Him and I

Чан: легко смущаться.

      Бедняжка так быстро смущается.       Защита снизилась. Зелий здоровья не осталось. И он складывается, как шезлонг, с широкой улыбкой и плаксивым «хваааатит» каждый раз, когда ты говоришь что-то хотя бы отдаленно милое. Эта привычка восхитительна, и она тебе безумно нравится.       Но тебе еще больше нравится подшучивать над этим. — Что значит «хватит»? Я просто сказала, что ты очень сексуальный в таком виде, — заметила ты, что, конечно, только утроило его смущение.       Подобные вещи не раз приводили к тому, что он превращался в морскую звезду на полу вашей кухни, в своем капюшоне. Натянутым ему на лицо.       Перенесемся вперед на много месяцев. Чан по-прежнему краснеет от милых слов, но в один случайный день ты обнаружила, что это передалось и тебе.       Вы двое, как обычно, прижались друг к другу на диване в гостиной, твои ноги закинуты ему на бедра, а его руки рассеянно скользят по твоим голеням, пока ты рассказываешь ему что-то, что подслушала в метро. Разговор до боли обычный. Тебе почти скучно, и когда ты делаешь паузу, чтобы перевести дух, он шепчет: — Ты такая чертовски красивая. — Что… а? — Ты. Твой голос, твое лицо, все. Я счастливчик.       Выражение твоего недоумения сохраняется в течение примерно десяти секунд, а затем медленно, очень медленно ты начинаешь сжимать голову между коленями, сворачиваясь в клубок, как испуганный броненосец. Чан задается вопросом, стоит ли ему вызвать скорую помощь. — Любимая? — нет ответа. — Что, э-э, что происходит? — Ты не можешь… говорить это так… внезапно.       После этого он замечает две вещи. Во-первых, твоя кожа настолько горячая, что на ней можно что-нибудь поджарить, и, во-вторых, ты сжала кулак в ткани его толстовки, что ты делаешь только тогда, когда притворяешься, что злишься на него. Кусочки пазла встают на свои места, и он начинает ухмыляться, как сумасшедший. — Ты… смущаешься?       Гортанный стон, который ты издаешь, более чем достаточен для ответа, а милая агрессия, которая преодолевает Чана, чертовски изнурительна. Он обнимает тебя и стаскивает с дивана к себе на колени, осыпая поцелуями твое лицо, пока оно, наконец, не сменяется такой же улыбкой. Все намерения и дальше притворяться сварливой стираются одним махом шляпы. — Ты такой милый, Чанни, — беспомощно вздознула ты. — Я тебя люблю. — Люблю тебя больше, детка, — он запечатлевает эти слова прямо на твоих губах, затем отстраняется и хихикает. — Кстати, это было очень «по-моему» с твоей стороны. — Я знаю…

Минхо: прикосновения к заднице.

      Это довольно просто, правда. Если Ли Минхо находится в непосредственной близости от чьих-то ягодиц, он даст об этом знать. Будет ли это застенчивый небольшой шлепок или вызывающий визг насыщенный захват? Никто никогда не знает, даже он. Именно непредсказуемость делает его захватывающим.       Но пройдет некоторое время, прежде чем это начнет относиться к тебе, потому что то, как Минхо прикасается к тебе… это совсем другое.       Любящий.       Нет другого способа описать его касания. Как он всегда держит тебя за шею, целуя. Как он кладет руку тебе на поясницу всякий раз, когда куда-то ведет. Как по ночам, когда ты не можешь спать, он кладет твою голову себе на грудь, так как его сердцебиение тебя успокаивает. Он даже затягивает тебя в свои фирменные объятия, как будто держит бесценное сокровище. Он настолько одержим тобой, что никогда не думает уделять особое внимание только твоей заднице.       Ты берешь это в свои руки. Буквально.       Ты не знаешь, что конкретно к этому побудило — может быть, ты просто слишком много раз видела, как Минхо шлепал своих участников по задницам. Или, может быть, ты все еще думаешь о случае, когда Минхо мимоходом шлепнул Чанбина, и это, черт возьми, отозвалось эхом. Или, может быть, Минхо выглядит особенно хорошо в этом тренировочном костюме: футболке и застиранных спортивных штанах, которые облегают его во всех нужных местах. Но сегодня ты чувствуешь новое побуждение, когда твой парень перекидывает свою сумку через плечо и кружит вокруг кухонной стойки.       Он улыбается, приближаясь к тебе, чтобы получить поцелуй на прощание. И ты даешь это ему, наслаждаясь на мгновение знакомой нежностью его губ. Затем он отстраняется и поворачивается, чтобы уйти, и твоя рука достигает цели. — Порви всех, милый.       Хлоп!       Минхо подпрыгивает на фут в воздух. Сжимает левую ягодицу и теряется, как будто ему шесть лет, а его заставили решать высшую математику.       Но когда он оборачивается и смотрит на тебя, ухмылка, тающая на его лице, выдает, как он на самом деле относится к тому, что ты только что сделала. Хорошо. Действительно хорошо.       Ты тем временем выглядишь искренне растерянной, осматривая свою руку. — Как будто моя рука двигалась сама по себе.       Минхо светится. Шагает к тебе изящно и намеренно, как кошка, увидевшая лазерный луч. Подносит руку к твоему бедру и шепчет: — Правда? — целует тебя снова, на этот раз дольше.       Ты полностью предвидишь, как его пальцы скользнут к твоей заднице, чтобы нежно сжать ее, но ты все равно тянешься, чтобы схватить его за плечо, когда это происходит, и его смех вибрирует у тебя во рту. Кажется, теперь у тебя проблемы.

Чанбин: смех.

      Да, ты сказала что-то исключительно смешное. Да, ты ожидала, что Чанбину тоже будет смешно. Но нельзя было ожидать богом забытого звука, который вырвался из его рта, когда он упал прямо в кашпо позади тебя.       Твой разум крутился от безумных вопросов, пока ты помогала ему выбраться из грязи. Неужели дух Губки Боба только что узурпировал его голосовые связки? Ты была на свидании со злой ведьмой? — Ты в порядке? — пробормотала ты, что только заставило его смеяться сильнее, и его смех стал еще более безумным, поэтому ты тоже начала смеяться.       И вот вы уже падаете друг на друга, пока у вас слезятся глаза и болят щеки. Ваш смех прерывался только звуком того, как ты время от времени шлепала его по бедру, достаточно сильно, чтобы эхом отражаться по маленькому парку, в котором вы закончили ваше второе свидание.       Вот как ты влюбилась в Со Чанбина: со смехом.       С безрассудной, затаившей дыхание энергией, которую ты даже не считала возможной. Спотыкаясь по пустым тротуарам, расплескивая лапшу через обеденные столы, моля о пощаде на диванах в студии. Борясь под одеялами, рассказывая глупые истории, пыхтя и целуясь. Список бесконечный.       К этому его смеху ты так и не привыкла, потому что слишком занята, наслаждаясь его безумием, чтобы замечать, как твои собственные смешки становятся короче и пронзительнее, как они постепенно приобретают остроту, напоминая щебетание лесного жителя.       Ты завершила свою трансформацию на девяносто восьмом свидании.       Нет, Чанбин не говорит ничего особенно смешного. Нет, он не ожидает, что тебе это покажется особенно забавным. Он меньше всего ожидает, что ты перекинешься на кухонный стол и начнешь смеяться, как Круэлла Де Виль с гелием в легких.       Джисон оборачивается со своего места на диване. Шаги Чана замирают, когда он выходит из ванной. У них обоих есть страх в глазах, когда они становятся свидетелями твоей мутации.       Однако единственное, что отражается на лице Чанбина — это безудержный восторг. — Детка, — бормочет он с растущей улыбкой. — Ты…       Ты отрываешь лицо от мраморной поверхности и поворачиваешься к нему лицом. Весь твой лоб и кончик носа покрыты мукой. Ты выдуваешь изо рта облако этой дряни, словно дракон, пробудившийся ото сна.       Вы двое в замедленной съемке спускаетесь на пол, превращаясь в запутанную кучу у края стойки. Чанбин пытается счистить муку и вместо этого размазывает ее по твоим щекам. От тебя никакой помощи, будто шлепанье его по бицепсу поможет тебе отдышаться. Ваш синхронный дьявольский смех доносится до каждого уголка квартиры. Ваше счастье достигает каждого нервного окончания.       Чан и Джисон смотрят друг на друга и вздыхают. +1 к их плохой карме.

Хёнджин: презрительный взгляд.

      Этот человек так ужасно умеет контролировать свое лицо.       С одной стороны, тебе нравится, насколько он созвучен своим эмоциям, как уверенно он их демонстрирует. И тебе нравится ваша синергия. Ты приближаешься к вере в родственных душ каждый раз, когда смотришь в его сторону и обнаруживаешь, что именно твои чувства написаны на его лице. Это особый вид счастья — делить мозг с любимым человеком.       С другой стороны, ты думаешь, что есть время и место для откровенности, а он склонен вообще не думать. Во многих опасных ситуациях ты застаешь его с таким прозрачным выражением лица, что он с таким же успехом мог бы расположить слова «ЭТО ТУПОСТЬ И Я НЕНАВИЖУ ВСЕХ ВАС» над его головой в неоновых огнях.       Удар пяткой ему по пальцу ноги, и шипение боли прервалось твоим пронзительным взглядом. Если бы ты знала заранее, что свидание с Хван Хёнджином заставит тебя так сильно краснеть… ты бы все равно встречалась с ним, давайте будем честными. Но иногда ты испытываешь стресс.       В ту ночь, когда все меняется, вы находитесь на праздничном ужине в честь дня рождения твоей коллеги. Маленькая оговорка: ты ее терпеть не можешь. Она из тех, кто взорвется, если проведет две минуты, не говоря о себе. Конечно, не помогает и то, что она пьет шампанское, как воду, и ее губы более свободны, чем когда-либо.       К счастью, Хёнджин идёт с тобой. Или нет. Он проводит весь вечер, изо всех сил стараясь не засмеяться: нюхая хлеб, извиняясь за «кашель». Ты думаешь, что в какой-то момент он действительно начнет делать дыхательные упражнения. Ты так благодарна, что он здесь, но ты также смертельно боишься, что он зажжет неоновые огни перед всем твоим офисом.       Затем она флиртует с ним.       С противоположного конца стола. Совершенно впустую, прекрасно зная, что он твой. Все замолкают, а челюсть Хёнджина ударяется о стол.       Вилка с грохотом падает на тарелку.       К черту время и место.       Презрительный взгляд, которым ты на нее смотришь, разрушителен. Действительно мастерски. Твои брови хмурятся, а глаза превращаются в щелки. Взгляд движется вверх-вниз, выражая настоящее отвращение. Хёнджин сразу распознаёт эти движения и начинает так сильно улыбаться, что у него болит всё лицо.       Ты берешь своего парня за руку и встаешь, выходя из ресторана, ничего при этом не говоря, да и не обязательно. Интенсивности твоего презрения было более чем достаточно. Еще чуть-чуть, и именинница могла бы заплакать.       Как только вы оказываетесь на улице, Хёнджин тянет тебя за сцепленные руки и приближает к себе. Его губы касаются раковины твоего уха, и в голосе слышно смех и ухмылку: — Ты такая сексуальная, а этот взгляд… кого-то мне напоминает.

Джисон: как он наносит бальзам для губ.

      То, что Хан Джисон является амбассадором современного бэйби-герлизма — это уже давно не секрет. Однако даже тебе было неизвестно, что Хан Джисон наносит бальзам для губ так захватывающе. До сегодняшнего утра.       Ты заходишь в ванную и, как обычно, направляешься за зубной щеткой, но в конечном итоге оказываешься неподвижной перед раковиной. Джисон стоит немного в стороне, волосы зачесаны назад повязкой, глаза прикованы к телефону, в руке он держит тюбик бальзама для губ, который, как видно, становится короче в реальном времени. Он выглядит таким задумчивым, таким сосредоточенным. Сколько времени прошло с тех пор, как он в последний раз моргал?       Наконец, он потирает губы, закрывает помаду и смотрит тебе в глаза в зеркало. Улыбка пробегает по его лицу, в равной степени смущенная и удивленная. — Детка, твой рот открыт.       Ты закрываешь его. Затем снова открываешь, и твои слова звучат в виде едва сдерживаемого смеха. — Что, черт возьми, ты только что делал? — Что ты имеешь в виду?       Ты указываешь на его рот, а затем изображаешь ученика начальной школы, пытающегося раскрасить внутренние линии.       Джисон продолжает выглядеть ошеломленным. — Как будто ты один из лучших учеников Сократа, и ответ на вопрос о формировании Вселенной лежит на дне… — ты подходишь ближе и лезешь в карман его спортивных штанов. — …этого бальзама для губ!       Возможно, это самая безумная вещь, которую ты ему когда-либо говорила. Он разражается смехом, и когда он снова смотрит на тебя, он обнаруживает, что прижал тебя к стойке. Его руки легли на твою талию, а ухмылка находится в нескольких дюймах от твоей. — Я даже не заметил. — Да! Черт возьми, это так мило, — твои руки обвивают его шею, тоже без единой мысли, тоже в приступе хихиканья. — Ты всегда так делал, верно? — Я не знаю. Я никогда об этом не думал, — пауза. Целенаправленный наклон головы. — Я… делаю это неправильно?       Этот вопрос — ловушка, и ты понимаешь это слишком поздно. Твой взгляд скользит от его глаз к губам, на которых блестит луч солнечного света, как у актера рекламы, а затем снова к его глазам. — Давай выясним.       Ты наклоняешься. Он тоже. И его рот на вкус и на ощупь как расплавленный сахар. Это такой приятный сюрприз, что ты даже стонешь, а он посмеивается над тобой. Поднимает тебя на край раковины, после этого твой разум действительно становится пустым, если не считать одной мысли.       Ты должна начать это делать.

Феликс: проверка собственного пульса.

      В первый раз ты увидела это издалека.       Он стоял у входа на сцену прямо перед поднятием занавеса, прижав указательный и средний палец к шее. Веки сомкнулись, грудь вздымалась. Ты озадаченно наклонила голову от волнения. Затем начался концерт, и ты отодвинула этот образ на задворки своего сознания.       Оно вернулось на первый план прямо перед сном. — Ты делаешь это, когда нервничаешь? — Ага. Это заставляет меня заземлиться. Выключает мир на некоторое время, — рука, проводившая круги по твоей спине, остановилась. — Хочешь попробовать? — Что, проверить пульс? — Да, мой.       Ты подняла голову с подушки. Феликс убрал твою руку со своего ребра, отделил два пальца и прижал их к яремной вене. Его учащенное сердцебиение впилось в твою кожу, словно самая нежная татуировка в мире.       Шестьдесят секунд начались и завершились в полной тишине. — В норме? — он прошептал. — Девяносто три, — ответила ты, наслаждаясь этим интимным моментом. — Ты сейчас нервничаешь? — Что-то в этом роде, — промурлыкал он. Притягивая к себе, глубоко целуя. В ту ночь больше не было сказано ни слова.       Привычка проявлялась чаще, чем ты думала. Пока вы ехали навестить родителей. После тяжелого дня. Ты начинала делать это для него в те моменты, когда он не мог, и он накрывал твою руку своей и молча, с благодарностью целовал тебя в макушку.       Прошло два года с тех пор, и вот ты идешь искать Феликса, который внезапно с трясущимися руками ушёл в уборную, прямо во время вашего свидания.       Ты спрашиваешь у ближайшего официанта, как пройти в туалет. Феликс не замечает, как дверь распахивается, и он неподвижно стоит над раковиной, прижав указательный и средний палец к шее.       Твоя рука быстро находит его бедро, и он позволяет ему развернуть себя, сразу прижимаясь к твоей груди. Ты смотришь на кристаллические капли, падающие с его щек, и твои глаза передают то, что больше не нужно произносить.       Ты просишь разрешение.       И он кивает.       Твои пальцы заменяют его в тот момент, когда он вынимает их из-под челюсти, движение как по маслу. Ты считаешь с немигающей концентрацией, и чем выше поднимается цифра, тем тяжелее становится на сердце.       Шестьдесят секунд начинаются и заканчиваются в полной тишине. — В норме? — шепчет он. — Сто шесть, — отвечаешь ты. К твоему замешательству, улыбка сразу появилась на его губах.       Ты задаешься вопросом, не игра ли это света, когда видишь крошечную коробочку, которую Феликс вытаскивает из кармана, но ты не можешь ошибиться в реальности кольца с бриллиантом, которое находится за открытой крышкой.       Земля уходит из-под ног. — Сумасшедший, — ты смеешься сквозь слезы, проводишь большим пальцем по его скуле. — Вот сколько лет я хочу провести с тобой.

Сынмин: тыкать в глаза игрушке PuppyM.

      Он почти прикоснулся к плюшевому щенку, когда твой голос рассек воздух в гостиной. — КИМ СЫНМИН, НЕМЕДЛЕННО УБЕРИ ОТ НЕГО РУКУ.       У тебя есть шестое чувство только для этого? Он в раздражении вскидывает руки. — Это буквально я. Мне разрешено делать с моей мини версией все, что я захочу. — Он не ты, он наш сын, — ты выскакиваешь из ниоткуда, чтобы стащить плюшевую игрушку через плечо своего парня. — Если ты продолжишь в том же духе, клянусь, я… — Просто скажи, что ты ненавидишь меня и мои любимые способы самовыражения.       Перевернувшись вверх ногами, он наблюдает, как ты отряхиваешь лицо щенка и гладишь его по лбу с нежностью, которая делает Сынмина еще более несчастным, чем он показывает. Затем ты засовываешь его в карман кофты. Выражение лица этого маленького засранца, выглядывающего из-под ткани, выглядит странно самодовольным. — Я прошу тебя не выкалывать ему глаза, всего лишь, — говоришь ты, на удивление довольно мягко.       Но затем он чувствует твои руки по обе стороны своего лица, и ты наклоняешься над ним, как ЭмДжей к своему Питеру, и тоже оставляешь поцелуй в пространстве между его глаз. Он ничего не говорит, лишь застенчиво улыбается. — Но почему ты это делаешь, серьезно? — бормочешь ты. — Понятия не имею, — отвечает он. — Но это весело. Попробуй. — Я подумаю об этом, — ты снова наклоняешься, и он почти забывает, о чем ты говорила секунду назад, когда на этот раз ты целуешь его в губы. — Хорошо, я подумала. Нет. — Ненавижу тебя, — говорит он, несмотря на сердечки в его глазах, и затем ты уходишь на работу.       Игрушечный щенок очень похож на своего отца. У них такая же челка. То же самое навязчиво плюшевое качество. Тот же самый милый взгляд, который может лишь намекать на зловещие заговоры. Тебе бы не хотелось признавать, что ты понимаешь предрасположенность Сынмина к тому, чтобы хотеть тыкать в игрушку.       Однажды ночью Сынмин засыпает еще до того, как ты заканчиваешь свои ночные дела, и ты замечаешь в его мирном лице возможность.       Ты лежишь животом вниз на своей стороне кровати. Твои пальцы складываются в знак мира в воздухе. Чем ближе ты подносишь руку, тем больше твоя улыбка превращается в чеширскую ухмылку. Ты уже собираешься дотянуться до кончиков его ресниц, когда… — Я ЗНАЛ!       Ты почти катапультируешься в потолок. Затем пытаешься броситься в ванную, но Сынмин обхватывает тебя за запястье, прежде чем ты успеваешь сделать шаг. Твой единственный оставшийся вариант — дуться из-за сорванных планов. И краснеть, потому что ты под ним. — Как непрофессионально, — цокает он. — Сначала тебе нужно проверить мое дыхание, чтобы убедиться, что я сплю. Это всегда работает.       Ты моргаешь несколько секунд, пока до тебя доходит смысл его слов. — СКОЛЬКО РАЗ ТЫ ТАК ДЕЛАЛ?

Чонин: поедание еды одним укусом.

      Иногда ты можешь быть зачинщиком. — Угу, — ворчит он, держа во рту весь рожок мороженого, его лицо сморщивается в вызванной заморозкой мозга гримасе. — А, эо быа поая иея. Перевод: да, это была плохая идея. — Ты выиграл. Просто не торопись, — убеждаешь ты, но он перестал двигаться и говорить, и закрыл глаза, как будто погружается в глубокий сон.       На самом деле ты обеспокоена примерно две секунды, а затем его челюсть начинает неторопливо покачиваться, как у пожилой коровы на ее любимом пастбище. Ложная тревога.       Через некоторое время он сглатывает и улыбается. — Так я, черт возьми, лучший или что? — Да, да, — смеешься ты, и он кладет руку тебе на плечо и целует в висок. — Кстати, когда ты это со мной попробуешь? — Играть в «один укус»? — он кивает. — Ммм, тренеры не играют. — Ну конечно.       Перенесемся на несколько недель вперед, где ты, Чонин и его младший брат сидите скрестив ноги на крыльце его заднего двора. Три полноразмерных апельсина лежат в центре импровизированного круга. К сожалению, Юну трудно отказать. — Правила! — он заявляет. — Ешьте апельсин целиком! Тот, кто первым проглотит, побеждает! Выплевывать нельзя!       Чонин кладет руку на голову брата. — Я привел тебе нового игрока, Юни.       Ты изображаешь равнодушную насмешку, но Чонин замечает огонь, который загорается в твоих глазах, как у главного героя аниме, и решительную хватку, с которой ты берешь свой апельсин, на что он ухмыляется. — Готовы… — Удачи, тренер, — улыбается Чонин. — Заткнись. — НАЧАЛИ!       В забавном унисоне ты и Юн пытаетесь стиснуть зубы даже на половине фрукта, но у вас не получается. Чонин, тем временем, помещает все это в свою черную дыру ротовой полости и снова превращается в корову.       Отчаянные времена требуют отчаянных мер, и ты срываешь апельсин с губ. — Юн! Твой брат боится щекотки, да?       Глаза обоих братьев Ян расширяются — младший в растущем восторге, старший в надвигающемся ужасе.       Последний реагирует первым. — Ай, ай, ай, ай, ай, ай, ох! — Перевод: погоди, погоди, погоди, это против правил!       Чонин слабеет, когда младший нападает на него, сминается, когда ты нацеливаешься на его шею, звуки, выходящие из его рта, становятся все громче и почему-то даже менее разборчивыми.       В конце концов ему приходится выплюнуть апельсин, чтобы избежать смерти, и он в негодовании крутится на месте, вытирая подбородок тыльной стороной ладони.       Ты снова на полу и снова безнадежно грызешь апельсин. — Эо веео, Ю, — перевод: это весело, Юн. — А? — перевод: а?