Перевертыши

— Твоя голова все еще на плечах только потому, что у меня хорошее настроение. Она говорит это будто бы случайно. Даже не смотрит на него. Ноги закидывает прямо на стол, разваливается в кресле и делает глоток из бокала. Джуд молчит. Лишь взглядом прикипает к ее профилю, внутреннюю сторону щек закусывает, лишь бы молчать. — Ты везунчик, смертный, — смеется она и вдруг встречается с ним взглядом; и то ли этот взгляд прошивает, то ли она пытается в голову ему залезть, но он смотреть на нее не может. Не может смотреть и видеть жестокости ее лица. Локк смеется, Локк веселится и почти не пьянеет даже. — Какой же ты бесполезный, — произносит она почти что в край бокала. Джуд сжимает рукоять кинжала на поясе. Джуд прикидывает: два размашистых шага и такое размашистое движение лезвия прямо по шее. По тонкой и слишком светлой — по сравнению с его собственной — коже. Фонтаны крови, крики. И ненавидящий его взгляд королевы. Они ведь подруги. Кардан, кажется, этой суке вообще что угодно при дворе позволит. Картинки в голове успокаивают, картинки позволяют сделать глубокий вдох и отвернуться. Смотреть на нее нет смысла. Вспоминать, как он, идиот, поддался ее обманчиво-сладкими словам о том, какой он особенный и непохожий на других. Ей даже не пришлось врать. Лишь немного иной смысл придать собственным приторным словам. Так, что у него кружилась голова. Так, что он, глупец последний, мечтал остаться с ней наедине, снова целовать ее в губы и верить — отчаянно верить, что не для всех здесь он грязь под ногами. Локк ноги со стола скидывает, обходит его, пальцами ведет от одного плеча до другого. — Не смей меня трогать, — сквозь сжатые зубы. — А то что? Нажалуешься королеве? Или, подожди, побежишь плакаться своему брату? — каждое ее слово бьет четко в цель; они оба это знают, и все же он старается держаться. Он старается, но выходит паршиво. — Когда в очередной раз решишь, что равен всем нам, вспомни, как твой брат умолял меня сохранить тебе жизнь. И то ли он медлит, то ли она двигается слишком быстро, но, когда он оборачивается, рядом кто-то танцует, кто-то напивается. Ее будто бы никогда и не было. Она, будто бы, лишь плод его уязвленного воображения. Джуд сильнее сжимает рукоять кинжала и прикусывает щеку изнутри до крови. Перед глазами стоит ее гордая фигура. Перед глазами — унижение, глупость и преданное доверие. А потом, не сразу, но он видит — Локк за руки стаскивает уже подвыпившую королеву с трона, тянет за собой, увлекает в танце и что-то на ухо ей нашептывает. Что-то, от чего у него потом точно будут проблемы. Кардан улыбается пьяно, руками за шею ее к себе привлекает, но слушает. Слушает и не останавливает. Кажется, у него начинает дергаться глаз. Веко едва-едва подрагивает, а он вдруг выхватывает взгляд собственного рыжего проклятия. Видит, как она улыбается. Видит, как подмигивает. А потом поправляет королеве несколько прядей угольно-черных прядей и растворяется в толпе танцующих. Джуд пропускает всего пару мгновений. Джуд жалеет, что сразу же не устремляется в толпу. Туда, где каждый для него враг. Туда, где его жестокая и полная ненависти королева кривит губы и закатывает глаза, заметив его рядом. — Государственные дела меня утомляют, — жалуется она, большим пальцем проводит по собственной нижней губе. И он не хочет об этом думать, но она снова не в себе. — Тебе бы тоже не мешало хоть иногда расслабляться. — Мы уходим отсюда. Сейчас же. — Нет, — отзывается она с неким удивлением. И когда он все же хватает ее за руку, ей достаточно лишь посмотреть на его ладонь. Медленно взгляд поднять к его лицу и отчеканить: — Ты забываешься, сенешаль. — Нам нужно поговорить, срочно. — О, я не сомневаюсь, что вам есть, что обсудить. Сначала он слышит голос. Потом ощущает легкое прикосновение к собственному плечу. Стоит лишь немного повернуть голову, чтобы ему в лицо попали рыжие волосы. Целая копна рыжих волос, пахнущих травой, цветами и какими-то травами, названия которым он не знает. — Отпусти королеву, смертный. Сладкие речи сменяются почти что шипением. И он не собирается ей подчиняться, но выпускает руку Кардан, смотрит на следы собственных пальцев на ее коже. И молчит, будто бы пристыженный ребенок. — И никогда — слышишь меня? — больше не прикасайся подобным образом к представителю королевской крови. Бледные пальцы Локк касаются кожи королевы, такой же бледной и совершенно не похожей на его — смертную, грязную и ненавистную всеми здесь. Локк смотрит на нее почти что ласково, но Кардан умнее его. Кардан этой лаской никогда не обманывается. — Нам нужно поговорить, — снова повторяет Джуд. — Вы поговорите, когда Ее Величество разрешит, — отзывается Локк. А ему так и хочется схватить ее за волосы. Ударить головой о мраморные столы. Раз, другой, третий. Проломить череп и наблюдать, как из него вытекают мозги. Посмотреть, насколько сильно содержание ее черепа отличается от любого другого. — Ты слышал ее, — на этот раз говорит Кардан. От нее вряд ли ускользают эти переглядки, но она ничего не говорит. Лишь смеривает его взглядом с головы до ног и выгибает губы в изломанной улыбке. — Я хочу танцевать и веселиться, а когда придет время, мы поговорим о государственных делах, сенешаль. У него то ли язык к небу прилипает, то ли противостоять всему двору и правда выматывает. Джуд ничего не отвечает. Знает ведь, что если просто сейчас откроет рот, то будет звучать властно, будет звучать почти безумно. А еще раскроет свой секрет. Их общий секрет, если вдуматься. Локк уводит королеву, оборачивается, чтобы прошипеть что-то настолько тихо, что до него сказанное не доносится. Нет, думает Джуд, это благодаря моему хорошему настроению ты все еще жива. Никак не наоборот.