглядывается на него, Тодороки снова смотрит вдаль, невозмутимый, как и всегда.
Кацуки не обращает на него внимания и наклоняется вперед, чтобы высунуть голову из их иглу, ищет часы или оповестительный щит с временем отправки.
Но… ничего нет. Только голое дерево платформы и их одинокая скамья прямо посередине. У края рельсы уходят в каменистую землю, а дальше, сколько он может видеть, бескрайнее поле высокой желто-зеленой травы. Ярко-голубое небо раскидывается над ним, льнет к горизонту.
Сухой ветер шелестит травой и приносит с собой нить паники, которая обматывается вокруг горла Кацуки.
Они совершенно одни.
— Тебя это беспокоит? — спонтанно спрашивает Тодороки. Это заставляет Кацуки оглянуться на него. Он едва замечает хмурую тень на губах Тодороки и то, как сдвигается челка, когда он вопросительно наклоняет голову.
— Что? — выдавливает Кацуки, внезапно почувствовав себя потерянным.
— Тебя беспокоит, — говорит Тодороки медленнее, как будто проблема в скорости его речи, — что здесь только мы?
— Да с какого хрена, — невозмутимо отвечает Кацуки вопреки потрясению. Он слышит свист поезда — резкий и слишком громкий, дребезжащий в его барабанных перепонках. Солнце так чертовски ярко светит, и Тодороки выглядит обеспокоенным, совсем не как обычно, между его бровей небольшая складка, и у Кацуки зудит… дотронуться или сделать что-то еще, что угодно, чтобы она исчезла. Это слабое неправильное, неправильное, неправильное сведение его бровей заставляет все остальное остановиться, притихнуть. Кацуки резко встает со скамейки, пытаясь удержаться от какого-нибудь идиотского поступка вроде того, чтобы прижаться к ней губами, и тут же ударяется головой о крышу их иглу.
Все еще твердого, полностью замороженного, как и говорил Тодороки.
— Бакуго. — Тодороки сжимает запястье Кацуки.
— Не прикасайся ко мне, черт возьми, — рычит он, и даже в его собственных ушах голос кажется искаженным и пропитанным паникой. На миг беспокойство Тодороки превращается во что-то подобное боли, а затем…
***
В ушах звенит. Словно взрыв прогремел слишком близко или в немного неправильном направлении — ошибки, которые он редко совершает. Кацуки ругается и садится на кровати, прижимая ладони к ушам в бесполезной попытке остановить звон. После мгновения отчаяния он понимает, что половина звука исходит от будильника в телефоне, и сразу же его отключает. Не намного лучше. Вдох. Выдох. Кацуки опускает голову между колен и прикладывает два пальца к аурикулярным точкам на ушах. Снова вдох. Выдох. Этим утром в комнате чертовски жарко. Он сбрасывает все одеяла на пол и стягивает футболку, морщась от того, насколько она мокрая. Ладно. Это был сон. Обычный, даже не кошмар. Просто он и глупый Тодороки сидели на скамейке в ожидании поезда — так, как и на первом году учебы, когда они вместе ездили на коррекционные занятия. На самом деле это скорее воспоминание, чем сон. Не из-за чего так волноваться. Он протирает глаза ото сна, свешивает ноги с кровати и, пока привычно собирается на занятия, думает о том, что приготовить на завтрак. В коридоре общежития болтают люди. Похоже, Каминари умоляет Киришиму дать ему списать домашнее задание по математике, которое Кацуки с дотошностью помогал ему закончить прошлой ночью. Он мысленно придумывает длинную, полную ругани тираду для обоих, пока перекидывает сумку через плечо и возвращается к кровати, чтобы отсоединить телефон от зарядки. Рукав школьного пиджака помят, замечает он, хватаясь за манжету белой рубашки. Повседневный школьный стиль Кацуки — «искусно растрепан», уж спасибо, только вот случайно смятые рукава не имеют к этому никакого отношения. Но когда он тянется поправить, взгляд останавливается на коже запястья. Она почти неестественно розовая. Позабыв о том, что ткань еще больше помнется, он расстегивает пуговицу на манжете и закатывает рукава, чтобы рассмотреть. Похоже на легкий ожог или обморожение, проходящее точно по внутренней стороне запястья и выступу косточки. Словно его кто-то слишком грубо схватил. Но трогать не больно, ни жжения, ни раздражения нет, и он в молчаливом недоумении накрывает отметину ладонью. Каминари ликующе смеется за дверью. Звон в ушах Кацуки начинается по новой, потому что… Потому что во сне… Тодороки схватил его, верно? В конце, когда все сливалось… Была ли это левая или правая рука… Но это нелепо, потому что это был сон, и… И он часто получает маленькие отметины и шрамы от Тодороки, потому что они тренируются вместе уже почти три года, и иногда Тодороки напрягает свою единственную извилину и умудряется нанести ему удар, и… И, должно быть, вчера во время тренировки он просто не заметил. Он, наверное, так привык к тупизне Тодороки и его глупой причуде, что едва заметил, как этот идиот схватил его за запястье слишком горячей рукой, чтобы привлечь внимание, или что он там хотел. Кацуки кивает сам себе и поправляет рукава. Кто-кто, а Тодороки Шото уж точно и не сомнет, и не помнет его. Он засовывает телефон в карман сумки и идет на чертовы уроки.***
Они ждут поезда. На платформе прохладно, приятный ветер дует мягкими порывами. Кацуки закрывает глаза, наслаждаясь тем, как тот испаряет пот с его кожи. — Прости за прошлый раз, — говорит Тодороки откуда-то справа. Кацуки вздыхает. Он не хочет разговаривать с Тодороки. Он хочет спокойно сидеть здесь и наслаждаться ветром. И все равно спрашивает: — За что? — Он нахально раздвигает колени, чтобы занять больше места на их общей скамье, и подставляет лицо солнцу. Разве раньше платформа не была затенена? Воспоминание проносится мимо сознания, словно остаточное изображение, сформированное в отсутствие света, и он не успевает ухватиться за него, чтобы оно застыло. Неважно. Солнце приятно греет кожу. — Температура, — говорит Тодороки. — Думаю, это была моя вина. По логике вещей это должна быть моя вина. Его голос кажется таким удрученным и полным раскаяния, что это привлекает внимание Кацуки к словам. Он прокручивает в голове последние тридцать секунд и пытается понять, о каком «прошлом разе» говорит Тодороки. Прошлый раз, когда они вместе ехали в поезде? Наверное, это было давным-давно, недели, если не месяцы назад — нет причин поднимать это сейчас каким-то странным извинением. Прошлый раз, когда он облажался с температурой? Правдоподобно, но все равно он целыми днями только этим и занимается. Тодороки служит чуть ли не персональным термостатом для всех вокруг, черт возьми. — О чем ты, блин? — спрашивает Кацуки. Одновременно Тодороки добавляет: — И прости, что напугал тебя. Они моргают друг другу в расстроенной синхронности. Тодороки хмурится и ссутуливается на скамейке в удручающем подобии позы самого Кацуки, сталкивая их колени. Он выглядит несчастным. — Неважно, — печально говорит Тодороки. — Не знаю, почему я всегда извиняюсь, если ты все равно ничего не помнишь. — Эй, не надо так драматизировать. Тодороки склоняет голову набок, чтобы Кацуки не пропустил, как он откровенно закатывает глаза. Так любезно с его стороны. — Это мой сон, могу драматизировать, сколько захочу. — Наш сон, — непроизвольно поправляет Кацуки… Стоп, что? Почему он это сказал? Тодороки теперь пялится на него со скучающим видом, закончив свой маленький истерический припадок. — Ладно, беру свои слова обратно, — невозмутимо произносит он. — Поздравляю, ты что-то вспомнил. А теперь не пугайся. — Что? Я не собираюсь пугаться, ублюдок, — говорит Кацуки, хотя сам чертовски пугается. Он спит, ладно. Это… осознанное сновидение, и Тодороки здесь. Хорошо. Все в порядке. С ним все в порядке. — Если будешь слишком нервничать, разбудишь нас, — продолжает Тодороки совершенно спокойно. — Как в прошлый раз. — Да какой прошлый раз? — взвывает Кацуки, вскакивая со скамейки и сердито удаляясь от нее. Ему нужно… убираться отсюда. В башке плывет от внезапной волны головокружения, но деревянные доски под ногами кажутся твердыми и настоящими, а солнце греет спину. Он спрыгивает с края платформы в высокую желто-зеленую дикорастущую траву, которая ему почти по грудь. Она щекочет голые руки, пока он пробирается сквозь нее. — Бакуго, вернись! — кричит Тодороки откуда-то сзади. Его голос звучит словно издалека, но, когда Кацуки поворачивается, чтобы сказать ему отвалить, Тодороки бьет его прямо в грудь. Он издает «у-уф» от удара и умудряется удержать их обоих от падения на землю. — Отвали от меня, черт тебя дери!.. — Из-за тебя мы пропустим наш… Фразу Тодороки обрывает оглушительный шум мчащегося поезда — всего в нескольких метрах от них. Его громогласная сила заставляет обоих отшатнуться; ветер треплет их волосы и одежду. От раскаленного металла исходит сильный жар, настолько сбивающий с толку, что Кацуки спотыкается о собственные ноги и опрокидывает их обоих на спину в траву. — …наш поезд, — заканчивает Тодороки, после того как бесчисленные вагоны, размываясь, пролетают мимо. Он приподнимается на локтях посмотреть, как поезд идет дальше, но плюхается обратно на землю в наступившей тишине. У Кацуки звенит в ушах от внезапного отсутствия шума. — А что будет, если мы пропустим поезд? «Поезд мечты, — истерично думает Кацуки. — Потому что это сон». — Не знаю. Мы никогда его не пропускали. — Никогда? — спрашивает Кацуки, подразумевая: «Сколько раз мы уже так делали?» Тодороки резко садится и нависает над ним. Его голова закрывает солнце, и Кацуки подавляет дикое желание поправить ему челку. — Бакуго, эй. — Что-то в его голосе помогает Кацуки собрать в кучу беспорядочные, разбегающиеся мысли. Тодороки кладет прохладную руку ему на щеку, проводит большим пальцем по скуле. Это должно быть странным, не так ли? Да, это объективно странный для него поступок. Но он не кажется таким. Он кажется знакомым. — Не просыпайся, ладно? — умоляет Тодороки. — Останься со мной. Постарайся вспомнить. — Я не знаю как, — признается Кацуки, слабея от отчаяния на лице Тодороки. — Вспомнить что? Боже, звон в ушах только усиливается. Кацуки закрывает глаза от боли, но рука на его щеке тут же становится ледяной, вынуждая их снова открыть от неожиданности. Он видит, как рот Тодороки шевелится, складывая какие-то слова, которые могут быть «я» или «мы», но Кацуки не слышит его, отвлекается на то, как глупое, красивое лицо Тодороки светится по краям. Вдалеке свистит поезд, и Кацуки просыпается.
