О невыполненных обещаниях

      «Срочно. Приезжай. Нужен.»       И больше ни строчки, ни слова, ни подписи. Но вот только почерк, каждая черточка, даже нажатие на бумагу твёрдой руки, не позволяло усомниться, ошибиться с отправителем.       Цзян Чен хмурится. Они не друзья, между ними лишь что-то странное, совершенно неосмысленное и необдуманное. Дружба с одним человеком, редкие советы и помощь друг другу, да и не больше. Разве можно вообще присылать подобное, да ещё и с такими формулировками?       Мысли заставляют нахмуриться: если доставили посреди ночи, значит, несли такое короткое послание, не останавливаясь, не делая перерывы на отдых. Значит, это и правда было чересчур важно?       Ноги сами срываются с места, плотные стены верхнего ханьфу запахиваются, скрывая сорванное дыхание от неожиданного беспокойства. Главы орденов не имеют права вскакивать на мечи и уноситься посреди ночи в темноту, не предупредив, главы орденов не имеют права на беспокойство о чем-то ещё, кроме благ ордена и клана. Главы орденов обязаны сохранять голову холодной, обязаны помнить, что они люди лишь в последнюю очередь.       Выдернутый ночью, сонный слуга хлопает глазами и смотрит удивлённо, но тут же собирается под строгим взглядом и выслушивает указания. Слегка шокировано провожает взглядом, но не перечит: идти наперекор Саньду Шэншоу, как минимум, очень опасно. Особенно, когда в глубине зрачков того написано лютое беспокойство. За важных и своих.       Саньду вынимается из ножен с тихим свистом, лезвие поёт в руке, золотое ядро горит такими родными, но все ещё слишком непривычными всполохами, а дыхание учащается вмиг, как ноги касаются каменистой брусчатки у ворот в Пристань.       Но все взрывается вмиг.       В миллиметре от уха свистит лезвие. Несколько тёмных прядей падает отсечёнными лоскутами во тьму дороги, и рефлексы срабатывают быстрее, чем осознание происходящего, но Цзыдянь уже стелится в воздухе, фиолетовой змеей сворачивается в руках хозяина, атакует в ответ. Пурпур резко разливается северным сиянием в темноте, звон орудий разрезает тишину ночи.       Цзян Чен рычит от гнева - ему совершенно некогда сражаться, да и нападения на Пристань он явно не ожидал. Да и что это за нападение? В одиночку? Темный заклинатель решил, что справится? Откуда знал?       Мысль пронзает отчаянно, и Ваньинь замирает на мгновение, но этого вполне хватает, чтобы противник бросился в очередной раз вперёд, уходя от фиолетовой молнии Цзыдяня, занося орудие. Цзян Чен шипит, в ладонь привычно ложится Саньду, но промедление - непозволительно, и чересчур широкое для меча лезвие проходит невероятно близко от бока, но все же не задевает, и Цзян Чен уже думает уйти в сторону резко, но на его плечо ложится рука, с силой отталкивая назад.       Удар спиной об пол выбивает воздух из легких, а перед глазами пляшут цветные круги, сливая весь мир в пурпурное и стальное месиво. Свет от Луны загораживает массивная фигура, и Цзян Чен вскидывается, Цзыдянь бьет наотмашь, но не приносит вреда, лишь наматывается на лезвие чужого орудия, и через секунду меч входит в пол рядом с головой Главы ордена Цзян, ломая каменную кладку в мелкую крошку. И в темном лезвии со змеящимся вокруг него кнутом, искрящимся и брызжущим недовольными искрами, отражается четкий профиль и раскрасневшиеся от битвы и волнения щеки.       Саньду упирается в живот незваному гостю, но тому, кажется, все равно, тот только рычит и подаётся вперёд, совершенно не обращая внимания на острое лезвие. Цзян Чен вздрагивает под темным, ужасающим и устрашающим взглядом знакомых, почти родных глаз, но убрать меч сейчас - опасно, и он уже давно не мальчишка, но в этот момент кажется, что вновь горит за спиной Пристань, и враги смотрят такими же тёмными и злыми взглядами, вокруг бушуют тучи мертвецов, и вновь страшно, и неизвестность гложет за рёбрами, скребется на дне слёзных каналов, перша в носу и где-то в горле комом слез.       Лезвие рядом с головой сдвигается, словно его стремятся выдернуть для нового удара, Цзян Чен миг всматривается в безумный взгляд напротив, и Цзыдянь вновь змеится в воздухе, освобождая чужое орудие, но тут же наматывается вокруг шеи противника, не искря, не рассекая кожу, не причиняя вреда, а Саньду резко бьет плашмя по рукам, удивляя и отвлекая на мгновение, а Ваньинь дергает за кнут к себе, направляя, почти заваливая на себя и ловя в неожиданные, совершенно неоправданные объятия.       Во тьме душного безумия чужого взгляда проскальзывает сиюминутное удивление, но этого уже много, и Саньду падает рядом, замирая и воя, руки обнимают крепко, и Цзян Чен прижимает к себе близко и крепко, не собираясь пока активировать Цзыдянь вновь, но и на чужой шее не ослабляя его давление. Не то чтобы в данный момент он бы воспользовался подобным преимуществом, но контроля нет, и страх бьется где-то в виске.       —Отпусти немедленно,- рычание куда-то в ухо, злое, нездоровое.- Мелкая шавка.       Цзян Чен мотает головой отчаянно и откидывается на пол окончательно, замечая набежавших адептов.       —Уходите, все под контролем,- с губ срывается остро, скрывая невольный страх. Думать, как это выглядит в глазах адептов - не хочется, да и смысла нет. Но вот лишних жертв не здесь точно не нужно, да и их присутствие явно сильно напрягает. Но адепты ордена Цзян слушаются. Они явно поблизости, точно будут следить, чтобы придти на помощь, спасти, но пока что не вмешиваясь.       Под руками не тело - глыба камня, нагретого, даже через одежду чувствуется жар, почти болезненный, лихорадочный. И горячее дыхание над ухом неровное, сорванное.       —Я тебе шею сломаю,- вновь падает рычащим шёпотом.       —Хотел бы - сделал бы уже,- Цзян Чен хмыкает и с дрожью легкого страха и ожидания чувствует, как вокруг талии оборачиваются сильные руки, заставляя выгнуть спину.- Остыл?       В шею выдыхают жарко, и тело в руках расслабляется, только объятия становятся крепче, да чужие волосы неожиданно щекотно касаются носа.       —Нет,- честность неожиданно подкупает, и Цзян Чен лишь вздыхает, поворачивает голову слегка, чтобы уйти от щекотки волос, да натыкается на собственное отражение в лезвии дадао. Бася недовольно сверкает острыми краями и отсвечивает молниями, отражая в себе гнев Цзыдяня.       —Вот это я понимаю, добро пожаловать в Пристань Лотоса,- хмыкает Ваньинь и чувствует тёплые выдохи смешка себе в шею.- Если хоть один человек после этого скажет, что я не радушный хозяин - ноги сломаю.       —Кому-то приём со всеми почестями, а кому-то по морде?- Не Минцзюэ, наконец, слегка поднимается и смотрит несколько хмуро, но насмешливо, он все ещё невероятно бледный, с тёмными, болезненными кругами под глазами, и с остатками безумного хаоса на дне зрачков. Но он снова здесь, и Цзян Чен выдыхает и кивает, страх отступает медленно, не желая отпускать из своих жутких и цепких объятий.       —Ну если бы меня хотя бы попытались уведомить о том, что кое-кто задумал посетить мою обитель, то я бы, может быть, и с почестями встретил.       —Ты не устаёшь ворчать,- Не Минцзюэ фыркает довольно, и от этого почему-то становится не обидно, но Цзян Чен все равно замирает, всматриваясь в чужое лицо, а затем отводит взгляд, зная, что нужно бы хотя бы возмутиться.       —Я не ворчу,- начинает было он, но замолкает под насмешливым взглядом.       —Я помню: ты справедливо возмущаешься,- Не Минцзюэ закрывает глаза и вновь опускает голову, очень устало, почти с титанической мукой. Цзян Чен осторожно вновь обнимает, не замечая, как спину холодит камень пола, сейчас человек в руках кажется намного более важным, чем все эти неудобства.       —И тебе очень хорошо с распущенными волосами,- дыхание согревает кожу шеи вновь, и на грудь давит чужое тело, а щеки резко заливает стыдливым румянцем - рука сама дергается к волосам, не натыкаясь на такой привычный пучок, а, наоборот, касаясь слегка спутанных прядей.       —Бездна,- ругается Цзян Чен и ловит своё недовольное отражение в лезвии Баси, смотрит на тёмные разводы собственных волос и морщится.- Записку твою получил, забыл про это.       —Так спешил, что забыл причесаться?- Не Минцзюэ хмыкает куда-то в ключицу и обнимает чуть крепче.       —Не каждый день глава другого ордена пишет с просьбой срочно прибыть,- раздражение сквозит в голосе, но лишь призванное скрыть неожиданное смущение подобным. Все же показаться несобранным не хочется - ещё один минус в копилку его проступков.—И какого черта ты вообще здесь делаешь?       —Не усидел на месте, вылетел почти в то же время, что отправил тебе это послание,- почему-то со стороны главы ордена Не это не звучит глупо или смущённо, в голосе лишь спокойствие и какая-то странная обречённость.- Сначала подумал, что стоит остановить, чтобы тебе это не доставили, потом понял, что если я приеду сам, то быстрее тебя увижу.       —Зачем?- вопрос повисает в воздухе саблей над головой, и ожидание ответа затягивается, только где-то вдалеке тишину голоса тихие режут, да где-то шумит прибой. И больше ничего в мире и нет - только тепло чужого тела, да стальной страх ответа.       —Тошно. Везде, а здесь - нет,- спокойствие ответа бьет по ушам, недомолвки давят на шею.       Цзян Чен кивает и выпускает из объятий, да и Цзыдянь отпускает чужую шею, ложась рядом мягкой змеей. Не Минцзюэ слегка отстраняется, вскидывая бровь, но отпускает, только хмыкает, опираясь на руки и нависая сверху, никак не комментируя позу, но все же поднимается окончательно на ноги и протягивает руку, помогая встать и хозяину Пристани.       В этом нет необходимости, думает Цзян Чен, но хватается за протянутую руку, и стоит ему оказаться на ногах, как его тянут обратно к себе, близко, не обнимая, не прижимая, но чувствуя чужое тепло.       —Слишком поздно для чая, но, может быть, хотя бы вина?- ложиться спать сейчас кажется сущей глупостью, да и адреналин все ещё шалит где-то в голове и бьется в крови вторым сердцебиением, чтобы можно было хотя бы подумать уснуть. Не Минцзюэ с секунду всматривается в его лицо, а затем кивает, но руку не отпускает, вызывая удивление, но ничего не объясняя.       Но этого и не требуется. Цзян Чен не собирается пытать, не хочет добиваться от человека признаний и слов. А зачем? Если захочет - скажет сам, а если нет, то и поделом. Хватит, он давно набегался за людьми, чтобы не наступать на одни и те же грабли из раза в раз. (Кого он обманывает?)       За Воротами Пристани хмурые, подстать своему главе, адепты, почти сканируют взглядами, но поручения выполняют и фиолетовыми мотыльками слетаются в беседку, принося все необходимое, да растворяются разводами краски в темноте. Ваньинь думает, что гордится ими куда как сильнее, чем собой. Но Не Минцзюэ лишь закрывает глаза и не выпускает его руки из своей, пока они не оказываются в залитой лунным светом Беседке у самой воды. Он качает головой отрицательно на все источники света, и откладывает Бася, Саньду ложиться рядом с ней, явно недовольный таким соседством.       Плеск вина в кувшине стирается об плеск воды вокруг, и спокойствие укутывает своим пуховым одеялом, топя в себе, как горе в алкоголе. Наливать одной рукой неудобно, но вторая все ещё в плену, и Цзян Чен пока что не вырывается, не то чтобы терпит, но уже начинает закатывать глаза. Но все же переплетает пальцы чуть сильнее и вздыхает.       Разговора нет, ответа на вопрос нет - почему к нему, да и среди ночи, в спешке, тоже не ясно, но ответов нет, они не требуются. Они повлекут за собой слишком многое, и зачем вообще сейчас между ними вопросы и ответы? Кто они друг другу, чтобы требовать знание чужих мотивов.       Никто не препятствует, когда Не Минцзюэ пересаживается к нему ближе, и его пальцы осторожно скользят к поясу, развязывая. Никто не препятствует, когда сильные руки забираются под верхнее ханьфу, когда они тянут к себе, обнимая крепко и укладывая голову на плечо. И Цзян Чен замирает, не дышит, глуша в себе панику неожиданных прикосновений, только отпивает вино из горла кувшина.       —Холодно,- выдохом шелестит в шею, и Ваньинь вздрагивает и ведёт плечами удивленно. В духоте летней Пристани даже дышать сложно, жар липнет к лёгким, и горячее тело, прижатое к боку даже сквозь одежды обжигает. Так почему..?       Притянуть к себе другого заклинателя и обнять - не проблема, позволить забраться чужим рукам к себе под верхнее ханьфу - не страшно, осторожно, но порывисто коснуться губами покрытого испариной виска - не странно. И говорить не стоит, что это не вокруг холодно, что на улице жара, что теплее, чем в Пристани, сейчас нигде быть не может, что даже вода нагрелась этим летом.       —Давай проводим тебя в покои, я прикажу прогреть комнаты,- так говорить можно было только с Цзинь Лином, не скрывать низких, почти бархатных нот в голосе, беспокойства и теплоты. Недостойных, почти постыдных. Неправильных и неприемлемых для главы целого великого ордена.       И без того твёрдые мышцы под пальцами вмиг обращаются в совершенно каменные, и руки перехватывают, прижимая к дощатому полу, да заваливают на спину. Цзян Чен даже уже не думает, сколько синяков у него теперь будет после этого вечера. Важно лишь то, что в глазах главы Не вновь нет ничего, кроме темного гнева, кроме злости и ярости, и тихие песни Бася слышатся все громче.       Кольцо искрится минутным страхом, но Цзыдянь не активируется, послушно съедая злость своего хозяина. И Ваньинь щурит глаза, гневно вскидываясь, израсходовав терпение.       —Я не Лань Сичень, я пестаться не стану! Мне А-Лина по горло хватает, уволь ещё и от себя!       Слова бьют силой Цзыдяня в лицо, и Не Минцзюэ на миг застывает, а затем отпускает его руки и мотает головой, словно бы очнувшись, и поднимается на ноги, отходя к выходу из беседки и опираясь на перила, опустив голову, гордый, но сломанный.       —Ну что?- падает ядом с губ, и кому, как не Ваньину, знать все о ядах?- Не хочешь ничего сказать?       Запястья саднят, спина, кажется, сплошной ушиб, но не все ли равно, когда злости и раздражения больше, чем тёплых чувств. И действительно, к кому ещё можно пойти, как не к Ваньиню с приступами ярости? Цзыдянь искрит, бесится, наверное, это и чувствовала мать, когда была его хозяйкой. Наверное, так же туманят разум сабли Цинхэ.       Проглотить раздражение сложно, подавить злость - ещё сложнее. Но Цзян Чен прикусывает язык, в кои то веке, и подходит ближе к заклинателю, не касаясь, но останавливаясь рядом.       —Не контролируешь, да?       —Контролирую,- Не Минцзюэ переводит на него уставший взгляд, но гордо вскидывает голову, будто бы хоть кому-то ещё здесь сдалась его гордость здесь и сейчас.       —Заметно,- а вот сдерживаться от того, чтобы закатить глаза, не получается более совершенно, но взять себя в руки приходится, пускай слова и звучат после несколько раздраженно.- Когда меня злят - я просто ухожу сюда. Просторно, тихо, никого нет. Воздух.       —Поэтому привёл меня сюда?- и все же появляется интерес, затмевающий гнев. Не Минцзюэ смотрит тяжело, но все же в его взгляде теперь не только пелена, но ещё и понимание.- Заметил?       —Сложно было не,- Ваньинь хмыкает и выпархивает из беседки фиалковым всполохом, отворачивается и смотрит с помостов куда-то вдаль водяной глади, перемежающейся тонкими нитями цветков.- Здесь слишком красиво, чтобы злиться.       Доски прогибаются под ещё одним телом, и Цзян Чен даже не смотрит в сторону Не Минцзюэ, хотя и прекрасно знает, что тот теперь рядом, и смотрит. Возможно на лотосы, возможно, на лотос, кто уж тут станет всматриваться в темноте и тишине. И только тишина окружает вновь.       —Не мне давать советы, но отпусти себя хоть на немного,- Ваньинь крутит Цзыдянь, не осознавая, и косит взгляд, не смотря в открытую, но все равно улавливая чужие эмоции.- Я могу уйти, если хочешь, но мне все равно никто не поверит, даже если я расскажу.       —Отпустить себя?- в глазах напротив неожиданно вспыхивают смешинки, подобно огням фонариков, уносящих тысячи желаний людей в темные небеса.- И сделать все, что я хочу?       —Да,- хмурая складка режет между бровями, и Цзян Чен удивленно выдыхает, оказавшись притянутым вновь к пышущему жаром телу. Сильные пальцы вплетаются в распущенные волосы, поглаживая затылок, ладонь скользит по пояснице, прижимая к себе близко.       Губы оказываются так близко, и вот немного, совсем чуть-чуть податься вперёд - и коснуться так просто, так желанно, так страшно и так неправильно, но так невероятно интересно. И дыхания смешиваются, оседают на влажных губах, воспламеняя и без того сгорающие нервы. Взгляды пересекаются, и так близко, но хочется ещё ближе, кто придумал эти чертовы сантиметры.       И в следующий миг все исчезает, вселенная вращается, вода принимает в свои ласковые объятия, смыкается над головой, и Цзян Чен выныривает через секунду, смотря с шокированной яростью на все ещё стоящего на пристани Не Минцзюэ, смотрящего на него развеселено.       —Какого дьявола?!- вырывается изо рта быстрее, чем Ваньинь успевает остановить. Он буквально по грудь в тёплой воде, распущенные волосы чернильными разводами перечертили его плечи и лицо, но руки привычно сложились на груди. И присевший на корточки Не Минцзюэ, почему-то развеселенный, раздражения не вызывает. И это злит.       —Кажется, я сумел победить самого Хозяина Пристани Лотоса?- он хмыкает и протягивает руку, чтобы помочь вылезти из воды, и Цзян Чен смотрит на протянутую руку как на врага, словно так он точно признаёт поражение. А затем все же подходит-подплывает ближе и цепляется за его ладонь. А затем упирается одной ногой в балку под водой, Цзыдянь оборачивается вокруг чужой талии, и Цзян Чен резко дергает на себя заклинателя, быстро сворачивая кнут в кольцо обратно. И развеселено укрывается ладонью от брызг чужого падения, а затем наблюдает уже за отплёвывающимся от воды Не Минцзюэ. Хмурым, таким же мокрым насквозь теперь. Но с удивительно тёплым взглядом.       —Я тебя утоплю,- усмехаясь, тянет он, и надвигается, словно цунами. Не то чтобы хоть кто-то умеет так же хорошо плавать, как Юньмэнцы, но неожиданные воспоминания почти парализуют, и Цзян Чен не сопротивляется, когда его тянут за руку, вот только под воду не затаскивают, только прижимают вновь к себе. И жарко выдыхают в губы:       —Мне придётся задержаться по твоей вине здесь, я надеюсь, ты понимаешь.       И только после целуют. Вплетая пальцы в волосы на затылке, прижимая к себе, крепко, близко, сжигая жаром и пламенем, что разверзается в груди от всего происходящего, от неожиданных чувств, прикосновений, касаний так, как никто бы больше не посмел.       И весь мир сливается лишь в прикосновения губ, в почти жесткие укусы и ласкающие скольжения языков. И песни безумия звучат где-то фоном, почти незаметно, утопленные в водах Пристани Лотоса.       И пальцы с успокоенным кольцом касаются груди, там, где под кожей бьется золотое ядро, и Цзян Чен чуть не отшатывается, сводя брови, не скрыв обеспокоенности, не скрыв почти страха от чужого искажения. Не Минцзюэ перехватывает ладонь и тянет к губам, оставляя поцелуй над Цзыдянем, чтобы притянуть вновь к себе.       —Только попробуй сдохнуть,- Цзян Чен вырывает руку, упирается ладонями в плечи и смотрит серьезно, почти испуганно. Не желая терять ещё кого-то.- Я заставлю кого-нибудь из этих тёмных крыс тебя поднять. И сам убью к чертям собачьим.       Не Минцзюэ усмехается и кивает, вновь целуя, не позволяя себя читать, захватывая столько тепла, сколько только могут дать.       —Ты от искажения загнёшься раньше, чем я, помяни мое слово.       —Договорились,- Ваньинь кивает, его руки все ещё на чужих плечах, они все ещё слишком близко, он все ещё почти шипит в чужие губы, кусаясь. Он все ещё не хочет этого тупого заклинателя, который ему, по сути, никто, терять.       Не Минцзюэ смотрит тепло, но в его взгляде гордость мешается с уверенность и отчего-то нежностью. Он не смотрит покровительственно - лишь понимающе. И в глубине тёмных зрачков безумие танцует под руку с насмешливостью и ещё каким-то странным, неопознанным чувством. Тёплым. Завораживающим.       И Цзян Чен подаётся ему, и вода вокруг неожиданно мягкая, окутывающая тёплым облаком, топящая в неожиданном жаре, толкающая в такие неожиданно нужные объятия. И пальцы сами забираются в ворот чужого ханьфу, оглаживают покатые плечи со стальными, перекатывающимися под огненной от жара кожей мышцами.       Этому нет объяснения, но влажные от воды губы вновь встречаются, и весь мир вновь перестаёт существовать, вновь схлопывается, вновь сгорает, и нет ни единой мысли в голове. Да и разве имеет значение то, что в любой момент адепты могут заметить пропажу двух глав орденов? Разве имеет значение то, что они по плечи в воде? Разве имеет значение, что мокрые волосы лезут в лицо, мешают? Разве имеет хоть что-то реально значение, кроме властных рук под верхним ханьфу, одной - скользящей по пояснице, прижимающей к себе из всех, немалых, сил, и второй - зарывшейся в волосах, почти намотав влажные и густые пряди на кулак в странном подобие вечного пучка.       —Если мы утопим мой пояс - заставлю за ним нырять,- усмешка в самые губы и укус куда-то под челюстью, острые зубы без жалости жалят бледную кожу, но недовольство лишь тонет в новом поцелуе.       —Почему топить его будем вместе, а нырять за ним обязан буду я?- все же проскальзывает недовольство фиолетовыми искрами во взгляде, но слишком уж мутным становится он, чтобы выразить реальную угрозу.       —Потому что ты же тут хозяин - тебе и нырять,- Не Минцзюэ усмехается, и его даже отчасти высокомерное лицо в темноте ночи, в волшебстве момента, кажется куда моложе, заставляя вспомнить, сколько ему на деле, что и жизнь-то совершенно не прошла. И Цзян Чен тянется к нему всем естеством, всем телом льнет, отвыкший от ласки, такой изголодавшийся по прикосновениям, по дрожи непонятно от чего в кончиках пальцев.       И дно илистое, но на мысы встать - необходимость, притянуть к себе - невозможно себя пересилить, и руки почти сдирают чужой многострадальный пояс под внимательным взглядом, с ткани капает темная кровь воды, и деревянные доски пристани отдают тихим эхом от стука ткани по ним. И этот звук рассеивает вакуум пространства, немного стирает дурман из головы, но настойчивые вновь вышибают все мысли, скользя по скуле к уху и ласково касаясь местечка за ним, чтобы играючи прикусить мочку в следующий момент, втягивая в горячий и влажный рот.       Тело пробивает неожиданная дрожь, губы дрожат от рваных выдохов, и золотое ядро полыхает от неожиданных слишком сильных чувств, почти испепеляющих в своей безграничной силе, вот только оторваться, отодвинуться хоть на миг - нет никаких сил. Но зато в кончиках пальцах скапливается тяжесть, все нервные окончания выгорают и расцветают под чужими губами, под дыханием горячим, как у давно спящих драконов, и сердце, давно скованное, похороненное в когтистых лапах мертвецов, что зовутся долгом и честью, бьется, рвётся из своей ржавой, золотой клетки, трепещет и горит, заставляя льнут ещё ближе, впиваться губами в чужие, ласкать кожу, скользить жадными руками по открытым участкам тела, слишком горячего даже для духоты и влаги ночи.       Верхнее ханьфу распахнуто на груди, его края плавают павшими знамёнами в темноте воды, белые нижние одежды манят, сияют своей почти непорочной чистотой, светятся в лунном свете и притягивают темные от желания взгляды. Чернильные пряди перечеркивают короткими штрихами водяную гладь, липнут, опоясывают.       —Сними,- капает с губ, и Не Минцзюэ перехватывает чужую руку, вытягивает заколку из тугого хвоста самостоятельно и вкладывает в ладони резную побрякушку, не замечая, как влажные пряди распадаются по плечам темным водопадом, почти сливаясь по цвету с водяной бездной.       —Ты красивый,- скулы обжигает стыдливым румянцем, и Цзян Чен отводит взгляд, стараясь не смотреть, но все равно невольно впитывая каждый миг, каждый взгляд, весь образ в целом, и по кусочкам, невероятно бережно складывая каждый осколок к себе в сердце, почти любовно. И пугаясь самого себя, ведь он же не мог...       Но требовательные губы отвлекают, перехватывают внимание, вновь туманят и застилают сознание. И руки сами почти срывают с чужих плеч ханьфу, глаза натыкаются на темные полосы от кнута на шее, и распахиваются.       —Прости,- срывается с губ шелестом, столь непохожим на обычный приказной удар молнии, и ласковый поцелуй влажным клеймом ложится поверх следа, опоясывающего шею, темнеющего на гладкой коже. И нет исцеления в мире, но есть заживление, есть спасение истлевающей не только от желания и странных чувств душе.       И взгляды вновь встречаются, вновь пересекаются так, чтобы уже не разъединиться, и улыбка на губах манит, призывая стереть ее, перенять на свои, испить ее. И Цзян Чен не видит смысла не податься вперёд, вновь целуя, не чувствуя, как по талии скользят ладони, как обнаженную кожу языками пламени обжигают прикосновения, как волосы трогают, как пряди лезут в глаза, в лицо, загораживая весь мир, который вновь кружится и плывет, и дыхание срывается отчаянно, обжигает столь сильно, что кажется дорогим вином, огненным напитком первобытных заклинателей, таким знакомым и незнакомым одновременно.       —Прости,- фиолетовых искр с каждой секундой все больше и больше в глубине бездонных глаз, и не понять, то ли звезды полотном отражения легли на радужку, уже почти затопленную омутами зрачков, то ли внутренняя, яростная и такая близкая и знакомая сила пробивается сквозь душу, выжигая в ней дыры, чтобы светить удивительным тёплом.       Губы встречаются, вода вокруг окутывает, сближая, и тепло тела совсем рядом сквозь ледяную толщу кажется почти обжигающим. Родным, нужным, неожиданно близким. И не прижаться ещё ближе - преступно, страшно, невозможно.       —Прости,- вновь капает с губ сорванным дыханием, горячим клеймом оседающим на коже, печатью не молчания, но сорванных оков и конца секретов и начала тайн, накрытых пеленой прорезанной и выжженной для звезд ночи.       Не Минцзюэ тянет к себе ближе, наклоняется, соприкасаясь лбами, и улыбается не этой своей ироничной и самоуверенной усмешкой, а горькой и какой-то слишком тёплой улыбкой, самыми уголками губ, скрывая боль и странное чувство в глубине морщин у линии рта. А затем просто тянет к себе ближе, берет за запястье и кладёт чужую ладонь с вечным кольцом себе на горло, прямо на проступающие синяки от кнута, на темнеющие полосы вселенной на белоснежной коже. На чёрные линии поперёк пергаментной бумаги от неосторожно съехавшей кисти.       Цзыдянь не искрит, молчит, подчинённый, наконец-то переставший туманить разум владельца столь же сильно, подчинившийся силе не одного, но двух. И пальцы касаются содранной, лихорадочно горящей кожи осторожно, повинуясь чужой воле, ведут свои неведомые образы, а затем неожиданно вырываются, и вновь битва губ, вновь баталии взглядов, вновь войны рук, рвущих одежды прочь, вновь сражения общего безумия, вновь понимание, поделённое и размазанное кровью по жизням, синяками от неосторожных поцелуев.       —Ты мне нужен,- слова бьют в скулу дыханием, горячечным шёпотом, нужностью и болью. Заставляя вновь отвернуться, на миг зажмурившись, но грубые от вечно тяжёлого и требовательного орудия пальцы касаются щеки, прося вновь вернуться, открыться.- Ты мне чертовски сильно нужен.       И вопросов слишком много, слишком мало ответов, объяснений нет, но и не важно, все слова нужны при свете для, сейчас же, между ними двумя, в пламенеющей тишине и безголосой темноте ночи - важны лишь прикосновения, немного жадные, как будто бы стремящиеся урвать как можно больше, наполненные странной, почти выстраданной нежностью, такой болезненной лаской, буквально отдаваемой безвозвратно из самой души против привычки давить в себе человечность.        И мысль о неправильности задвигается подальше с обещанием подумать об этом позже. Тогда, когда шею перестанут терзать чужие губы, оставляя влажные и темные следы, заставляющие гнуться, запрокидывать голову, подставляясь, позволяя, открываясь, желая. Тогда, когда руки перестанут оглаживать спину и поясницу, бедра и бока, изучая, вырисовывая образ в сознании, запечатлевая как мазки краски на холсте. Тогда, когда собственные руки не перестанут мять ткань нижнего ханьфу на сильных и покатых плечах, пока не перестанут скользить по груди, пока не перестанут с интересом трогать мышцы и очерчивать неаккуратно ореолы сосков.       Ладонь ложится на живот, поглаживая, изучая, касаясь с интересом и странным желанием, а затем оказывается перехвачена, прижата обратно к груди, и туман в голове вместо разума отказывается понимать мотивов. Но вот только Минцзюэ неожиданно тянет его ладонь к лицу, касаясь обычно обвитого Цзыдянем запястья губами, целуя бьющийся, слишком частый и сбивающийся пульс.       —Не нужно,- дыхание обжигает внутреннюю сторону предплечья, и почти мальчишеский азарт просыпается, кровь бурлит, и сердце пропускает удар за ударом, раненное, желающие и трепещущие от странной надежды и ещё чего-то, что запрещено и абсурдно во всех пониманиях.       —Боишься?- улыбка, ехидная, слишком давнишняя, подходящая лишь под белые, студенческие ханьфу, сейчас так и мерещащиеся в нижних одеяниях.- Я был бы нежен.       —Уж не знаю, что ты успел себе надумать,- руку тут же отпускают, и ладонь, удерживающая до этого, возвращается на талию, а затем, повинуясь такой же усмешке, скользит ниже, сжимая и притягивая ближе к себе, позволяя ощущать, не оставляя более места водам пристани между телами.- Но боюсь тут явно не я.       —Совсем не страшно?- Цзян Чен смотрит с интересом, и нужно бы увернуться, не позволять, отстраниться и уйти. Но голод тела по человеческому теплу утолить просто, особенно, им, а вот душа плачет в золотой клетке недоверия и одиночества, и разум заранее просит прощения у предков, когда рука ныряет под воду, просвечивая фарфоровыми бликами в толще и темноте, а затем сжимается у самого основания сквозь нательные штаны, пробегаясь от самого начала и до конца, надавливая и очерчивая каждую вену.       Бровь невольно дергается, и смех вместе с горячим дыханием обжигают скулу, чтобы тут же запечатлеть на ней короткое касание губ:       —Смело.       В ночи все кажется красивым, менее непонятными и странным, и держать вот так в руке - не страшно. Изучать по всех длине пальцами, пускай и сквозь ткань - не дико, надавливать, очерчивать, резко двигать ладонью, ловя каждый выдох с предвкушением, с невольным интересом, со странным ожиданием - приятно. Смелости хватает, чтобы устроить руку удобнее, обхватывая плотным кольцом из пальцев, проводя по длине, на самом конце кружа несколько секунд, ощущая контраст льда воды и жар чувствительной и тонкой кожи.       —А на что ещё хватит твоей смелости?- насмешливый, но уже очень темный и жаждущий взгляд обжигает и заставляет вспыхнуть и внутренним огнём, и щеками, лишь на миг представив.       —А твоей?- ва-банк, всегда действенно, лучшая защита - это нападение, даже если защищаться не от кого, даже если рука под водой касается вот так, даже если из желаний лишь шагнуть ещё ближе, вплавиться обнаженной кожей души в такую же, обычно тлеющую, а сейчас ярко пылающую.       —А моей,- невероятно большие ладони скользят под нижние нательные штаны, оглаживая бедра, касаясь ягодиц, сминая, заставляя выгнуться и прижаться ближе, притираясь пахом к чужому, вжаться, оставляя лишь руку между не как барьер, стену и препятствие, а предложение, понимание и близость.- А моей хватит на все, на что хватит твоей.       —Тогда почему я ещё одет?- смелость - удел идиотов, Цзян Чен учился думать, прежде чем делать, пытался не попадаться, мучился и ломался. Но это ни к чему не привело, так не все ли будет равно, если он сделает что-нибудь для себя? И не станет стыдиться этого после.       В глазах главы Не черти пляшут и вселенные взрываются, желание топит радужку и здравый смысл, и, кажется, он только того и ждал, потому что в следущий момент жадные губы впиваются вновь в шею и в плечи, не щадя, целуя и кусая, руки тянут прочь верхнее ханьфу, заставляя его ненужно уже болтаться на локтях. И напор выжигает, заставляет прогибаться, подставляться, желать ещё. Жар затапливает каждую клеточку тела, уничтожая в своей жуткой магме из желания и необходимости, почти потребности.       И в следующий миг все меняется, спина оказывается вжата в брусья пристани, а руки скользят по бёдрам и низу живота, дразня, не касаясь главного, а жадный рот накрывает одну сторону груди, втягивая сосок, скользя языком по кругу, то надавливая, то самым кончиком вычерчивая ореол. И жар заставляет дыхание сбиться, сорваться несдержанным выдохом, почти стоном, почти всхлипом, почти мольбой, но слишком гордой, неуступчивой.       Пальцы сами вплетаются в тёмную пелену волос, натягивая пряди, почти дёргая, и привыкшие к оружию руки - требовательные, почти грубые, почти неуступчивые, сейчас столь ласковы, что кажется, что впервые по-настоящему страшно причинить лишнюю боль. Впервые страшно отпугнуть человека, впервые страшно просто отпустить хотя бы на миг.       И губы вновь на губах, и руки скользят по телу, забираются под одежды, путаются пальцами в таких ненужных тряпках как в трясине, и затягивает в эту пучину все сильнее и сильнее, все глубже, и кожа к коже уже почти спаивается, не желая никогда отпускать, разъединять, сделав единым раз и навсегда.       И где-то там на задворках сознания поёт дадао, переплетая свой воющий плач по крови с криком молящего напиться болью кольца. И весь мир - не более, чем смазанная на холсте краска, и руки по локти в ней перемазаны, скользят по груди, очерчивая шрамы, уже оставленные укусы, уже темнеющие клейма желания остаться хотя бы дыханием на этом теле, на этой душе, с ней, хотя бы фантомом, ощущением, воспоминанием, миражом красоты и спокойствия в пустыне, пронзённой ветрами безумия и жестокости.       Между телами ни сантиметра, и руки внизу путаются, скользя сразу по обоим, обхватывая, прижимая, действительно соединяя, и это меньше, чем позволяет духота ночи, чем все, что открыли рухнувшие об землю и погребённые в пучинах темных вод небесные запреты, и тьма выхватывает лишь образы, но память коллекционером, песком, не бисером даже, собирает в общее, сплетая воедино горячее дыхание у виска и шёпот совершенно неразборчивый, слова, значения которых понимаются лишь пылающей и уже такой общей кожей, лишь заменяющими диалог и весь остальной мир касаниями губ, лишь сознанием и ночью, поделённой на двоих и на вечностью, поселившуюся за закрытыми веками и в омутах зрачков, впитавших в себе слезы и грезы пристани.       И с губ не стоны капают - лишь дыхание частое, такое тяжелое, такое жадное, не дающее голосу сорваться окончательно, разрушив что-то, дав чему-то новому родиться, сгореть и вновь восстать из пепла. Лишь дыхание, испитое и дарованное, поделённой и общее, лишь руки внизу - непонятно уже где чьи, и лишь дрожащие бёдра и выгибающиеся спины, лишь запутанные в сетях клановых одеяний и тела, и бьющиеся в общей агонии удовольствия и понимания души. Ладонь в волосах и просьбы остаться безмолвные в самые губы, рука на пояснице, почти ласковая, такая надежная, всегда грубая.       И короткий поцелуй в шею, поверх синяков, рядом с пульсом - обещание, свобода, помощь, понимание, принятие и тишина жаркой и душной ночи. Темные воды хоронят в себе секрет, губы вновь встречаются, глотая чужой все-таки сорвавшийся, почти отчаянный стон, глотая его, присваивая и отдавая назад тёплым взглядом, запечатлевая и сургутной печатью запечатывая обещание.       В глазах напротив довольные и спокойные искры, безумие сворачивается у зрачка и прячется, успокоенное и пока что отступившее, всегда возвращающееся, темное и мерзкое. В глазах напротив - целые вселенные с чёрными дырами и галактиками из фиолетовых скоплений.       Ладонь с кольцом невольно ложится на солнечное сплетение, невольно царапая кожу, холодя, но возвращая. И тёплая, живая энергия, успокоенная, но властная и сильная, течет в ядре, обволакивает и почти что затягивает в себя как в омут, и темные воды давят со всех сторон, и энергия поддерживает, напитанная, подчиненная, не жгущая и не сжигающая.       Ушную раковину тёплым прибрежным ветром обжигает разгоряченное дыхание. И дыхание вновь сбивается, губы встречаются, а что-то внутри ломается, чтобы восстать и устремиться вновь ввысь, показывая путь той самой далёкой звездой молчаливого небесного свода, что видна только в каменной пустыне чужого дома.       —Возвращайся обязательно,- почти приказ, почти просьба, но все сплетено, и истина обнажена и смущена своей простотой и неожиданной близостью.       —Я вернусь, ты не успеешь по мне заскучать,- и над водами Пристани мягко ползёт тёплый и такой свежий, дарующий новую надежду и главу в жизни ветер.

Через четыре дня из-за искажения ци глава ордена Не умирает, чуть не убив своего брата. Где-то на Пристани скрипят доски под невесомыми шагами своего нового призрака.