Куколки

— Доброе утро, мои куколки. Девятая так и лежит в кровати, отказываясь даже открывать глаза. Пусть кто-нибудь другой ест ее завтрак, весь день просиживает в Комнате и играет с М. Кто-нибудь, у кого есть на это силы. Кто-нибудь, кто не она. — Давайте же, куколки, завтрак уже готов. Голос М звучит где-то совсем близко, и Девятая понимает — он стоит у ее кровати, он говорит с ней. Она заставляет себя открыть глаза и сесть, стараясь смотреть куда-то мимо него. Пусть увидит, что его послушная куколка встала и уйдет, пусть не трогает ее. М довольно кивает, обводит Комнату взглядом, убеждаясь, что все куколки, кроме Первой, идут завтракать, обещает Второй скоро за ней зайти и уходит. Девятая смотрит, как за ним закрывается дверь, ждет еще немного, а потом снова падает на подушку, крепко зажмуриваясь. Надо заснуть, тогда не будет ни страха, ни отчаяния, ни глупой надежды. Может, ей даже снова приснится ее семья. Было бы хорошо. — Эй, Девятая, вставай. Она старается игнорировать этот голос. Пусть уйдет, пусть оставит ее в покое. — Да вставай же ты, — продолжает Четвертая, начиная теперь трясти ее за плечо. — Лёжа ты отсюда не выберешься. Девятая сдается, снова садится и недовольно смотрит на Четвертую. Откуда в ней столько энергии, откуда силы снова бороться? — Я и сидя уже не выберусь, и стоя тоже. Четвертая мотает головой: — Нельзя сдаваться. Девятая фыркает. Где был этот ее настрой вчера? — Вот и не сдавайся. А у меня уже шансов нет. Она снова ложится в кровать, показывая Четвертой, что разговор окончен. В конце концов, Четвертая вчера тоже ничего не сделала, так что пусть теперь не давит на совесть. Девятая лежит в кровати, вспоминая прошлые восемь дней и всех куколок, которых тут видела. Вспоминает самую первую Десятую, которую встретила в свой первый день. Та была нервной, озлобленной и какой-то дерганной, но она, кажется, была единственной, кто к концу сохранил хоть какие-то эмоции. А остальные? Девятая вспоминает всех, кого М увел из Комнаты и впервые понимает: никто из них точно не знает, что М делает с Десятыми. Никто из них ведь не мог знать наверняка, ни одна Десятая не возвращалась больше в Комнату, некому было рассказать. Она цепляется за это осознание, как за последнюю соломинку надежды. Может, завтра ее жизнь не закончится. Может, М наконец наиграется и вернет ее, отпустит… Нет. Это ведь абсурд, это просто невозможно. Если бы Десятые оставались живы, если бы видели, где их держат, они бы уже нашли и привели сюда помощь. Только если он их усыпляет, как Первых… Девятая держится за эту мысль, понимая — это единственный ее шанс выжить. Она выйдет отсюда, только если М ее выпустит, а про побег можно забыть. Надо только пережить эти два дня, а дальше будь что будет. Она смотрит, как М приходит и забирает играть Вторую, как возвращает ее в слезах и с красной пятерней на щеке, и думает, что компания правильных куколок ее все же не спасла. Но думает не со злорадством, как могла бы подумать еще вчера, а с жалостью. Видимо, ни одна из них не проживет все десять дней, ни разу не познакомившись с наказаниями. Пока М играет с Третьей, просыпается Первая, и Девятая видит, как стремительно к ней спешит Четвертая. Компания правильных куколок слишком занята ревущей Второй, и им никто не мешает, но Девятая продолжает сидеть на своей кровати. Она им уже не поможет, Четвертая и сама все знает. А они уже не помогут ей, времени не хватит. Когда М забирает Четвертую, Девятая чувствует скорее любопытство, чем беспокойство и страх. Она ведь пропустила эту игру, и ей интересно, как она пройдет у все еще живой, не смирившейся Четвертой. Она помнит, сколько раз другие возвращались переодеваний в слезах, и надеется, что Четвертая окажется достаточно сильной, что не сломается снова. Она не возвращается долго, и Девятая понимает, что что-то произошло, но боится предполагать, что именно. Нельзя надеяться, нельзя рассчитывать на хорошее, иначе снова придется разочаровываться. Когда дверь открывается, и на пороге оказывается М, Девятая не чувствует уже ничего. Нет ни сожаления, ни удивления, и это оказывается даже приятно. Наверное, именно это и имела в виду та куколка, которая была с ней с первого дня, когда говорила: «Смирение лучше страха». Может, не так уж она была и неправа. Девятая смотрит, как М заводит в Комнату Четвертую, и замечает что-то необычное, что-то новое. Красные полосы на руках у М. Утром их не было. М уходит, и Девятая, понимая, что произошло что-то важное, не выдерживает, встает и идет к Четвертой. — Там был пояс, — рассказывает та, обхватив себя руками и морщась, стоит ей пошевелиться. — И я попробовала. Успела ударить М пару раз, а потом он перехватил мои руки, ну и… Она всхлипывает, и Девятая понимает, что было дальше. — Пояс узкий такой, — продолжает Четвертая. — Знаешь, как им больно по старым синякам? Девятая мотает головой, не желая это даже представлять. — Зачем ты вообще начала? — спрашивает она вместо этого. — Понятно же было, что ремнем ты его не остановишь… — Но что-то же нужно было попробовать, — возражает Четвертая, и Девятая слышит в ее голосе упрек. — Кто-то же должен нас вытаскивать. Больше они не говорят, и Девятая чувствует свою вину перед Четвертой. Это ведь она не дала ей сдаться позавчера, она убедила ее, что надо бороться, и из-за ее апатии Четвертая сегодня пошла на необдуманный риск. Значит, теперь снова ее очередь. Девятая отрешенно смотрит, как Первая утешает Четвертую, как та продолжает ей рассказывать все то, что видела сама и что слышала от других, но теперь старается держаться от них подальше. Надо все обдумать и решить, и лучше это делать одной, без их давления и осуждения. После выходки Четвертой, М всех куколок снова возвращает в слезах, и все они, заходя в Комнату, бросают на них с Девятой ненавидящие взгляды, и Девятую это злит. Почему никто из них не смотрит злобно на М, почему виноватыми во всем считают их? Когда М приходит за ней, Девятая понимает, что просто обязана что-то попробовать. Если уж сегодня на наказания попадают все, то лучше быть наказанной за попытку бежать, чем за плохое настроение М. Тем более — это ее последняя игра, она уже ничего не теряет. Ну убьет он ее на день раньше, и что? М ведет ее в новую, заключительную для нее игровую, и Девятая уже знает, что там будет, а потому не удивляется, когда видит одинокий диван и телевизор, стоящий прямо на полу. — Садись, — то ли предлагает, то ли приказывает М, и Девятая послушно опускается на диван. — Я уже выбрал, какой фильм мы будем смотреть. Куколка же не против? Она кивает, водя взглядом по комнате, в поисках хоть чего-то, что может ей помочь, и М замечает это, напоминает: — Послушные куколки смотрят только на экран. Девятая снова кивает, поворачиваясь к телевизору и чувствуя, что взгляд М прикован к ней. Он смотрит на нее не отрываясь, то ли следя, чтобы сама она смотрела на экран, то ли просто любуясь, и это оказывается просто ужасно, невыносимо жутко. Какое-то время она смотрит прямо перед собой, честно стараясь вспомнить все, что увидела, заходя в игровую, придумывая, что бы предпринять, но вскоре не выдерживает, косится на М и тут же получает пощечину. — Куколка должна смотреть фильм, — снова говорит М, пока Девятая растирает пылающую щеку. — И убери руки от лица, я хочу тебя видеть. Девятая послушно опускает руку, снова утыкаясь в экран. Пусть М расслабится, пусть отвлечется и даст ей хоть что-нибудь попробовать. В этот раз она сидит как послушная куколка дольше, не решаясь посмотреть ни на комнату, ни на М. Может, лучше не дергаться, просто перетерпеть? Не первый же раз он так на нее смотрит, она справится. Вспоминает, какой несчастной выглядела Четвертая, вернувшись, и понимает — надо пробовать. Сейчас или никогда. Во второй раз Девятая успевает увернуться, и ладонь М пролетает мимо ее лица. Девятая видит, как багровеет М, и соскакивает с дивана прежде, чем он успевает замахнуться на нее снова. — Куколка снова забыла, как должна себя вести, — цедит М, поднимаясь с дивана и подходя к телевизору. Девятая видит, как он выдергивает кабель, и понимает — надо бежать, пока он не придушил ее этим проводом. Она кидается к двери, до конца не понимая, что собирается делать. Надо выбраться в коридор, а дальше бежать, не важно куда, лишь бы не здесь, не с ним. Дверь оказывается заперта, но Девятая не успевает ни удивиться этому, ни расстроиться. Ей мешает боль. Резкая и неожиданная, совершенно другая и незнакомая. Она чувствует, как М толкает ее в спину, прижимая теперь к этой проклятой двери, и только теперь понимает. М не собирался душить ее этим проводом. Он снова ее накажет. Кабель летит в ее зад с противным свистом, и будто остается там, приклеиваясь, врезаясь в мышцы даже сквозь одежду, и Девятая понимает — это конец. Он просто забьет ее до смерти, а если и нет — ни о каком побеге думать она больше не сможет. Ее время вышло. Держаться и терпеть как послушная куколка она в этот раз даже не пытается — слишком больно, слишком обидно, слишком много всего произошло с ней за эти дни и часы, которые М ее тут держит. Она кричит и ревет: от жалости к себе и ко всем тем, кого М уже забирал, и кого только приведет, от ненависти к самому М и от бессилия. А М, кажется, это только злит, и удары становятся сильнее, быстрее, резче. — Куколка не будет досматривать фильм, — говорит он наконец так, будто не играть — самое худшее из наказаний. — Куколка вернется в Комнату и будет вести себя хорошо. Девятая уже не может ни кивать, соглашаясь, ни сопротивляться. Куколки же вообще ничего не могут, ими всегда управляют. Вот пусть М и управляет ею. Она чувствует, как М тащит ее по коридору, как заносит в Комнату и бросает ее на кровать, и просто лежит, стараясь не шевелиться, не показывать никому, что она жива. Куколки не бывают живыми. — Что случилось? — спрашивает Четвертая, и ее голос доносится до Девятой откуда-то издалека. — Я использовала свой последний шанс, — нехотя шепчет Девятая. — Теперь мне никуда не деться. — У нас еще есть две попытки завтра, — обещает Четвертая, глядя на Первую в поисках поддержки. — Еще рано сдаваться. Девятая не отвечает.