Поцелуй меня в губы (и освободи)

Он садится, чувствуя головокружение и плохо понимая, где он и что происходит. На висках и в ямках между ключиц холодеет пот. Сбросив одеяло, Кацуки вываливается с кровати и, спотыкаясь, бредет к столу. Наугад открывает ящики, пока не находит пустой блокнот и ручку. Вверху первой страницы большими, угловатыми буквами царапает: «Постарайся вспомнить». Что вспомнить? Что вспомнить, что вспомнить, что вспомнить… Он постукивает ручкой по краю стола, в голове пустота. Подавленный, он несколько раз проходится по комнате, ломая голову над другими деталями из сна. Он слышал о причудах, которые способны воздействовать на подсознание и внушать жестокие или насильственные идеи, пока жертва спит. Если он под влиянием именно такой причуды, то нужно вспомнить что-нибудь полезное как можно скорее. Но его голова странно пуста, просто огромное поле из ничего… Кацуки останавливается на середине шага и щелкает ручкой несколько раз, пытаясь сосредоточиться. Поле. Он снова садится за стол и пристально смотрит на надпись: «Постарайся вспомнить». Внизу страницы он рисует несколько травинок — высоких, занимающих четыре или пять строк. Почти. Не совсем так. Он роется в столе, выискивая, чем бы их раскрасить, натыкается на желтый и зеленый маркеры. Сочетание этих цветов на тонкой бумаге блокнота… Ну, хоть что-то. Все равно больше никаких подробностей не приходит на ум, поэтому пока этого должно быть достаточно. Так или иначе он чувствует себя… прекрасно. Ощущает свой нормальный уровень жестокости и озлобленности, который… ну. Он работает над этим, ясно? Он такой, какой есть, и иногда сон — это просто сон. Оставив блокнот и ручку на тумбочке, он берет телефон, чтобы посмотреть время и решить, стоит ли пытаться снова заснуть или нет. Пять часов. Кацуки по своей природе жаворонок, но даже для него рановато. И все же он слишком напряжен, чтобы снова лечь спать, поэтому переодевается в спортивную одежду и спускается вниз за кроссовками. По дороге к двери он проходит мимо общей комнаты, и его внимание привлекает тень на фоне бледного рассвета, что просачивается через окно. Инстинктивно напрягшись, он прячется за дверной косяк и готовится к драке… …Пока знакомый голос не произносит в темноту: — Бакуго? Кацуки закатывает глаза и выходит, втайне испытывая облегчение, но не желая это показывать. — Половинчатый, — равнодушно приветствует он. Теперь, когда глаза привыкли к тусклому свету, он видит Тодороки, сидящего за столом с пустой кружкой. — Ты на пробежку? — Нет, — врет Кацуки. Тодороки встает и ставит чашку в раковину. Он совсем не дружит с реальностью, если думает, что кто-то другой потом помоет ее за него. — Подожди, я с тобой, — говорит он, не спрашивая разрешения. Нет, не дружат с реальностью те, кто думает, что у Тодороки есть хоть какое-то подобие хороших манер. — Я не напрашивался на твою дерьмовую компанию, — язвит Кацуки, когда тот проходит мимо, направляясь к лестнице. Он босиком, в синих клетчатых пижамных штанах и футболке, которая велика ему размера на два. Кацуки решительно не смотрит на его обнажившееся из растянутого ворота плечо. — Я только пойду переоденусь. Две минуты. Кацуки фыркает, но идет обуваться, мысленно ругая себя за то, что знает: будет стоять тут и ждать, несмотря на то что Тодороки понадобится больше двух минут на переодевание. Он будет стоять тут, как глупый идиот, по-глупому влюбленный в самого глупого, самого красивого парня в Японии, а потом Тодороки спустится и наденет кроссовки, не развязывая шнурки, — как гребаный чудак, хотя почему «как». И Кацуки, как всегда, отпустит какой-нибудь ехидный комментарий по этому поводу, а Тодороки, как всегда, сделает вид, что ничего не слышал, а потом он плечом толкнет его в плечо, чтобы сдвинуть с места, и они отправятся на свою дурацкую пробежку, как и всегда, когда оба просыпаются в какой-нибудь странно ранний час. Прошло целых десять минут, прежде чем Тодороки соизволил снова почтить Кацуки своим присутствием. И от того, что он предсказал точную последовательность дальнейших событий, ему ничуть не легче. Они идут по дорожке, огибающей все еще пустынный в это время кампус Юэй. Чуть более длинный шаг Тодороки — постоянный раздражитель на их пробежках, но Кацуки, можно сказать, нравится, что это заставляет его выкладываться чуть больше, чтобы не отставать. И ему нравится, что Тодороки никогда не пытается разговаривать с ним, пока они бегут, и что они всегда молча пробегают последние пятьдесят метров в негласном соревновании, кто первым коснется ворот Зданий Альянсов. (На текущий момент Кацуки выигрывает со счетом 105 : 97. Не то чтобы он считал.) Так что вроде бы все нормально. Если Тодороки хочет пойти с ним на утреннюю пробежку, то все в порядке. Сегодня Тодороки снова проигрывает спринт, но отстает лишь на расстояние вытянутой руки. Он сворачивает с дорожки, когда они начинают замедляться, и тут же падает в полную росы траву, растягивается на спине и с присвистом, тяжело втягивает в себя воздух. Кацуки не лучше его, он точно так же задыхается, поэтому с чувством полной победы решает рухнуть рядом. Влажная и прохладная трава — рай для разгоряченной шеи. Тодороки стонет и, перекатившись на бок, вяло толкает Кацуки в плечо. — Ты сжульничал, — безосновательно жалуется он. — Кажется, у тебя руки длиннее. — Я просто быстрее тебя, придурок. Тодороки фыркает и кладет руку на грудь Кацуки, рассеянно похлопывая по ней в знак поражения. — В следующий раз я выиграю. — Давай, убеждай себя в этом. Они погружаются в дружескую тишину, пока просто переводят дыхание. Солнце уже встает, окрашивая небо в лавандовые и пастельно-розовые тона. — Ты рано проснулся, — замечает Тодороки через пару минут. — Это ты еще раньше притаился на кухне, как чертов чудак. — М-м. Каким-то образом он произносит это «м-м» так, что оно звучит как приглашение. Кацуки думает о том, как трава щекочет его руки, и не соглашается. Тодороки наконец убирает ладонь с его груди, переворачивается на живот и кладет подбородок на руки. — Приготовишь мне завтрак? — Завтрак только для победителей, — произносит Кацуки в небо. — Я победитель в твоем сердце, — невозмутимо говорит Тодороки, и против воли Кацуки смягчается. К тому времени, как они поднимаются с земли и возвращаются в общую комнату, никто еще не проснулся. Тодороки заваривает чай, потому что Кацуки «никогда не делает это правильно», и подобного мнения может придерживаться только такой избалованный богатый ублюдок, как он, а Кацуки тем временем жарит два идеальных омлета. Они садятся друг напротив друга, чтобы поесть, и обсуждают биографию, которую изучают на уроке литературы о причудах, пока остальные идиоты (которые как-то стали их друзьями) не начинают вваливаться в комнату. Он назначает Идиота №1 дежурным по тарелкам — у раковины ему самое место — и отбивается от полудюжины жалоб: «Почему ты готовишь завтрак только для Тодороки?» В лифте, когда они возвращаются в свои комнаты, Тодороки легонько пинает его в лодыжку и говорит: «Спасибо за завтрак, Бакуго», а затем пинает сильнее, когда Кацуки говорит ему отвалить. В блокноте, поверх желто-зеленых штрихов, Кацуки пишет: «Лежал в траве?», затем надевает школьную форму и идет на чертовы уроки.

***

Они ждут поезда. Тодороки стоит на краю платформы, расслабив плечи и засунув руки в карманы. Носки его дурацких стариковских мокасин зависают над путями, и эта картина заставляет Кацуки занервничать. Вскочив со скамейки, он в несколько коротких шагов пересекает платформу и дергает Тодороки за воротник рубашки. Тодороки делает быстрый удивленный вздох, поворачиваясь и хватаясь за руки Кацуки, чтобы не споткнуться. — Бакуго, — выдыхает он, — ты здесь. На долю секунды Кацуки задумывается, где бы еще, черт возьми, ему быть, а потом хмуро смотрит на Тодороки: — Отойди от края, идиот. Но Тодороки лишь равнодушно пожимает плечами. — Не волнуйся. Поезд никогда не приезжает, пока ты не появишься здесь. Кстати, этой ночью ты очень поздно. — Он поднимает руку — прохладную — и прижимает ее ко лбу Кацуки. — Ты хорошо себя чувствуешь? Обычно у тебя нет проблем с засыпанием… Кацуки так отвлекается на то, как Тодороки сказал «этой ночью» (когда ясно, что сейчас полдень), что он даже не вздрагивает от прикосновения руки к своему лицу. По правде говоря, оно очень приятное, желанно холодное на его вечно теплой коже. — Я в порядке. — Это все, что он вытягивает из себя, не желая или, может быть, не в силах разобрать и проанализировать все остальное дерьмо, которое только что выдал Тодороки. Горячий ветер обдувает их, шурша высокой травой, окружающей платформу. Успокаивающий, знакомый звук. Он убаюкивает, медленно погружая его в какой-то транс, пока они тут стоят; Кацуки чувствует себя странно податливым и умиротворенным, когда рука Тодороки прочерчивает путь от его щеки вниз и замирает на линии челюсти. — Бакуго, эй. Ты со мной? Кацуки рассеянно кивает, мысли текут медленно, как мед. Он пытается противопоставить ощущение прохлады от касания Тодороки всему своему теплу, воспоминаниям, фантазиям или снам… — Сон, — произносит он вслух и сразу же понимает: так и есть. На лице Тодороки расцветает улыбка — маленькая и тайная, больше в его глазах, чем в линии рта. — Да, это сон. Он нам обоим снится. Через четыре минуты прибудет поезд, и мы сможем поехать куда захотим. Кацуки моргает, все еще чувствуя себя так, словно кто-то наполнил его мозг сиропом. — Ладно. — Этой ночью ты ужасно покладистый. — Тодороки поглаживает Кацуки по щеке, как будто это совершенно нормально для него. — Разве мы… — Мне надо было кое-что вспомнить. — Внезапно он чувствует, что ему необходимо вспомнить. Что это самое главное. Чтобы Тодороки помог ему вспомнить. Тодороки издает слабый смешок, его улыбка наконец достигает уголков губ. Кацуки чувствует нелепое желание смять ее своим ртом. — Это займет время. — Он опускает руку, чтобы переплести ее с рукой Кацуки. — Пошли, поезд уже здесь. И вправду. Поезд пыхтит, приближаясь к ним по рельсам; античный стиль паровоза ближе к сказочному, чем к любому, что Кацуки видел в реальной жизни. Черная у колес краска постепенно светлеет, превращаясь вверху в бриллиантово-голубой, который почти сливается с небом. Нет никаких цифр или надписей, которые указывали бы, откуда он прибыл и куда направляется. Кацуки смотрит вдоль путей: вагоны идут один за другим, сколько он может видеть, и исчезают за горизонтом. Тодороки сжимает его руку, чтобы привлечь внимание, и жестом указывает на раздвигающиеся перед ними двери. — Сначала победители, — говорит он с легкой самодовольной улыбкой. Кацуки отстраненно гадает, что он имеет в виду. Он заходит в поезд, Тодороки ступает за ним, и они едут. Время течет неясным размытым ручьем, Тодороки все еще держит его за руку и тихо с ним говорит. Кацуки не смог бы сказать, о чем. Его омывают мягкие и сладкие переливы голоса Тодороки. Он рассеянно замечает, что его рука под ладонью Тодороки теплая, но совсем не потная. Хах. — Куда мы едем? — в конце концов вырывается у него посреди монолога Тодороки о лапше или чем-то таком. — Я помогу тебе вспомнить. — Это на самом деле не ответ, но как только Тодороки это говорит, поезд начинает замедлять ход. Он тяжело катится и останавливается так внезапно, что Кацуки несильно врезается в чужое плечо. Он выходит из вагона вслед за Тодороки и спрыгивает за ним в такое же желто-зеленое поле, которое окружало станцию. Правда, трава здесь покороче, только до колен. — Ты в порядке? — спрашивает Тодороки, когда они оборачиваются, чтобы проводить взглядом отъезжающий поезд. Кацуки кивает, все еще немного дезориентированный, но более… цельный. Он удивляется, как это может быть сном, когда он так хорошо осознает свое тело, свои мысли. Когда Тодороки такой теплый и настоящий рядом с ним, когда их плечи прижаты друг к другу. Он прячет «постарайся вспомнить» в дальний угол сознания и говорит: — Пойдем. Тодороки ухмыляется и говорит: «Наперегонки», а потом срывается в траву и бежит так быстро, как только может. Глубоко оскорбленный и выкрикивающий проклятия в открытое поле, Кацуки несется за ним. Кажется, они бегут целую вечность. Такое чувство, словно его ноги едва касаются земли; словно он летит. Тодороки раскидывает руки в стороны, как птица, как маленький ребенок, бегущий по саду. Кацуки почти без усилий удваивает скорость и, наконец догнав его, обхватывает руками талию Тодороки и валит его на землю. Задыхаясь от адреналина, они падают грудой сплетенных конечностей, трава сминается, принимая форму их тел. Тодороки смеется под ним навзрыд, и это такой чужой звук, что Кацуки только удивленно смотрит на него сверху вниз, пока тот пытается взять себя в руки. На его щеках тепло-розовые пятна, а на переносице — крошечная веснушка. Она всегда там была? Он пытается спрятать лицо в ладонях, но Кацуки отбрасывает их. Странно ли то, как сильно он хочет видеть такую улыбку Тодороки? — Скажи мне, что я должен был вспомнить, — требует он, вместо того чтобы следовать за этим опасным ходом мыслей. — Но мы не добрались до дерева, — бессмысленно говорит Тодороки, его смех затихает. Но он все еще улыбается. — Неважно. Все равно расскажи. Тодороки смотрит на него снизу вверх, его волосы ореолом раскинуты на траве. Он протягивает руку и снова касается лица Кацуки, дважды легонько похлопывает его по щеке, а потом проводит пальцами вниз и подцепляет подбородок. — Хорошо, — говорит Тодороки, затем приподнимается и целует его. Солнце жаром бьет в спину, а прикосновение Тодороки холодит кожу, губы. Он чувствует, как растекается и размывается время, но касание медленное, непоколебимое и реальное, все безошибочно осязаемо. Даже сам характер поцелуя пропитан какой-то бесцеремонностью и непринужденностью, одновременно первой и словно тысячной по счету. Губы расстаются спустя целое столетие — так кажется Кацуки. Он моргает, фокусируя взгляд на Тодороки, изучает розовый от поцелуя изгиб его улыбки. — Думаю, это я бы запомнил, Знойная Льдышка. Тодороки издает короткий тихий смешок — совершенно обычный для него, тот самый, который Кацуки втайне обожает, но только когда он не окрашен какой-то необъяснимой грустью, как сейчас. — Но ты не запоминаешь. Просыпаешься и забываешь. А на следующую ночь мы возвращаемся сюда и начинаем все сначала. Кацуки отстраненно думает, что пытаться разобраться в абсурдной логике сновидений бессмысленно и это обязательно вызовет у него головную боль. К тому же глупо говорить об этом вслух, когда можно сказать всё поцелуем. Что он и делает. От удивления у Тодороки вырывается какой-то приглушенный звук, но он довольно легко уступает — ледяное прикосновение к затылку Кацуки тянет его вниз снова и снова. Они целуются до тех пор, пока от недостатка кислорода не начинает кружиться голова, пока руки не начинают трястись под его весом оттого, что он так долго нависал над грудью Тодороки. Какая-то праздная часть его мозга задается вопросом, считать ли это его первым поцелуем. — Ты всегда так зацикливаешься на этом, — говорит Тодороки, когда они разрывают следующий поцелуй, и тянет Кацуки вниз, чтобы наполовину уложить на себя и закинуть руки ему на спину. — Конечно, он не считается первым. «Он читает мои мысли, — в слепой панике думает Кацуки. — Нет, это сон. Я читаю собственные мысли. Верно?» Что сказал Тодороки чуть раньше? «Он нам обоим снится…» — Не ломай так голову, Бакуго. Ты себе навредишь. — Тодороки тычет ему в лоб свободной, не зажатой между их телами, рукой. — Эй, пошел ты. Может, если бы ты не так хреново объяснял, мне не пришлось бы ломать голову. Тодороки приподнимает бровь: — Ты действительно хочешь прокомментировать мои методы объяснения? Пожалуйста, продолжай… Кацуки снова целует его, просто чтобы заткнуть. Это и вправду безобразие: у Тодороки такой красивый рот, а он использует его только для того, чтобы нести какое-то дерьмо. Тодороки улыбается одними губами, по-видимому подслушав эту мысль. Вот же ублюдок. Кацуки его обожает. Трава щекочет кожу, когда он снова падает в нее, и Кацуки просыпается.

***

В тусклом свете зари Кацуки открывает новую страницу блокнота и по центру пишет имя Тодороки. Когда больше никаких воспоминаний о сновидении не всплывает, он смотрит вниз на одинокую чернильно-черную надпись и думает: «Черт».

***

(Они ждут поезда.) Тодороки всегда протягивает прохладную руку: кладет ему на затылок или на подбородок, или проводит по ключице, или прижимает к его теплой ладони. Он узнает, что руки трудно рисовать, и в конце концов сдается. Просто пишет «гребаная ледяная принцесса» под именем Тодороки. Он знает, о чем говорит. (Они ждут поезда.) Он прокручивает сотню страниц с результатами по запросу «старые поезда» в Google Картинках, пока не находит тот, который кажется знакомым, затем в два часа ночи копирует его в Photoshop и играет с цветами, пока не остается доволен оттенком голубого. Распечатав картинку в библиотеке, он вклеивает ее в блокнот и подписывает внизу: «Поезд куда бы то ни было, четыре минуты», потому что у него нет описания получше. (Они ждут поезда.) Своей лучшей черной ручкой он рисует скамейку в раскрашенной маркерами траве. «Я слева, — конспектирует он. — Знойная Льдышка справа». Рядом тьма других заметок, по одной на каждый раз, когда он просыпается с ощущением горячего металла, который выжигает клеймо на его коже. (Они ждут поезда.) В классе он смотрит на красную сторону глупой, похожей на мятный леденец головы Тодороки и знает, что долбанулся. Сущий Мик кричит об английских временах, в то время как Кацуки уходит в себя и ломает голову, пытаясь вспомнить больше деталей и выяснить, что реально, а что только у него в голове. Он думает, что может быть где-то на два процента сумасшедшим. Может, на три. На четыре — в те моменты, когда только проснулся и его мозг как хлюпающая в черепе яичница-болтунья, а прикосновения Тодороки — фантом на его коже. В середине пятничной послеобеденной лекции о причастиях прошедшего времени Кацуки совершенно ошеломляет кристально чистое воспоминание из вчерашней вылазки в страну снов. Трава, желто-зеленая трава по колено, которая промялась под их телами, его голова на коленях Тодороки. Одна рука Тодороки (холодная — всегда та, что холодная) между его ладонями, и он не спеша рассматривает ее, пока Тодороки пропускает его волосы между пальцев второй руки. От одной мысли об этом у него розовеют уши; ему не следовало бы делать это посреди урока, но он не может отпустить нить воспоминаний сейчас, когда они такие совершенно ясные в голове… Солнце не светило в глаза, должно быть, что-то его затеняло. Дерево? Как можно тише Кацуки вытаскивает блокнот из сумки и наполовину прячет его под тетрадью по английскому. Открывает на странице с раскрашенной травой и пишет «дерево?» по левому краю. Но это не главное, главное… его рука, он смотрел на руку Тодороки. Это больше похоже на чувственное воспоминание, чем на визуальное, кончики пальцев покалывает от призрачного ощущения неровного маленького шрама на запястье Тодороки, с зазубринками над костью. И Кацуки уверен, он уверен, что у настоящего Тодороки, у его Тодороки шрама там нет. Но он проверит. Посмотрит на запястье Тодороки после занятий, и там не будет никакого шрама, и тогда он будет точно знать, что сны — это просто сны. Он переворачивает страницу, и теперь наполовинку выглядывает та, где в центре написано имя Тодороки. Он пишет: «Шрам на запястье» — и подчеркивает несколько раз. — Бакуго! — Кацуки вздрагивает, когда Сущий Мик практически выкрикивает его имя, и захлопывает блокнот. — Не мог бы ты нам зачитать следующий отрывок? А то я вижу, как ты поглощен текстом. Он чувствует, как горят уши. Деку беспокойно ерзает за столом позади него. Кацуки читает дурацкий отрывок и игнорирует холодный взгляд одного, особенного, одноклассника с другого конца кабинета.