Поцелуй огненной саламандры

Я шел вдоль весело бегущего по камням говорливого ручья. Предзакатное небо радовало насыщенно-розовыми облаками, хотя их форма намекала, что скоро придут обложные дожди, но до них оставался еще день или два, а пока можно просто наслаждаться редкой красотой и тем, что до начала учебы еще целых две недели. У меня оставалась последняя строка в табеле о прохождении практики — всего таких строк было тридцать, — и я надеялся вскорости закрыть и ее. Заплечный мешок приятной тяжестью давил на спину: в последней деревне староста расплатился за услуги шматом сала, куском кровяной колбасы, свежим караваем и дюжиной яиц. Еще в мешке лежала смена одежды и башмаки, которые я берег пуще глаза и ненавидел всей душой — несмотря на все ухищрения за три года но́ски удобнее или хотя бы мягче они не стали. Но почему-то именно башмаки наш наставник обычно проверял с особенным тщанием, упорно не замечая следов носки: — И вы хотите, чтобы казна несла убытки, выдавая вам каждый год новую пару? Не выдумывайте, крепкие еще башмаки, подновите чарами, маги вы или кто?! — отвечал он обычно на все претензии. Надо сказать, что таковых за все три года было немного: мы не могли слишком тесно сойтись с однокурсниками, само существование в качестве адепта на факультете бытовой магии к тому не располагало. Ручей внезапно кончился небольшим водопадом на месте слияния с шустрой горной речкой. Внизу, буквально в паре саженей, вода выбила глубокую чашу и сейчас бурлила в ней, как в кипящем котле. Я вздохнул: как бы ни хотелось немедленно окунуться, но солнце склонилось уже так низко, что пора было думать о ночлеге, а внизу, насколько я мог увидеть, подходящее место пришлось бы поискать. Зато сейчас я стоял на удивительно ровной площадке, словно вырубленной в скале и закрытой этой самой скалой с двух сторон — лучшего места для ночлега и не придумаешь, здесь было даже много сухих веток, видимо, принесенных ручьем по весне. Я долго сидел у костра, неспешно жуя хлеб и колбасу, запивал прохладной водой и прикидывал, хватит ли тех денег, что удалось скопить, на самое необходимое. По всему получалось — впритык. Даже если выбирать самую дешевую бумагу и перья, выходило чуть больше накопленной суммы. Придется в последней деревне или торговаться за большую плату, или ощипать какого-нибудь важного гуся, авось хотя бы на полгода о проблеме можно будет забыть. Странные правила нашей академии давно перестали удивлять — изменить-то все равно ничего нельзя. Я растянулся на подстилке из лапника, подложив холщовый мешок под голову. Темнота обступала со всех сторон, особенно густая и чернильно-вязкая за границей светового круга. Звезды подмигивали с небосвода тысячей таинственных глаз. Костер громко потрескивал, перекликаясь со струями, бившимися о камни. Мир сузился до малой точки, центром которой был я. Думать ни о чем не хотелось, особенно о последнем годе обучения и том, что будет дальше. Что-то внутри упорно сопротивлялось всем попыткам строить планы, хотя когда-то я был совершенно уверен, что поселюсь в городе, заведу практику и заживу в свое удовольствие. Но это было так давно, что сейчас эти наивные мечты вызывали не столько улыбку, сколько раздражение. Незаметно я заснул, убаюканный монотонным шумом воды. Проснулся на рассвете от назойливого звона комаров: увы, заклинание не давало только садиться на кожу, так что укусы мне не грозили, но от мерзкого жужжания избавиться не получалось. Спросонок я не сразу понял, что разбудили меня вовсе не комары. Отчетливое ощущение чьего-то присутствия заставило вскочить и заозираться по сторонам: не самая лучшая тактика в момент опасности, но сейчас ни о чем другом думать не получалось, все когда-то затверженные истины выветрились из головы. Хотелось только одного: убраться подальше, — и я не стал отказывать себе в этом разумном желании. Стоило отойти на десяток саженей, как тягостное чувство исчезло, паника тут же улеглась, и я бы, быть может, даже посмеялся над собой и своей мнительностью, если бы не привык доверять внутренним ощущениям, идущим порой вразрез с рациональностью и логикой. Погода, как и намекали вчерашние облака, начала портиться. Поднялся ветер, пахнущий скорым дождем. Я еще раз огляделся вокруг, поднял глаза к вершине скалы. Где-то там вдруг почудилось движение, но присматриваться я не стал — меня это не касалось. Какой бы зверь там ни таился, опасности он не представлял: слишком высоко, а птиц, настолько больших, чтобы нападать на человека, в этих краях не водилось. Спускаться пришлось, держась за корни и траву — спрыгнуть, несмотря на малую высоту, не рискнул. Внизу, возле самой чаши умылся и собрался было двинуться дальше — погода к купанию уже не располагала, — как сверху почти в самый центр купели упало что-то маленькое и мохнатое. Я растерянно смотрел, как непонятная зверушка забилась, вздымая фонтаны брызг, раскрывая беззубую пасть в немом крике, и внезапно пошла ко дну. Удивительное дело — чтобы животное, пусть даже детеныш, не смогло удержаться в воде? Отчего-то стало жаль беспомощное создание, не давая себе ни минуты подумать, полез за ним. Отыскать маленькое тельце в неожиданно глубокой купели оказалось непросто. Падающая вода поднимала со дна песок, от холода сводило ноги, и только с пятого раза я неуклюже подхватил неожиданно тяжелую тушку у самого дна. А на берегу меня ждал сюрприз… Красно-золотое чудовище стояло возле самой воды и мело по песку и траве длинным гибким хвостом. Я замер: в голове с шелестом перелистывались страницы учебника по магической фауне, но ничего похожего там не было. Разве что полумифические драконы хоть как-то подходили под описание, но шкура у них должна была быть черной, и последнего убил Ховард Длиннорукий лет пятьсот тому назад. Казалось, что время замедлило свой бег, хотя на самом деле прошло, наверное, не больше пары мгновений, зверушка в моих руках зашевелилась, я инстинктивно прижал мокрое тельце сильнее и попятился, совершенно забыв про глубину за спиной. Чудовище выпустило длинный тонкий язык, я шарахнулся, но он все же успел коснуться плеча, которое пронзила жгучая боль, как будто в тело вонзилась раскаленная кочерга. Мир опрокинулся, и прежде чем толща воды сомкнулась над головой, я еще увидел низкие тучи и услышал раскат грома. Начинался дождь. Пахло сухой травой, молоком и чем-то кислым, как обычно пахнет в деревенских избах. Я лежал на чем-то твердом и вершок за вершком, со ступней, начинал чувствовать свое тело, в которое злые ежи вгоняли сотни иголок. Что-то стукнуло рядом, губ коснулся край выщербленной ложки — судя по запаху, меня пытались накормить мясным бульоном. — Голову-то ему приподними, дурень, — женский голос звучал устало, щеки коснулась тряпица, размазывая пролитое на половину лица. — Сама бы и кормила, раз такая умная, — огрызнулся мужик. — У меня две руки. Он снова неловко попытался сунуть мне в рот ложку, но теплая и даже по ощущениям очень жирная жижа потекла мимо, прокладывая дорожку к шее. Снова. Я поморщился. — Алуна, ты видела? — что-то снова глухо стукнуло, и меня довольно грубо встряхнули. — Кажись, очухался. — Ваше магейшество, ваше магейшество! Я с трудом приоткрыл глаза, опасаясь, что если оставить без внимания вопли, то можно получить и оплеуху — лучшее из известных крестьянам средств для приведения в чувство. — Ваше магейшество! — меня встряхнули еще раз, уже более энергично, того гляди душу вытрясут. Изнутри подкатила тошнота, и не понять: вспышка головной боли — причина или следствие. — Где я? — поинтересовался, переждав мучительный спазм. — Дык Верхние Дубки! Название мало о чем говорило, разве что где-то были Дубки Нижние. Ни те, ни другие не значились в листе практики, и на карте я не запомнил ничего похожего, но, может быть, просто плохо смотрел. Все же то, что лежало в стороне от нужных деревень, интересовало меня мало. — Радость-то какая, ваше магейшество! Васка-то третьего дня проспала телку в стадо отдать, пришлось ей дочь отправлять пасти, а та с какого-то перепугу погнала ее через лес к бочагу. Наши-то туда ходить не любят, места там, ваше магейшество, как бы это помягче-то сказать... — мужик пожевал нижнюю губу и заулыбался, найдя правильное слово: — неприветливые. Лицо его при этом озарилось таким вдохновением, что я загрустил, чувствуя приближение многочасового и наиподробнейшего изложения истории моего спасения с детальными жизнеописаниями всех причастных. — Йосип, не мучай мальчика, — вступилась за меня женщина и даже подошла ближе, давая себя разглядеть: немолодая, опрятно одетая крестьянка с покрытыми белым платом волосами показалась красавицей, и я преисполнился к ней самых добрых чувств. Спасительница! — Да как же! Да мы же со всей ответственностью… — Йосип, угомонись. Мальчику плохо. Тебя принесли третьего дня, нашли на излучине реки, на спине еще держался мешок, а в руках ты сжимал зверушку. Мешок принесли и, прости уж, но поглядели, что внутри, поэтому и знаем, что ты Зоран из леса, маг третьей ступени на практике. Я все аккуратно сложила вон там, — она махнула рукой куда-то в угол, где на угловой полочке теплилась свеча у рунных оберегов. — Вот потому наш староста так и взволновался, давненько к нам маги не заглядывали. — Да, да, даже повитуху пригласили, — закивал Йосип, благостно улыбаясь. На последних словах я открыл рот: повитуха-то мне зачем? А потом увидел озорные огоньки в глазах женщины и сообразил, что повитуха как раз она и вряд ли в ближайших пределах есть другая травница или знахарка. — Радован уехал к сыну в большое село, так что одна я осталась, кто хоть как-то людские хвори разбирает. — Спасибо, — хрипло поблагодарил я. — Радован — наш знахарь, — вмешался Йосип, — но тут уж и правда деваться некуда было, ваше магейшество. — Йосип староста, вечно печется о деревенских делах больше, чем о собственных. — Алуна! — Молчу, — повитуха отступила к двери, где и стояла раньше. — Ваше магейшество, вы бы супчика откушать изволили. Для поправки здоровья, а птичку вашу мы покормили отборной рожью, не извольте беспокоиться, — он обернулся к столу и внезапно завопил: — Кыш! Кыш! Вот наглая тварь! Простите, ваше магейшество! Что там происходило, с лавки было не видно, я с трудом приподнялся на локтях, и взгляду открылась милая картина: странная зверушка вылавливала из глиняной плошки куски мяса и торопливо заглатывала, жмурясь от удовольствия. — Это?.. — Так ваша птичка же? — неуверенно сказал староста и проследил взглядом за последним куском, который скрылся в широкой пасти. — Птичка? — я с сомнением оглядел мгновенно осоловевшую от обильной еды тварюшку: трехпалые лапы с когтями, свалявшаяся шерсть на спине, что-то похожее на зачатки крыльев, длинная шея, заканчивающаяся небольшой угловатой головой. Эта «птичка» больше напоминала неудачный эксперимент химеролога, чем живое существо. Жаль, что последний такой маг жил полтысячи лет назад и упоминался в летописях, как последний носитель дара. — А что, не ваша? — в голосе старосты слышалось мучительное сожаление о потраченной впустую ржи и пропавшем мясе. — Дык мы думали… — Моя, — сознался я: тварюшку стало жаль, потом придумаю что с ней делать, а то со старосты станется выкинуть на потеху собакам. — Вот и хорошо, — повеселел он. — Алуна, налей еще похлебки, эта остыла совсем. Повитуха хмыкнула и загремела посудой у очага, мы с «птичкой» следили за ней одинаково голодными глазами. Тем временем староста подпихнул мне под голову еще одну подушку и устроил так, что я смог поесть сам. Тварюшка перебралась со стола на плечо и все норовила залезть в миску, жалобно поскуливая и царапая плечо и руку острыми когтями, впору самому было заскулить; пришлось отдать ей добрую половину мяса под неодобрительное бурчание Йосипа и сдавленное покашливание Алуны — та веселилась вовсю. Что значит, мало в деревенской жизни развлечений. — Ваше магейшество, — староста едва дождался, пока миска опустеет, и приступил к самому главному — к уговорам немного помочь жителям столь гостеприимной деревни в целом и в особенности ему, несчастному деревенскому голове, денно и нощно пекущемуся о благополучии вверенных ему людей. Я ожидал чего-то подобного и был не против помочь — не сейчас, сейчас я был слабее котенка и ни на что не способен, а чуток погодя. Но уступить без торга значило бы потерять уважение почтенного старосты. Мы долго препирались, обговаривали условия и бились за каждую мелочь. Йосип вытирал пот с лысины, Алуна подкидывала дровишек в наш порой затихающий спор, и он разгорался с новой силой, пока я не отключился на середине слова, чему особенно способствовало горячее тельце, мирно устроившееся рядом и сладко сопевшее мне в бочину. — Замучили мальчика, — донесся как издалека голос Алуны. — Пусть поспит, пойдем. — И я провалился в глубокий сон, отчего-то точно зная, что проснусь совершенно здоровым. В Верхних Дубках пришлось провести почти целую декаду. Физически я чувствовал себя неплохо, но утомлялся быстро, да еще мучили головные боли, отчего сложно было сосредоточиться, а магия, как известно, требует полного внимания. Работы оказалось много даже при выхолощенном контракте: дороги, мост через реку, нечищеные трубы и пришедшие в негодность колодцы — это малая часть того, что выпало мне приводить в порядок в конце лета. Я заговаривал амбары от мышей и крыши от протекания, уничтожал заполонившие пруд водоросли и думал, что порой магическая поддержка играет с людьми злые шутки, делая беспомощными перед простейшими вещами. Кто мешал общине очистить пруд? Для этого всего-то и нужна пара-тройка крепких мужиков. Или починить мостки, где бабы полощут белье. Я загонял эти неверноподданнические мысли подальше, как будто кто-то мог их услышать и донести, но раздражение никуда не девалось, и я от злости вкладывал в плетения гораздо больше силы, чем того требовали обстоятельства, делая свою работу практически вечной. С другой стороны, это мой заработок, всего через год я буду бродить по стране и брать плату звонкой монетой, а то и заведу практику где-нибудь в тихом местечке, если повезет получить патент категории В, на большее рассчитывать не приходилось — все теплые местечки в торговых городах давно и прочно заняты. Да и стоила такая практика немало, а откуда деньги у вчерашнего студента, выученного государем из милости? «Птичка» наотрез отказывалась оставаться в пустой избе: стоило только подойти к двери, как раздавались истошные вопли, от которых закладывало уши, как староста поспешно вручал мне это недоразумение и поскорее выпроваживал за порог. Так и ходили вдвоем. Тварюшка то сидела на плече, бессмысленно таращась на все окружающее, то забиралась за пазуху и засыпала от избытка впечатлений: вряд ли ей доводилось раньше бывать в людских поселениях. Я все не мог определиться с именем. Вроде бы и надо было как-то назвать питомца, но не получалось. Я даже не знал, какого пола это существо, а заглянуть ему, или ей, под хвост не удавалось. — Да поможет тебе Вседержитель, пусть удача будет твоим вечным спутником, — старуха из крайней избы, стоявшей на отшибе, плакала крупными мутными слезами, обнимала и гладила коровью морду, так что сразу и не понять, кому она произносила свои благопожелания. Я вздохнул. Бабку было отчаянно жаль — она ни о чем не просила, но обвалившаяся труба, прохудившаяся крыша и едва стоящий плетень взывали к моей совести. Пришлось засучить рукава и… В избу старосты я ввалился уже заполночь, напоследок предупредив старуху, чтобы про корову помалкивала — скотину пользовать я не любил. Это была вотчина магов-целителей, а мы, бытовики, порой занимались этим от безысходности. В селении побольше если бы кто-то донес, то и на штраф нарваться можно, а в деревнях на окраинах крестьяне умели помнить добро и держать язык за зубами. — Ваше магейшество, — встретил меня у ворот староста. — Не желаете вот испить водички с устатку? Поди лечить полудохлую Верицыну коровенку замаялись. Он протягивал мне глиняный кувшин, и в темноте его лицо казалось белым расплывчатым пятном. Я хмыкнул: несмотря на приставший ко мне запах хлева, который никак не хотел выветриваться, не поддавшись даже чистящим чарам, аромат любим-травы ощущался даже сквозь густой мятный дух. Неужели Йосип и правда рассчитывал опоить мага примитивным любовным зельем? И кого, интересно, прочили мне в зазнобы? У самого-то него незамужних дочерей нет. — Ваше магейшество… — Ну что ты, Йосип, меня за дурака-то держишь. — Дык коровку ваше магейшество лечили? Лечили. Испейте теперь вот. — Руки у старосты дрожали. — Да ты меня никак на испуг берешь? И зачем мне, по-твоему, в женах деревенская девка? — И-и-и! Да нешто мы без понятия! Нам бы ребеночка, чтобы магом родился. А то тяжко без подсобления-то. Я, когда молодой был, гостил у двоюродного брата нашего кума в Дальнем селе. Так там был парнишка, помогал селу в меру сил. Хоть и необученный был, а вот… — Дурень, от необученного одаренного больше вреда, чем пользы! — Да то не ваша печаль, ваше магейшество. Община бы и скинулась на обучение. Испейте. Банька давно истоплена, девки заждались. Еще никогда мне не приходилось бывать в столь дурацкой ситуации: и посмеялся бы, да что-то все больше плакать хочется, и, кажется, Йосип уже готов силком влить варево мне в глотку или донести с чистой совестью. Ни тот, ни другой расклад был неприемлем. Я протянул руку — от зелья нужно избавляться — и неловко задел спящую за пазухой тварюшку, она выскочила как пробка из бутылки и, пронесшись по моей вытянутой руке, прыгнула на старосту. Все происходило так быстро, что и днем уследить за происходящим было бы трудновато. От неожиданности Йосип оступился, взмахнул кувшином, тот отлетел куда-то в сторону и раскололся с жалобным краком. Сам же староста не удержался на ногах и стал заваливаться вбок. Глухой стук о воротину однозначно намекнул, что головой он приложился знатно. Я вздохнул. Наклонился к упавшему. На спину мне тут же вспрыгнула тварюшка. — Кр-ра? Откуда-то потянуло дымком — кто-то, видать, решил истопить печь на ночь — и я рывком поставил на ноги старосту. — Что случилось? — слабым голосом спросил он. — Вы упали. — Что-то я, — он потер затылок, — неважно себя чувствую, ваше магейшество, — растерянность в его голосе навела на мысль, но я боялся до последнего поверить в удачу. — Йосип, а что это вы так поздно не спите? — на всякий случай осторожно поинтересовался я. — Неужто в баню собрались? — В баню? Ночью? Какой дурак будет на ночь баню топить, — он говорил все еще медленно, будто силясь что-то вспомнить. — Да вроде и дымом пахнет? — Дымом? Не чую. Пойдемте спать, ваше магейшество. Время позднее. Вы притомились, я… — староста хотел сказать еще что-то, но запнулся об остатки кувшина, пришлось поддержать за локоть, он в ответ промычал что-то благодарственное. Я вел его к избе и радовался, что все так удачно сложилось — бабкино благопожелание сработало, не иначе, не то бы пришлось вливать старосте его же пойло да запирать в бане. А так обошлось, не народятся в Верхних Дубках маленькие старостята. — Ох, что ж так голова-то гудит, — стенал он, норовя завалиться то в сенях, то на пороге. Я сумел дотащить Йосипа до своей лавки и устроил даже с удобством, подпихнув под спину подушек и укрыв одеялом. — Сейчас травок заварю, полегчает, — благо на крюке в очаге над все еще теплыми углями висел чайник, полный довольно горячей воды, для моих целей идеально. Староста жалобно постанывал, норовя закатить глаза, и в этом своем состоянии не придал значения, куда его положили, как и количеству подушек под головой. Порой он морщил лоб, стараясь что-то вспомнить, но я старательно делал озабоченное лицо, щупая ему лоб и обращал взор к оберегам в углу. К тому времени, когда щепоть зизифоры настоялась, Йосип уверился, что дела его совсем плохи. — Ваше магейшество… — Тише, все будет хорошо, — преувеличенно бодро сказал я. — Вот травка, она поможет. Староста судорожно вздохнул, но покорно выхлебал целую миску отвара. Я сдобрил питье толикой магии, так что меньше чем через четверть часа больной сладко похрапывал и мелко сучил ногами, куда-то бежал во сне. Тварюшка оживленно следила за моими действиями, переползая с плеча на плечо, но потом угомонилась, забравшись в любимейшее место, за пазуху. Это было мне на руку, потому что собраться в путь при деятельном участии любопытной животины было бы сильно затруднительно. Я проверил свой мешок: к чести старосты, из него ничего не пропало, небольшие деньги так и остались лежать на дне, завязанные в узелок. Я переложил нехитрые свои пожитки поплотнее, добавил сверху несколько пучков свежесобранных трав и счел себя готовым к выходу. На небе уже показалась слегка обгрызенная с одного бока луна, так что дожидаться рассвета не было надобности. Я еще раз оглядел горницу, бывшую мне домом несколько дней, посмотрел на старосту, спящего беспокойным сном — по сути неплохой человек, — и не давая себе усомниться, начертил в воздухе руны: на благополучие, здоровье и, не удержавшись, на прибавление ума. За какой-то час на улице посвежело и дышалось — особенно после душной избы — удивительно хорошо. Луна освещала наезженную дорогу, так что заблудиться или даже споткнуться мне не грозило. Я закинул мешок на спину, потревожив тварюшку за пазухой, и она в отместку цеплялась за меня когтями, пока опять не устроилась спать. По прикидкам выходило, что за ночь удастся отмахать верст пятнадцать, на большее рассчитывать не стоило — дорога вскорости стала разбитой, по ней не побегаешь. Я миновал тихую сонную деревню, и с обеих сторон меня обступил лес, темные пики елей упирались в подсвеченное луной небо и особенно ярко выделялись на фоне случайных облаков, против воли вызывая в памяти то, что хотелось бы забыть. Как будто я снова стал тем маленьким мальчиком, который бродил по чаще и не мог поверить, что его бросили там одного. Плакал и звал отца, а потом, обессилев, лежал на корнях, уткнувшись в мох. Тварюшка за пазухой невнятно курлыкнула, высунула мордочку наружу, но темнота вокруг ей не понравилась, и она нырнула обратно — досыпать. Я погладил сквозь ткань маленькое тельце и почувствовал себя лучше. Что толку терзать себя тем, что изменить невозможно? И как знать, чем бы закончилась моя жизнь, не отвези тогда отец в лес. Иногда я рисовал в воображении картины: вот я заканчиваю Академию и в блеске славы заявляюсь в родную деревню… Но потом, представляя себе лица родителей, постаревшие, конечно, но все еще узнаваемые, выводок братьев и сестер, понимал, что сказать-то мне им нечего. Нас давно уже ничего не связывает, детская любовь кончилась в том лесу, а мстить по сути мне им не за что — при другом раскладе я или умер бы от голода в тот год, или, выжив, остался крестьянствовать. Даже необученный, я мог принести пользу семье, недаром Йосип хотел получить от меня приплод. Над головой бесшумной тенью пролетел филин, где-то хрустнула ветка под копытом оленя, мирные лесные звуки успокаивали, а бояться я не боялся, даже у мага-бытовика найдутся в запасе чары, способные отпугнуть любого хищника. Край неба окрасился в бледно-розовый, когда я дошел до развилки — правая дорога вела в приграничье, левая — к Приречью, большому торговому городу, откуда уже можно было легко добраться до Новы, где и находилась магическая академия. В какой-то деревушке я напросился в обоз с зерном, сбитые ноги болели, а времени, чтобы успеть до начала учебы, оставалось все меньше. Крепкий мужик, к которому я обратился по наитию с просьбой подвезти, указал мне рукоятью кнута на место в одной из телег и даже кинул кусок рогожи. — Поспи, ты в этом нуждаешься, — повелительно сказал он и ушел отдавать распоряжения. Обоз двинулся по наезженной дороге, телегу немилосердно затрясло, но я прилег, положив голову на мешок, уставился в небо и так и заснул, уставшему телу было наплевать на неровности дороги. Проснулся только тогда, когда обоз встал. Шея затекла, я с трудом разогнулся и сел, с удивлением обнаружив, что мы уже в порту. — Баржа идет в Нову, — тот же мужик кивком указал на широкую плоскую посудину, куда уже заносили мешки с первых телег. — Спасибо. Чем я могу отблагодарить? Мужик пожал плечами: — У меня все есть. А отказать путнику плохая примета. Он ушел, а я, постояв немного с открытым ртом — не так часто встретишь бескорыстие в наше время, — все же направился к барже: следовало найти капитана. По пути я небрежно и как бы в задумчивости касался каждой телеги, надеясь, что плавность хода и необычную крепость со мной не свяжут — все же магическое вмешательство без запроса считалось дурным тоном. Баржа была старой, но еще крепкой посудиной, ее борт с берегом соединяли сбитые из пары досок мостки, податливо изгибавшиеся под человеческим весом. С минуту я понаблюдал как мужики с безразличными лицами таскают мешки — быстро, по-деловому и без разговоров. Странно это было: привычка болтать и зубоскалить в народе неискоренима. Прежде чем я принялся искать капитана, он обратил на меня внимание сам. — Никак господин маг хочет почтить наше судно своим присутствием? — несмотря на витиеватость, прозвучало это вполне дружелюбно. — Очень бы хотелось добраться до Новы побыстрее, а вас рекомендовали как одного из самых опытных капитанов. — Бросьте, господин маг, ваши словесные кружева и лесть не тронут моего сердца, — он хмыкнул и почесал нос: — Нету на реке другого подряда до Новы, — закончил он уже нормальным тоном. — Я так полагаю, что с деньгами у вас негусто? А патент есть? Патента не было. Зато имелась пустая строчка в листе практики, что конечно же устроило капитана. Еще бы! Считай задарма получить в свое распоряжение мага в обмен всего лишь на оттиск личного знака и отметку, что магические услуги оказаны «в соответствии с устной договоренностью». Пришлось соглашаться, идти пешком то еще удовольствие, да и практику закрывать надо. — Питание за ваш счет, капитан. И на обед кусок мяса с ладонь, — тварюшка, благополучно проспавшая все путешествие в обозе, внезапно оживилась и резво цапнула меня за ребро ладони, когда я хотел ее придержать. — С две ладони. И это мое последнее слово. Через пять дней я сходил в порту Новы довольный: путешествие, несмотря на обилие работы, оказалось очень приятным. Капитан даже выделил каморку, где стояла обычная кровать, а не гамаки, как в общей каюте, на ней так приятно было растянуться после целого дня беготни по палубе и бесконечно творимых заклинаний. Капитан — Зенон из Новы, как он подписался в листе практики, выжимал из подвернувшегося так удачно мага все, хотя на его месте так поступил бы каждый. Главное, что он не скупился на похвалы и лесть, не жалея при этом лишней порции каши. Мяса мне не доставалось: даже если кухарь тайком совал еще один кусок курятины, то он все равно оказывался в ненасытной утробе тварюшки. Крупой мой питомец брезговал, оскорбленно отворачивался и забивался за пазуху: «Ишь, чего выдумали! Всякой гадостью потчевать!» — при этом говорил его вид, вызывая всеобщий смех и желание продолжать шутки. За неполную неделю я подновил видавшую виды баржу от носа до кормы, так что капитан Зенон остался весьма доволен, силу я не берег, выкладывался по полной. Чем-то мне нравилась старушка «Вида», да и ее хозяин оказался неплохим человеком. — Будет нужда куда вверх по реке добраться — милости просим, доставим в лучшем виде, — сказал он на прощание и крепко пожал руку. — Из устья не выходим, сам понимаешь, море нам заказано. За спиной осталась портовая суета, крики носильщиков слышались все тише, а мне нужно было успеть до конца дня пристроить тварюшку в местный зверинец. Оставить ее себе, увы, не представлялось возможным. Не знаю, как жили в Академии другие курсы, но бытовикам личных комнат не полагалось, была одна на всех огромная спальня с рядами кроватей, между которыми обычно ходил дежурный наставник. Порой, если не удавалось уснуть, я считал эти шаги; пятьдесят два в одну сторону, пауза — разворот и столько же обратно. Даже спрятать ставшую уже привычным спутником зверушку было негде, не будет же она сидеть целыми днями в сундуке, и кормить ее тоже как-то надо — из трапезной выносить еду не дозволялось. Так что выхода у меня все равно никакого не было. Сначала я и вовсе хотел ее продать бродячим комедиантам, но потом решил, что зверинец более приличное место. Вряд ли тварюшку там уморят, а может, даже определят ее видовую принадлежность — моих скромных познаний в животном мире нашего королевства на это не хватило. Я уходил от управляющего зверинцем с тяжелым сердцем, отчего-то отчаянный крик питомца, посаженного в клетку, так и звенел в ушах. В узелке бренчали монеты, которые хотелось с размаху выбросить в реку, но новая рубаха сама себя не купит, как и штаны, которые не поддавались уже никакой подновляющей магии. В торговых рядах приказчики, впечатленные моим хмурым видом, не пытались нахваливать товар и не хватали за руки, зазывая в свои лавки, поэтому уже через час в мешке рядом с обновами лежали пачка дешевой писчей бумаги, перья и бутылек чернил. Чернила от протекания я заговорил сам, не обращая внимания на уверения оскорбленного торговца, что с его товаром таких неприятностей не бывает. — У нас маг на контракте! Каждую новую партию через него пропускаем! — горячился детина с прилизанными волосами и тонкими усиками над верхней губой. Я сухо покивал, но меры все равно принял — не верилось, что каждый пузырек чернил проверялся магом, а с меня не убудет сделать пару пассов руками и прочесть короткий катрен. После всех покупок в узелке остались два жалких медяка, как пошутил бы любой крестьянин: на развод. Мне было не до смеха, этих грошей не хватило бы и на самую скромную трапезу, поэтому ничего не оставалось делать, как поспешить на ужин в Академию, задушив в корне желание погулять на свободе еще немного. Да и неуютно мне было в городе, отвык от людных улиц и всей кожей чувствовал чужие взгляды. Или взгляд? Я несколько раз оборачивался, но лишь убеждался в своей мнительности. Рутинные дела в Академии притупили остроту потери, почему-то отсутствие за пазухой маленького горячего тельца рождало именно такое ощущение: будто потерял что-то важное, и как жить теперь непонятно. Я сходил к кастеляну, получил новый балахон, как всегда коричневый — отличительный знак бытовиков. Повязал кушак черного цвета — четвертая ступень как-никак, после окончания к нему прибавятся кисти, а цвет не изменится. На третьем мы подпоясывались коричневыми поясами, а на первых двух вообще веревками соломенного цвета, что, видимо, призвано было символизировать нашу желторотость. В трапезной народу было мало. Полдюжины наших да кое-кто из природников и целителей, невесть какими судьбами оказавшиеся здесь на день раньше срока. Обычно те, кто побогаче, являлись прямо на утреннее торжество первого дня. Я дожевал кашу с изюмом, не чувствуя вкуса. Она падала в желудок тяжелыми комьями и не давала сытости. Мне было тошно. Оставалось надеяться, что время притупит чувство вины и я перестану ощущать себя предателем. Ночь тянулась бесконечно, раздражали даже привычные звуки, в голову лезли странные мысли, а в высоких окнах мерещилась всякая всячина. Умом-то я понимал: луна светит сквозь облака, свет сменяется тенью, отражается в стеклах — играет шутки воображение. Но к утру виски ломило как в Верхних Дубках, когда я очнулся. Боль отдавалась в затылке, расползалась по шее к лопаткам, впору идти к целителю в надежде, что тот сумеет облегчить страдания. Правда, вряд ли у него сейчас есть время заниматься мелкими хворями нерадивых студентов. Поэтому на построение я выполз в числе последних и про завтрак даже не думал, и без того мутило. Утренняя прохлада показалась величайшим благом, хотя небо затянулось тучами и вот-вот собирался пойти дождь. Наши погодники во главе с наставниками суетились, разворачивая защитные купола, остальные понуро стояли, ждали начала церемонии. Первокурсников было видно сразу: еще не в форменных балахонах, в большинстве своем нарядно одетые, они стояли кучкой и восторженно оглядывались вокруг. Один из них прижимал к себе букетик лиловых фиалок — наверное, подарила сестра или нареченная. Я засунул руки в рукава балахона, они отчаянно мерзли. Переступил с ноги на ногу, жалея, что на плацу запрещено пользоваться магией для личных нужд, можно нарушить тонкую вязь чар и получить совершенно неожиданный результат. Постепенно площадь перед главным зданием Академии заполнилась студентами. Все старались встать рядом со своими сокурсниками, я коротко здоровался со знакомыми, они кивали в ответ или так же кратко говорили слова приветствия. Дружбы между нами за все три года так и не получилось. — Рад видеть всех собравшихся, — на крыльцо вышел ректор, и его усиленный магией голос легко долетал до самых дальних уголков плаца. — Сегодня у нас торжественный день… Я прикрыл глаза. Речь из года в год менялась незначительно и вызывала живой интерес только у новеньких. Ректор, архимагистр Вергиль, как всегда расписывал особенности обучения, перспективы и говорил: все зависит от упорства самого студента, — благоразумно умалчивая, что перспективы перспективами, а возможность добиться чего-то есть только у высших сословий. Тем же бытовикам, например, мало что светит: курс набирался из приютских детей, которые чему-то научились в своих приютах. Те же крестьяне к шестнадцати обычно все бывали женаты и хорошо если разумели письменную речь. Как таких обучать в Академии? Да они и не рвались. — И сегодня у нас особенно знаменательный день! — звенящим голосом сказал ректор, а я напрягся. — Один раз в четыре года у нас проходит удивительнейшее мероприятие, берущее начало в глубине веков, — продолжал интриговать он. По рядам студентов прокатился гул, все пытались выяснить друг у друга, о чем речь, потому что не только я не смог отыскать в памяти даже намеков на то, что же это за особенное действо. Архимагистр Вергиль благосклонно взирал на взволновавшуюся молодежь, поглаживал бороду и хитро улыбался, держа паузу. — Возможно, многие из вас знают, что в былые времена у магов бывали фамилиары, — продолжил ректор все с той же мягкой улыбкой, но так тихо, что посторонние разговоры сами собой смолкли. — Последнего из них удалось призвать более семисот лет назад, и никто не может назвать причины, почему не удается это сделать сейчас. Попытки восстановить ритуал оказались безуспешными, и есть основания полагать, что ритуала как такового и не было, а достаточно одного чистого, незамутненного желания обрести магического помощника, и… — Ректор снова огладил бороду, сделал еще одну интригующую паузу. — Сегодня мы предоставим возможность всем желающим призвать фамилиара! Итак, начнем, пожалуй, с левого края. Ректор повел правой рукой в сторону одетых в алые балахоны огневиков. Их было мало, на все четыре курса не более дюжины, но ни малейшего замешательства в их рядах не наблюдалась. От общей массы огненных магов отделился один и с достоинством взошел на крыльцо, встав на пару ступеней ниже ректора и его помощников. Я подавил рвущийся наружу смешок и придал физиономии благоговейное выражение. Интересно, хоть кто-нибудь из присутствующих поверил в то, что для этих студентов все было такой же неожиданностью, как и для остальных? Уж больно уверенно они себя вели, ничуть не смущаясь толпы, и говорили слова призыва слишком складно, без запинки, будто у них было время подготовиться. Хотя скорее всего так и было — маги огня все как один были отпрысками аристократических семей и всегда держались особняком. Для себя я решил выйти и постоять молча. Все равно ничего в больную голову не шло, даже какой-то расхожий катрен во славу Двуединого не мог вспомнить. Студенты один за одним поднимались на ступени, стояли короткое время и спускались довольные уже тем, что довелось постоять на парадном крыльце рядом с руководством Академии. До меня очередь дошла нескоро. Я, кажется, даже успел задремать стоя и с открытыми глазами, и только чувствительный пинок от кого-то из однокашников позволил прийти в себя и сделать то, чего от меня ждали. Я поднялся на десяток ступеней, развернулся и едва успел вытянуть правую руку в призывающем жесте, подсмотренном у огневиков, как получил удар в солнечное сплетение и с размаху сел на ступеньку, с удивлением понимая, что прижимаю к себе тварюшку, оставленную вчера в зверинце. — К-х-р-ра! — недовольно крикнуло животное, цапнуло меня за палец и привычно заползло за пазуху, умащиваясь там поудобнее. — Что это? — ошарашенно спросил кто-то за спиной, и голос ректора тут же ответил: — Фамилиар, я полагаю. Как тебя зовут, счастливчик? — Зоран из леса, — пробормотал я и с трудом встал. — Давайте поздравим Зорана из леса, будущего мага-бытовика, с обретением фамилиара и продолжим. Вдруг кому-то повезет еще раз! Меня за локоть увели внутрь корпуса под бурные овации остальных студентов. Я шел, едва передвигая ноги, и понимал, что попал — таких сюрпризов от безродного подкидыша не ожидал никто, и разбирательства не миновать. Я погладил сквозь плотную ткань балахона горячее тельце и дал себе слово стоять до последнего: фамилиар, и точка! Однако вопросы никто задавать не спешил. Сначала меня отвели в какое-то казенное помещение, где вдоль стен стояли простые деревянные стулья да в углу примостилась небольшая конторка с чернильницей и полудюжиной перьев самой невероятной расцветки. Какое-то время я провел в одиночестве, бездумно разглядывая темные от времени деревянные панели с самым простым орнаментом по краю. Маленькое оконце давало немного света, и я даже выглянул наружу, но так ничего и не увидел — напротив, в каком-то десятке саженей была глухая стена. Я попытался прикинуть, что это за строение, но не преуспел. На территории Академии было много чего понастроено, и далеко не все становилось известно даже любопытным студентам. Я же к таковым не относился, хорошо усвоив приютскую науку: меньше знаешь, дольше живешь, тем более что бытовикам много куда ход был заказан. Впрочем, в нашем флигеле студентов с других факультетов тоже никто не видел. Ректор пришел на удивление быстро, и на его лице читалось явное любопытство. — Покажешь своего фамилиара, Зоран из леса? — доброжелательно спросил он. Я пожал плечами — тварюшка дрыхла без задних ног, сладко высвистывая рулады. — Жаль, но, думаю, что у нас будет еще возможность познакомиться. Я согласился — все равно моего желания никто не спросит. — Что-то ты неважно выглядишь, Зоран, — глаза ректора остановились на моем лице. — Голова болит, — сознался я. — С вечера еще. — Ай, как нехорошо, — ректор покачал головой. — Инце, иди сюда! — позвал он, и когда в дверь просунулась лохматая макушка какого-то парня, сказал: — Отведи Зорана к целителю, а потом проводи в его новые покои. — Какие покои?! — не сдержал я изумления. — Тебе выделены отдельные покои. Согласись, что жить с фамилиаром, а тем более устанавливать связь в общей спальне не слишком удобно. — Я как-то об этом не думал. — У тебя еще будет время, — ободряюще улыбнулся ректор. — И мы еще не раз встретимся, чтобы обсудить феномен… Я поморщился не столько от открывающихся перспектив, сколько от усилившейся боли. — Ступай, — чуть резче, чем обычно произнес ректор и плотно сжал губы. — Благодарю, — пробормотал я и поспешил поклониться, чтобы никто не назвал невежей и хамом; и так уже почти нажил врага. Инце всю дорогу с нескрываемым интересом поглядывал на меня, но от вопросов удержался — то ли начальство не велело лезть, то ли жалел бледно-зеленого от боли «счастливчика». Но лекарь так и не нашел никакой болячки. — Не понимаю, что может быть причиной, — бормотал он, ощупывая все доступные места, которые хоть как-то могли быть связаны с головой. — То есть боль есть, а причины нет. Как так? К тому моменту как он закончил осмотр, мне хотелось только умереть. Я закрыл глаза, борясь с тошнотой и сглатывал вязкую слюну, мечтая просто забиться куда-нибудь и никого не видеть. И самое главное не слышать. — На-ка выпей, — моих губ коснулся край кружки, потянуло густым ароматом мелиссы, мяты и липы. Я глотнул сладковатый от меда отвар, переждал пока желудок перестанет бунтовать и допил все. — Надеюсь, поможет, — сказал лекарь мне в спину, а Инце уже поспешно вел меня куда-то по переходам и коридорам, я же отчаянно боролся со сном. Что-то не так было с теми травами, что-то добавил туда лекарь, не может так действовать обычный отвар. Выделенную комнату я почти не рассмотрел. Понял только, что она большая, с огромной кроватью посредине, без намека на балдахин или хоть какой-нибудь полог — я читал, что в богатых домах такое практикуют — теплее, поди натопи такие хоромы, тут даже камина в половину стены не хватит. Инце помог снять обувь, взялся за край балахона, но я воспротивился — зверушка заволновалась, — и рухнул в кровать как был. Проснулся я от громкого чавканья и сдавленного хихиканья. Приоткрыл правый глаз — у изножья стоял Инце и зажимал себе рот ладонью, разглядывая что-то рядом с моей головой. — Вы проснулись, господин Зоран? — он выпрямился и стал подобающе серьезен. — Какой я господин, — пробормотал я и покосился на столик рядом с кроватью: так и есть, голодная тварюшка почуяла запах мяса, и итог был закономерен. — Я сейчас еще сбегаю, принесу жаркое, а то… — Не надо. Мне бы попить. — Бульон еще остался, — Инце неуверенно посмотрел на зверушку. — Кажется. Но лучше свежий, наверное. Я махнул рукой, с трудом сел, приподнял своего фамилиара, попутно полюбовавшись округлившимися боками, и забрал из-под него миску. Инце смотрел на меня с благоговейным ужасом, когда я, держа тварюшку на вытянутой руке, пригубил плошку с бульоном. Тварюшка сыто рыгнула, побарахтала в воздухе всеми четырьмя лапами и вознамерилась прямо так на весу и заснуть. — Тряпицу какую дай, а то обтереть бы надо, — класть мокрого и местами жирного фамилиара за пазуху очень не хотелось, да и кровать было жалко. — А как его зовут? — Инце протянул полотенце и смотрел, вытянув шею, как я вытираю шерсть на пузе и лапы. — Дымок. — Почему? — удивился Инце. — Костром пахнет, — после паузы ответил я, соображая, отчего вдруг пришло в голову именно это имя. — Скорее бульоном должно. — Бульон? — попробовал произнести я, но был предупредительно укушен за палец, чтобы не тер слишком сильно лапы. — Не хочет. — Дымок? — позвал Инце, но зверь извернулся и заполз за пазуху, демонстративно оставив снаружи хвост. — Дымок? — произнес я, и хвост сменился хитрой мордочкой. — Значит, Дымок. — Как вы себя чувствуете, господин Зоран? — Лучше. И не называй меня господином, какой из меня господин. — Ну как же, слуге хозяина так положено называть. — Слуге? — удивился я. — Отродясь слуг не имел. — Так вы от меня отказываетесь? — с дрожью в голосе спросил Инце. — Не угодил? Я задумался: ведь не просто так мне личного слугу выделили. Не этот, так другой будет докладывать обо всем, что происходит. Отсылать смысла нет, к чему лишние обиды, и парня жалко, небось влетит, что недостаточно старался. — Мне просто неловко, не привык я со слугами-то. Вроде как всегда сам обходился. — А сейчас вам по статусу положено! Я кивнул и подавил вздох. Инце повеселел, стал расправлять одеяло и болтать о том, какие слухи ходили по Академии обо мне и фамилиаре. Я слушал вполуха, глаза снова закрывались, головная боль хоть и утихла, но грозила в любой момент вернуться вновь. — Да вы поспите, господин Зоран. Ректор велел вам отдыхать и о занятиях не беспокоиться. Надо же к Дымку привыкнуть, а ему к вам. А целитель так вообще считает, что дурное самочувствие — это следствие установления связи с фамилиаром! Я хмыкнул — надо же какой сразу важной персоной стал. Не сказал бы, что в восторге, но деваться-то некуда. И дав себе слово молчать о давнем нашем знакомстве с «фамилиаром» и в целом помалкивать, я провалился в сон, успев напоследок еще подумать, а почему собственно фамилиар у меня Дымок, может быть, она Дымка. Странным образом меня оставили в покое на целых два дня, дав возможность отдыхать и отсыпаться. Инце исправно снабжал едой и новостями, так что выходить из комнаты не было никакой необходимости, благо все надобности можно было справить в особом закутке за дверью. Тварюшка отсыпалась вместе со мной, изредка подергивая лапами и посвистывая во сне. Она менялась, но понятнее ее видовая принадлежность от этого не становилась. — Да что толку в тех книгах, когда сам ректор и пара заезжих знаменитостей так и не смогли понять, что это за зверь, — сказал Инце, когда я попросил у него принести несколько томов из библиотеки. Он улыбнулся, пожал плечами и сменил тему: — А на ужин повар расстарался — баранью отбивную в мятном соусе приготовил. Нести? Или пускай еще под чарами настоится? — Неси, — со вздохом сказал я, потому что из-за пазухи уже показался один глаз, кое-кто хорошо выучил слово «ужин». На самом деле я не очень понимал, зачем на кухне так изгаляются — мне бы хватило и каши, а Дымок вполне мог бы обойтись куском сырого мяса, все равно соусы оставались на тарелке, изысков животное не понимало, как не проявляло интереса к крупам или овощам. Его вообще мало что волновало, кроме поесть и поспать. Мое появление на занятиях вызвало умеренный интерес, с вопросами никто не лез: не принято было проявлять любопытство, дружбы я ни с кем не водил, родственных связей не имел — как сидел один на лекциях или в библиотеке, так и продолжал. Дымок вел себя тихо, наружу не высовывался, наверное, опасался снова попасть в зверинец, а потому не отсвечивал понапрасну. Через месяц похолодало, обычное дело для середины осени, но я отчаянно мерз. Ложась в постель, долго стучал зубами, сворачивался клубком, но ледяные ноги, как и крупная дрожь, сотрясавшая тело, не давали уснуть. А утром выползти из-под одеяла оказывалось настоящей пыткой, не говоря уж об умывании холодной водой. Почему-то по утрам, опуская палец в кувшин, я каждый раз боялся наткнуться на корочку льда, хотя умом и понимал — морозов-то еще не было, откуда бы воде схватиться. Инце приволок грелку, куда насыпал горячих углей и так пытался согреть постель перед сном. — Потерпите, господин Зоран, скоро камин топить начнем, — утешал меня он. Я благодарил и пытался наложить согревающие чары, но они слетали с богатой постели, как стая вспугнутых голубей с торговой площади, и сколько бы я ни бился, держаться не хотели: что-то не так было с моей магией, или с проклятой кроватью. И спросить ни у кого я не мог, не нарвавшись на какую-нибудь проверку или совершенно ненужный интерес. Сейчас главной задачей мне виделось тихое существование до выпуска, а затем хорошо бы затеряться где-то в глуши; и, кажется, в этом наши с власть предержащими устремления совпадали. На занятиях я тоже мерз, но все же меньше — там удавалось отвлечься от стынущих пальцев и пробирающихся под балахон сквозняков. На себя наложить чары тоже не удавалось, а привязывать каждый раз к новому месту никаких сил бы не хватило. — Господин Зоран! Господин Зоран! Я дров раздобыл! — это была, пожалуй, самая приятная новость за последние шесть недель. — Спасибо! — Господин ректор лично распорядился, — Инце сиял как солнечный луч, отраженный в воде. — Сказал, что пара дней роли не сыграет, но просил вас зайти в лазарет, сказал, что просто на всякий случай и хорошо бы понаблюдать, как идет слияние. — Слияние? — я нахмурился. — Ой, то есть как крепнет связь с фамилиаром. Кстати, как он себя ведет? — спросил Инце как бы между прочим. — Да ты и сам видишь: спит и ест, ест и спит, — я пожал плечами, понятное дело, Инце спрашивал для проформы, что велели. Сам он прекрасно видел, как оно на самом деле. — Да-да, — Инце укладывал дрова в камин, пихал между поленьев растопку, а потом долго высекал искру огнивом — стоило ли так мучиться? Я мог бы предложить помощь, она ничего бы не стоила — буквально два слова, но навязываться не хотел. Друзьями мы не стали, но и простым слугой он все же не был. С пляшущими в камине языками пламени стало повеселее. На треск поленьев высунулся Дымок, вылез из-за пазухи и растянулся в ногах поближе к огню. Инце давно ушел, а я все лежал и бездумно смотрел, как поленья постепенно превращаются в угли. Разбудил меня грохот. Выдираясь из крепких объятий сна, я сначала подумал, что гроза, потом, когда к грому присоединился встревоженный голос слуги, решил, что проспал, но открывать глаза отчаянно не хотелось. — Господин Зоран! — голосил за дверью Инце. — Господин Зоран! — Чего орешь? — лениво поинтересовался я и сел: вставать-то все равно надо. — Господин Зоран, открывайте, я завтрак принес! — Сейчас открою, обожди минуту, — ошарашенно произнес я и стал выбираться из жерла камина. Как уж меня занесло ночью в камин, одному Вседержителю известно. — Сейчас открою, — я попытался отвечать без паники в голосе, но не представлял, как протянуть время — обгоревшая ночная сорочка и опаленные волосы наводили на множество вопросов, ответов на которые у меня не было, а тут ещё радостный Дымок, который не желал покидать еще теплые угли. Тянуть дальше было чревато неприятностями и лишним любопытством не только со стороны Инце. Я распахнул дверь, на пару мгновений дав полюбоваться своим диким видом, и скрылся в закутке. — Что с вами, господин Зоран?! — Дымка в камине ловил, — ответил я из-за двери и наколдовал зеркало, нужно же оценить ущерб. — Дымок, Дымок, иди сюда, милый! Я тебе мясо принес. В том, что этот предатель поведется на такую провокацию, сомневаться не приходилось, и я, вздохнув, принялся оценивать ущерб. Волосы отрастить не проблема, починить рубашку сложнее — от нее остался, по большому счету, только перед, так что лучше бы выбросить и купить в городе новую, теперь можно себе такое позволить: Академия второй месяц платит стипендию, но как долго продлится такая неслыханная щедрость, неизвестно. Я бы лучше отложил пару лишних монет, но ситуация требует расходов. Вернув волосам привычную длину, бросил еще один взгляд в зеркало и замер: в лучах утреннего солнца смоляные пряди отливали заметной краснотой; что-то я напутал в заклинании, наверное. Наспех натягивая рубашку, вдруг заметил на спине красный след, похожий на ожог. Под пальцами кожа в том месте ничем не отличалась от кожи рядом, разве что казалась чуть более гладкой. Дольше оставаться в комнате я не мог и, плюнув на все несуразности и странности, отправился на занятия под горестные причитания Инце: — А как же завтрак, господин Зоран? Как же не евши-то?! — Можно подумать, до обеда я умру с голода. Сегодня лучше не опаздывать, — Дымок вскарабкался на плечо, а потом ловко ввинтился за пазуху и принялся изображать грелку. Обед и затем ужин мы с фамилиаром не пропустили, иногда казалось, что не покорми его вовремя — запросто схарчит меня самого и будет отсыпаться, пока не переварит. Не знаю уж, какая связь у нас должна установиться, но пока наличествовала только связь между желудком зверушки и мясом, которое ему исправно давали. Я никак не ощущал присутствие Дымка, но вот он начинал тревожиться, стоило только отлучиться, когда он покидал любимое место за пазухой. Утром я снова проснулся в камине и почему-то уже не удивился. Почти привычно отрастил волосы, избавился от горелых лохмотьев уже второй ночной сорочки и понял, что придется отпрашиваться в город сегодня, до выходных не дотяну, белье кончилось, да и что-то нужно придумать с волосами — не дело их ежедневно растить. Магия магией, но и о последствиях думать нужно. В городе я долго бродил по лавкам, где торговали всякой всячиной. Примеривался, приценивался… И со вздохом шел дальше. Инце плелся следом, подозрительно поглядывая на меня. Отвязаться от настырного слуги не удалось: он боялся ослушаться своего настоящего хозяина и даже не особо скрывал, что мое мнение тут дело десятое и одного никуда пускать не велено. — Я бы и сам все купил, зачем вам ножки бить, господин Зоран? Колкий ответ так и не пришел в голову, а опускаться до откровенного хамства не хотелось, пришлось молча идти в город и обходить лавки в надежде, что Инце хотя бы немного отстанет. Да где там! Ходил как привязанный, раздражая неимоверно. А я все думал, как выйти из положения, мне бы в оружейные ряды, шлем какой прикупить, но тогда вопросов не оберешься — отвечать-то на них я был не готов. В конце концов, плюнув на все, зашел к торговцу кухонным инвентарем. — Котлы есть? — мрачно спросил я. — Медь? Железо? Размер? Форма? — Не знаю! — Тогда извольте пройти в заднюю комнату, — на лице приказчика не дрогнул ни единый мускул. — А ваш слуга побудет здесь, втроем там не развернуться. Я был готов расцеловать этого замечательного человека и поспешно нырнул в кладовку, где на полках теснились наичудеснейшие горшки, тазы и котлы всех форм и размеров. Инце было сунулся за нами, но быстро понял, что лавочник не солгал, скользнул взглядом по стенам — убедился, что второго выхода нет — и вышел в общий зал. Через минуту донесся жалобный скрип единственного стула, на котором обычно сидел сам лавочник, тот покачал головой на самоуправство, но промолчал, за что я был ему благодарен, как и за то, что стоял в дверях, загораживая проем. — Ну-с, начнем? Я кивнул, потянулся к первому котелку. Приказчик стоял с каменным лицом, как будто каждый день покупатели надевали его товар на голову, примеряя и выбирая. И, слава Вседержителю, молчал. Увы, ни один железный котелок мне не подошел. Какие-то формы у них были неносибельные, а мне в нем спать. В очаге. Да… Зато медный оказался в самый раз, словно на меня делан, и даже ручка пузатенького котелка невероятно удобно умостилась под подбородком. — Берете? — Да! — я был счастлив и прижимал к себе обретенное сокровище, как мать нежно любимое свое дитя. — Три серебром, — назвал торговец свою цену, я спорить не стал — слишком благодарен и доволен был, да и деньги не мои, не жаль. — Инце, расплатись! — Господин Зоран! Виданное ли дело за паршивый котелок столько деньжищ! — Инце, — холодно и угрожающе начал я, но тот уже сник и молча отсчитал деньги. — И зачем вам этот котел? — ворчал слуга по дороге обратно. — Зелья, что ли, варить будете? — Зелья, — согласился я, чтобы отстал. — В комнате? — Угу, — ответил я, задумался: не запрещено ли? — Так у вас и треноги нет, чтобы подвесить. Камин в спальне не очаг на кухне, там крюков отродясь не делали. — Сходишь потом, — буркнул я: и треноги, и крюки мне были без надобности, но легенду поддерживать надо. Не говорить же, что буду использовать котелок как ночной колпак. Я так задумался, что не заметил встречного мага, очнулся от тычка, быстро отскочил в сторону. Потревоженный Дымок высунул морду, бессильно клацнул пастью, зевнул, не обнаружив обидчика, и вернулся за пазуху досыпать. — Господин Зоран, вы бы по сторонам лучше смотрели, а то неровен час… Я вздохнул: виноват. Повезло, что огненный маг был в хорошем настроении и звать стражу не стал, а мог бы, и тогда всыпали бы мне розог на площади в базарный день, чтобы другим неповадно было. Эта магия покорялась только особам голубых кровей, слишком много сил на нее уходило у простых смертных, выжигала дар напрочь. Еще в приюте нам дали попробовать заклинание огненного шара, и те ощущения вряд ли бы кто решился повторить. С вечера я долго разглядывал медленно подергивающиеся пеплом угли, огоньки, тут и там вспыхивающие между ними, но так и не решился улечься в камин. Сейчас уже придумка с котелком не казалась плодом здравого ума. Заперев дверь, я разделся донага, напялил на голову котелок и залез под одеяло. Кровать приняла меня в свои ледяные объятия, лишая воли и желания жить — я дрожал под одеялом, как кроличий хвост, а котелок добавлял особую ноту к страданиям, давил ободком на затылок или висок, если я пытался повернуться на бок. Да и Дымок не понимал, что происходит и отчего его лишили законного места, посвистывал обиженно, заглядывал в глаза и пытался забиться под руку. Не знаю сколько времени прошло, но как бы то ни было, я задремал, проснувшись утром все же в камине с головной болью и затекшей ногой, на которой устроился довольный жизнью Дымок. Зима сменила осень, моя жизнь размеренно текла по одному руслу — я все так же жил в отдельной комнате с Дымком и под надзором личного слуги. Ректор к себе не вызывал, при встрече кивком отвечал на поклон и шел дальше по делам; надо думать, все, что его интересовало, докладывал Инце. Но на самом деле не происходило ровным счетом ничего. Даже Дымок почти не подрос, разве что пооблез от ночевок в камине и когда соизволял вылезти из-за пазухи, являл взору проплешины по всему телу. И свист он теперь разбавлял рычащими и шипящими звуками, как будто копируя человеческую речь. В город я не рвался. Выходил только еще раз, но не мог отделаться от ощущения чужого взгляда, и это точно был не Инце, тот шел рядом и пялился по сторонам, болтая обо всякой чепухе. Этот взгляд преследовал даже на почти пустынных улицах, но я напрасно напрягал глаза, заметить никого так и не удалось. С учебой тоже творилось что-то несусветное. Предметы и преподаватели, казалось, соревновались между собой в унылости и бесполезности. Кому, скажите на милость, понадобятся «заговоры на полную луну»? Уж точно не магам-бытовикам, мы же не целители и тем более знахарки, к которым бегали молодки за приворотным. — Это же чисто женская магия, — прошептал кто-то на задних рядах, и я с трудом разлепил глаза — очередной наговор, произнесенный невнятным речитативом, действовал не хуже сонного зелья. — Разговорчики! — рявкнул наставник, и все стихло. — С вашего позволения, продолжу, — преподаватель оглядел нас недобрым взором и затянул очередной речитатив. Записывать я и не пытался: толку-то! Впервые в жизни мне захотелось поговорить с однокашниками, узнать, что они думают по этому поводу, но разобщенность старательно поддерживалась и пестовалась предыдущие три года, так что нечего и мечтать. Я удерживал на лице сосредоточенное выражение и даже марал бумагу пером, но мысли текли в другом направлении, которое мне не нравилось совсем. И после занятий я, чувствуя себя заговорщиком и шпионом, обратился к первому же проходящему мимо студенту: — Интересно, есть ли в нашей библиотеке справочник… — договорить я не успел, дежурный наставник ненавязчиво втиснулся между нами: — Откуда же Илле из Старой Мясты это знать? На такие вопросы с удовольствием ответит господин библиотекарь. — Да, благодарю вас. Это была скорее мысль вслух, чем вопрос. Простите. — Я так и понял, — неискренне улыбнулся наставник, которому имя Жига подходило как нельзя лучше. — Вас проводить в библиотеку, господин Зоран? — Нет, — вздохнул я. — Мы сначала пообедаем. — И Дымок шустро высунул нос наружу, слово «обед», равно как и «завтрак» с «ужином» он знал преотлично. В комнате суетился Инце. Расставлял тарелки и плошки, что-то говорил, не смолкая, а я вяло водил ложкой по остывающей похлебке и размышлял над происходящим. У нас и раньше не было возможности как-то сдружиться между собой, условия и строгий надзор не позволяли, хотя переброситься парой фраз не возбранялось. Теперь же я оказался почти в полной изоляции, если не считать Инце. Неужели господин ректор надеется, что отсутствие общения спровоцирует откровенность со слугой? Я непроизвольно фыркнул и уловил обиду и непонимание в глазах Инце: — Но ведь это очень может помочь устроиться в жизни, — недовольно произнес он. — Вы же не собираетесь весь век бродить по окраинам королевства и получать за работу сущие гроши! Я пожал плечами: а что не так? Ну обоснуюсь я в приграничье или уеду в Дальнее Поле, что раскинулось у неприступных гор на южных рубежах королевства, какая в том печаль власть предержащим? Ежели хотят держать в поле зрения, то пусть сами нагретым местечком и обеспечивают, а проглота Дымка мясом. Куда только в него столько лезет и отчего ни в рост, ни в ширь не идет — загадка. — Завтра хочу в город сходить, — я вдруг понял, что сидеть взаперти уже сил нет, захотелось сходить в гавань, поглядеть на иноземные суда, да и обменять свои умения на что-нибудь полезное в хозяйстве тоже было бы неплохо. Вдруг у кого из заезжих купцов лишний богатырский шлем с бармицей завалялся, а то спать в котелке даже в кровати неудобно до жути. Наутро — а просыпались мы с Дымком непременно в камине — через весь лоб тянулась красная полоса, а виски сдавливало болью. Можно еще и о подшеломнике помечтать, но их обычно заказывали у мастеров отдельно, да и прятать в комнате, которую прибирает любопытный и вездесущий слуга было бы затруднительно. Про шлем же я уже придумал что соврать — мол, расплатились за работу, а продавать жалко. — Завтра никак нельзя, — разорялся меж тем Инце. — Завтра приезжает мэтр Ясмин! Имя было произнесено с придыханием, но мне не говорило ровным счетом ничего. — Не по мою душу, надеюсь. Инце поджал губы, потрясенный серостью и необразованностью господина. — Понял-понял, — быстро сказал я. — Он птица слишком высокого полета, чтобы снизойти до такого ничтожества, как недоученный маг-бытовик. — Все бы вам язвить и шутеечки шутить, господин Зоран. Мэтр Ясмин, он… — Инце возвел очи горе и принял вид возвышенно-одухотворенный. — Святой? — А вот не скажу теперь! Мучайтесь до завтра и корите свой язык без костей! — Ой, уже страшно. Инце с грохотом сгрузил грязную посуду на поднос, можно сказать, покидал, и удалился, громко хлопнув дверью. Вечером мы с Дымком смотрели на красные угли камина — ни он, ни я не испытывали острого желания возлечь на них до утра. Я осторожно поднес руку — горячо! — и сел на кровать. Дымок показательно зевнул и устроился на пуховой, тщательно и с любовью взбитой Инце подушке, утонув в ней почти наполовину. — Не понимаю, — пробормотал я тихонько, скорее себе, чем фамилиару. — Совершенно не понимаю, как и зачем под утро раз за разом оказываюсь в камине. Дымок приподнял голову, посмотрел круглым глазом и вздохнул: мол, мне-то откуда знать, дружище. — Но ты ведь всегда оказываешься рядом! Дымок положил голову обратно, сочтя, что с дураками общаться бессмысленно — и так ведь ясно, куда я, туда и он. — Ну и пожалуйста, — пробормотал я и демонстративно отсел в кресло у камина. Для чистоты эксперимента можно было и посидеть, подождать, вдруг удастся уловить тот момент, когда неведомая сила непреодолимо потянет меня на угли? Котелок на всякий случай пришлось держать при себе. От нечего делать я открыл справочник с заговорами на полную луну и уставился на список трав при утренней тошноте. — Господин Зоран! — Инце ворвался в комнату и увидел меня во всей красе: голышом, с котелком на голове и книгой. — Что еще?! — Я… Я потом зайду! — Говори сейчас, коли уже помешал, — недовольство скрыть не удалось, да я и не очень старался. — А-а… — Заговаривают на полную луну без одежды, — я ткнул куда-то в середину справочника, а потом указал на окно, где как назло показался острый серп месяца. — Господин Зоран, вы бы… — Я всегда очень ответственно отношусь к учебе, — с достоинством произнес я. — Весьма, весьма похвально, — пробормотал Инце и стал тихо пятиться к двери. — Да, весьма. Я демонстративно плюхнул котелок на уголья, плеснул воды и забормотал бессмысленный набор слов: «Прострети былие да в скудельницу иде укроп на пырсть, ино…». За спиной хлопнула дверь. — Да уж, — и я разразился смехом, который удалось унять нескоро. — Наперед буду знать, что магия бессильна перед служебным рвением. Придется запирать дверь на засов. Дымок одобрительно свистнул из подушечного плена, но глаз так и не открыл — идеальный питомец, чтоб его! До самого рассвета я листал бесполезный справочник, борясь с зевотой и острым желанием составить компанию Дымку. А потом все же задремал, чтобы уже привычно проснуться в камине. Пользы от ночного бдения не было никакой, кроме головной боли, прочно поселившейся в висках, и памяти об очень ярком сне — снился мне высокий огненный маг, не похожий ни на одного из тех, кого приходилось видеть. Ярко-рыжие волосы свободно обрамляли красивое, но чем-то недовольное лицо, темные глаза смотрели мрачно, скрывая раздражение под полуприкрытыми веками. Я даже заметил, что и ресницы были у него рыжими, а вот веснушек, удивительно, не заметил ни одной — совершеннейшая безупречность и белизна кожи сделала бы честь и княгине. Во сне он смотрел на меня и молчал, иногда приоткрывал рот, но не произносил ни единого звука, я так и проснулся со странным чувством ожидания, все казалось: еще мгновение, и узнаю нечто важное. Но не сложилось — то ли Дымок разбудил, завозившись под боком, то ли уголек, неудачно попавший между ребер. Утро, начавшееся с уже привычного пробуждения, дальше не задалось. Явился хмурый Инце, настороженно косился на меня и явно ждал еще каких-нибудь диких выходок. Я же, маявшийся головной болью, как нарочно оправдывал его худшие опасения — то отвечал невпопад, то отделывался невнятным мычанием. — К лекарю после лекции мэтра Ясмина сходим, — постановил он. Мне было все равно, я согласно угукнул и позволил отвести себя в аудиторию, должна же быть и от навязанного слуги польза. Мэтр Ясмин оказался холеным мужчиной лет пятидесяти. С возрастом легко было и ошибиться — к магам время милосердно, да если и обычный человек, то порой и к ним старость не спешила приходить. Уход за собой и внимание к здоровью порой творили настоящие чудеса, а мэтр явно не чурался визитов к целителям. Я рассматривал его моложавое лицо, на котором лишь едва заметные лучики морщин в уголках глаз выдавали истинный возраст, аккуратную бородку клинышком, прическу, уложенную волосок к волоску, и не мог прийти к однозначному выводу: маг он или нет. Дар не ощущался, но что-то все равно смущало — то ли скрывал ауру амулетами, то ли щедро нашитые на одежду талисманы сбивали с толку. Парчовый кафтан в алых цветах и с обшлагами, отороченными золотой канителью, смотрелся в стенах Академии неуместно, но по каким-то причинам мэтр все же вырядился как петух. Пока собирался народ, я с интересом наблюдал за мэтром — его раздражала заминка, и с каждой минутой задержки подбородок вздергивался все выше, а глаза прикрывались тяжелыми веками, скрывая недовольный блеск. — Сегодня мы поговорим с вами об одной из важнейших составляющих жизни мага, о выборе покровителя, — в оглушительной тишине речь мэтра звучала особенно внушительно и весомо, а каждое слово словно подкреплялось размеренным стуком каблуков сафьяновых сапог, слава Вседержителю, что хоть без загнутых носков. Я опустил глаза в записи, хотя кроме темы, трижды подчеркнутой волнистой линией, там ничего и не было: как-то не хотелось доверять бумаге все те пассажи, которые мэтр посвящал тому, как надобно выбирать покровителя, начиная от мужских статей, и заканчивая способами проверки состоятельности претендента по косвенным признакам… Не скажу, что было неинтересно, но ощущения от лекции оставались двоякие — вроде бы и забота о подопечных, но в то же время понимаешь, что ты всего лишь часть стада, которое гонят в створ. И вроде бы можно свернуть, но то всего лишь иллюзия, вокруг волки. Теперь становилась понятна и щедрость власть предержащих по отношению к нам, затраты окупались с лихвой. Я исподволь оглядел товарищей по несчастью, но все сидели, опустив глаза, делали вид, что записывают. Я повел плечами, сбрасывая напряжение: нет смысла пенять мирозданию и Вседержителю на несправедливость мироустройства, лучше попробовать повернуть обстоятельства себе на пользу — тот же мэтр Ясмин на судьбу явно не жаловался. А мне тем более вряд ли позволят осесть в какой-то дыре, наличие фамилиара обязывает. К чему-нибудь. — И в заключение хочу сказать, что итогом нашей с вами встречи будет практическая работа, — мэтр лучился самодовольством и улыбался, хотелось бы сказать, что лукаво, но нет, скорее коварно. Я затаил дыхание: давай, вбей последний гвоздь в наши надежды! — В первой части курса вы узнали про некоторые особенности трав и специальные заговоры, дабы эти свойства усилить. Теперь у вас есть возможность использовать полученные знания себе на благо, — мэтр улыбнулся почти доброжелательно и махнул в сторону доски, на которой проявился рецепт. — Оттенить аромат можно по вашему вкусу. Зелье должно быть готово к концу месяца. «Все-таки маг», — почему-то первой была именно эта мысль, пока глаза пробегали каллиграфически ровные письмена на грифельной доске, зато вторая мысль задержалась, потому что из того, что предлагалось на доске, ничего жидкого выйти не могло, и по итогу должно было получиться нечто желеобразное с обезболивающими, охлаждающими, заживляющими и расслабляющими свойствами. — Ургх? — высунул мордочку Дымок, почувствовав сдерживаемый невеселый смешок. — Угу, — согласился я. — В лавке такое не купишь, или останешься без штанов. Спасибо, мэтр Ясмин. — Я рад, что вы это понимаете, — голос над ухом заставил вздрогнуть, а слишком пристальный взгляд насторожил. — Понимаю, — пробормотал я, но мэтр уже прошел мимо, его заинтересовал не я, а Дымок, который не любил чужого внимания и тут же спрятался. — Нет, не понимаю, — говорил я Дымку уже в комнате, перебирая травы и прочие ингредиенты, коих было у меня не так уж много. Инце благополучно где-то задерживался, жаль только, что вернется непременно, сгинул бы насовсем — вот это была бы радость. Но! Дымок водил носом по образовавшейся скромной кучке и пофыркивал, не знаю уж, отчего. Может, запах не нравился, а может, посмеивался над богатством. — Не понимаю, как женская магия и заговоры помогут мне усилить свойства… — Это по скудности ума! — Конечно, — с сарказмом ответил я и обернулся: Инце стоял в дверях с охапкой дров и пылал негодованием. — Вот сделаете все по правилам, тогда и поговорим, — он свалил поленья у камина, отряхнул ладони и упер руки в бока. — Не поленюсь и сварю котел снадобья, тогда и говорить будем! Инце гнусно ухмыльнулся, провоцируя: знал, гад, что ни второго котелка, ни даже всех нужных ингредиентов хотя бы на одно зелье у меня нет. — Пошел вон, — буркнул я, отворачиваясь. — Ладно, не сердитесь, господин Зоран. Не со зла. Я не ответил, не хватало еще со слугой препираться. Он потоптался за спиной, повздыхал. — Мэтр Ясмин и сам из бытовиков, раньше-то таким, как вы, ничего не говорили, много народа пропадало ни за грош. Он говорит, что в жизнь лучше вступать без повязки на глазах, лучше уж сразу знать, что тебя ждет. — И подороже себя продать. — Почему нет? Отношения с покровителем всяко лучше рабских. Раньше-то по незнанию и наивности… Мэтр много сделал для гильдии, он порядочный человек, поверьте. Я обернулся к Инце и долго всматривался в его лицо, что-то не давало покоя, что-то, лежащее на поверхности. — Он твой отец? — по наитию спросил я и прикусил язык. — Нет, — после долгой паузы ответил он. — Дядя. Он меня сюда и устроил, место хорошее, я не жалуюсь. — Но… — Без дара я уродился, без дара! Слабый и болезненный, обуза семье! — Инце кричал все громче. — Тише, тише, — я обнял его, прижал к груди, картина вырисовывалась вполне понятная, как объяснимо становилось и безграничное восхищение мэтром. — Да что «тише»! Отстаньте, — он вывернулся из объятий, зареванный и злой. Повисшая пауза напрягала — вроде и сказать что-то надо, а вроде и нечего: утешать глупо, извиняться не за что. Возмущенный Дымок — как же, столько внимания, и все не ему — ловко вскарабкался мне на плечо и цапнул за ухо. — Вот зараза! Угомонись! — я попытался ссадить наглого фамилиара на кровать, но он, шипя и плюясь, как заправская гадюка, упорно лез обратно и явно целился на мягкий хрящ ушной раковины. Инце против воли хихикнул и закрыл лицо локтем, чтобы скрыть такую ужасную непочтительность. — Угомонись! — еще раз сказал я как можно строже, но на Дымка напускная суровость впечатления не произвела. Я вздохнул и напялил на голову котелок: гори гаром благопристойная репутация, уши было жальче. Дымок от такого коварства замер на полдороге где-то у локтя, обиженно свистнул и задумчиво пожевал грубую ткань балахона. Она ему не понравилась, на морде читалась вселенская обида на чудовищную несправедливость бытия. Фамилиар рыкнул, содрогнулся всем тельцем от усилия и полез за пазуху. Спать и восстанавливать душевное равновесие. Инце трясся от смеха и даже всхлипывал. Из глаз катились слезы, а рукав серой полотняной рубахи промок, так сильно он прикусывал руку через ткань, пытаясь сдержаться. Я величественно выпрямился, задрал подбородок и царственным жестом, достойным высочайшего князя, поправил корону, то есть котелок, конечно — мы люди не гордые, можем и слугу повеселить. — Ы-ы-ы! — взвыл Инце и выскочил за дверь. — Исключительно полезная в хозяйстве вещь, — пробормотал я и постучал согнутым пальцем по котелку, а затем снял и погладил по круглому боку. Когда вернулся Инце с подносом, я задумчиво смотрел на огонь, где булькало и источало нестерпимый аромат анисовых семян невнятное зелье. Инце одобрительно кивнул и улыбнулся: — Ничего, с первого раза правильно сделать еще ни у кого не получалось. Хорошо, что вы, господин Зоран, стали заранее примеряться. Ну и, — он помялся, — анис все же не стоит использовать, тут и запах и свойства не пойми какие. Я кивнул, погладил сладко сопящее на коленях тельце фамилиара и не стал огорчать слугу гадкой правдой. — Надо бы в лавку травника заглянуть, — как бы между прочим заметил я, надеясь, что слуга поймет правильно и сходит сам: денег у меня не было совершенно, да и раздобыть их не представлялось возможным, безвылазно сидя в Академии, а стипендию на руки не давали. — Завтра сбегаю! — Спасибо, — я приподнял крышку над блюдом с мясом. Дымок ужом ввинтился в узкую щель и радостно зачавкал. — А я двойную порцию взял, — расстроенно произнес Инце. — Ничего, я овощами обойдусь, — разлучить Дымка с мясом не смог бы и самый сильный колдун королевства, не то что я, маг-недоучка и просто удобный насест. Иногда мне казалось, что фамилиар так и относится ко мне, чисто утилитарно. Какая там привязанность или того больше — любовь! Инце с умилением понаблюдал за нашим ужином, отчего его лицо приобрело выражение почти детского восторга, так не похожее на его обычное снисходительное. И лишь когда я промокнул кусочком хлеба остатки масла на тарелке, спохватился, что задержался и ведет себя неподобающе слуге. Пришлось немного отвлечь, мне больше нравился тот непосредственный парнишка, которого он нечаянно показал вместо обычной своей личины: — А как получилось, что ты ко мне в слуги попал? Тебя попросили, или сам захотел? — спросил я и тут же пожалел, вопрос был не тот, чтобы Инце проникся расположением, да и вряд ли он скажет правду. — Вас поселили в тех комнатах, за которыми я слежу, — он равнодушно пожал плечами. — В конце коридора сейчас гостит мэтр Ясмин. Там самые большие покои, и он предпочитает именно их. Остальные комнаты пустуют пока. — Однако ж тебе достается, — пробормотал я, сраженный внезапной откровенностью, все мои умозаключения только что рассыпались прахом. — Все-то комнаты редко когда занимают, — он еще раз пожал плечами и отвернулся. — Грех жаловаться. Хорошее место. Я молча посмотрел на закрывшуюся за Инце дверь. От разговора остался какой-то неприятный осадок. Ничего не имею против такого отбора и протекций, но парня было почему-то жаль, хотя вроде бы повода не было — крестьяне жили на порядок хуже, как и слуги при постоялых дворах. На следующий день я получил ворох травы и опечалился, вся она оказалась совершенно непригодна для уготованного ей предназначения. Делать, однако, было нечего, пришлось использовать имеющееся. — Не могу зачесть в качестве приемлемой работы, — мэтр Ясмин презрительно скривился, отодвинул колбу с бурой жидкостью подальше. — Вы не старались. Я молчал. Смотрел в пол, опустив голову и сцепив руки на животе. — Есть ли причина отвратительному прилежанию? Я смолчал. Жаловаться на Инце глупо, сваливать вину на Дымка подло. Я всегда верил, что всему есть причина, но пока постичь ее не мог. — Вам был непонятен рецепт? — продолжал допытываться мэтр к удовольствию моих однокашников. — Не хочется верить в вашу небрежность, но… Я сжал руки перед собой еще крепче, пытка продолжалась и продолжалась, пока мэтр Ясмин не велел явиться вечером. — Для проверки ваших явно поверхностных знаний, — как нелюбезно пояснил он сквозь зубы. Время обозначено не было, Инце где-то шлялся, и я, наспех поев в столовой и накормив Дымка, чтобы он мирно спал на сытый желудок и не высовывал свой любопытный нос и тем более не пробовал на зуб все, что привлекало его внимание, направился к известным покоям. Я постучал в дверь и, услышав разрешение, вошел. — Проходи, — мэтр Ясмин махнул рукой куда-то вглубь, я сделал пару осторожных шагов и замер в почтительном ожидании. — Да перестань же изображать из себя, — мэтр подскочил и утянул меня за рукав к камину, где стояли целых четыре кресла. — Сядь! Я плюхнулся и уставился на мэтра с интересом. — Не зыркай, такие разговоры вести радости мало. — Какие такие? — Ненадолго же твоей покорности хватило, что и требовалось доказать, — пробормотал он себе под нос. — Я видел твое лицо там, в классе. Боюсь, что натворишь бед и сам по-глупому сгинешь, и других подведешь. Молчи! Слушай. И я слушал. Об интересе к моей скромной персоне со стороны всего клана огненных магов, а иначе говоря, всех власть предержащих. И что выбора мне давать никто не будет, и что придется смириться, и что будет дальше, никто не ведает, потому что фамилиар мой вызывает жгучее любопытство, и только чудовищные усилия ректора позволяют закончить образование. — Пойми, — увещевал мэтр, — никто не знает, что такое этот твой фамилиар. На уровне тонких материй некая связь прослеживается, но странная, не поддающаяся объяснению. Пока это списывается на то, что она еще формируется, благо никто не помнит, как происходит это на самом деле. В старых книгах подробностей не сыскать, не любили предки многословие и цветистость. — Значит, нас с Дымком будут исследовать? Запрут где-нибудь? — Как знать. Но от покровителя тебе не отвертеться. И не смей нос воротить, скорее всего это будет не самый приятный маг и далеко не молодой. — Какая забота, — пробормотал я, — только с чего бы это? — Внутри все клокотало, и держать себя в руках становилось все труднее. Дымок завозился за пазухой, пришлось прижать его локтем и постараться глубоко дышать и не обращать внимания на то, как от солнечного сплетения распространяется почти нестерпимый жар. Я не отрываясь смотрел на мэтра. — Добровольное участие будет более продуктивным, — медленно произнес он чужим голосом и прижал руку ко лбу, пошатнулся. Пришлось подхватить его под руку. — Что-то мне дурно. Кликни Инце и ступай… Оставлять мэтра в таком состоянии не хотелось, но и поводов быть рядом тоже не нашлось. Слуга суетился, обтирал лицо влажной тряпицей, растирал виски ароматическим уксусом, я был тут лишним и тихо вышел — мне было над чем подумать и чем заняться: пусть нужных травок у меня пока и не было, но порыться в справочниках и составить свой рецепт можно и так. В комнате было чисто и тепло, Инце успел прибраться и развести огонь в камине. Я мимолетно задумался: вот же странность какая, в богатых домах непременно такие вот монстры топятся, толку от них немного, тепло вылетает в трубу, а в деревнях да в домишках победнее на городских окраинах предпочитают печи — и дров меньше, и тепла больше. На столе под салфеткой я нашел кусок пирога с мясом, впрочем, Дымок проглотил половину еще до того, как я успел положить салфетку. — Сколько же в тебя помещается! Дымок покосился на меня, возмущенно курлыкнул и заглотил остатки. Его глазки тут же подернулись мутной пленкой, и он приготовился заснуть прямо на столе. — Э, нет, приятель! — пришлось переложить на подушку, укрыть сверху теплым одеялом — заботливый Инце перед ночью клал в постель грелку. Дымок довольно растянулся и окончательно заснул, а я сидел и прикидывал, как бы сделать такое зелье, чтобы и успокаивало, и обезболивало, и чтобы без сонного действия. Угли в камине уже подернулись пеплом, когда я наконец оторвался от книг. Дымок продолжал беззастенчиво дрыхнуть. Время было уже позднее, и можно было не ждать появления Инце, но я на всякий случай запер дверь, а потом, чувствуя себя полным придурком, натянул на голову котелок и разделся догола перед камином, затем осторожно попытался опереться на угли — как-то же я на них спал по ночам! Увы, то ли обычно забирался в камин я гораздо позже, то ли на нечувствительность к жару влияло бессознательное состояние, но из дурацкого опыта ничего не вышло, не считая пары ожогов. Пришлось укладываться рядом с фамилиаром, обмотав руку смоченной холодной водой тряпкой — к сожалению, лечебная магия, направленная на себя, действовала непредсказуемо. Из-за боли долго не удавалось заснуть. Мысли, тяжелые и вязкие, медленно ворочались в голове, давя на виски и мешая отвлечься, не помогало даже мерное сопение Дымка. Я долго лежал, угли в камине совсем остыли и в комнате ощутимо похолодало. Раньше как-то удавалось спокойно мириться с отсутствием тепла, ночевал же до первых заморозков в стогах на практике, а сейчас изнежился — правду говорят, что к хорошему человек привыкает быстро. Я боролся с ленью и нежеланием вылезать из-под одеяла еще с четверть часа и даже почти дозрел до очередной попытки навести согревающие чары, но во сне они бы развеялись, даже если бы все же удалось привязать их к кровати… Дымок тоже замерз и заполз греться на меня, это-то и придало решимости. Треск пламени и волны тепла подействовали сразу, я как будто провалился в сон и оказался нос к носу с рыжим магом, тем самым, которого уже видел. Он молча разглядывал меня, а я беззастенчиво пялился на него — сплю же, можно! И снова подумал, что даже на мой неискушенный вкус он был красив, не той породисто-тяжелой статью, которой отличалась княжеская кровь, скорее его козырем была необычность. Никакой тяжелой челюсти, нос с легкой горбинкой, я силился разглядеть цвет глаз, но маг стоял против света, и они могли быть как непроницаемо-черными, так и карими или синими. Я вздохнул. Молчание затягивалось, хотелось спросить: «Ну и зачем ты мне приснился?», но это было глупо, и я продолжал разглядывать узкое лицо, аккуратную острую бородку, густые брови. Он тоже вздохнул, лицо скривилось в непонятной гримасе, и я испугался, что разозлил мага бесцеремонностью, попытался шагнуть назад и вдруг понял, что спина упирается во что-то мягкое, мир совершил кульбит и я оказался лежащим в кровати, а надо мной нависал незнакомец. От страха не получилось даже заорать, я только открывал рот, как рыба, выброшенная безжалостной рукой рыбака на прибрежный песок. Чужая рука, сухая и горячая, коснулась щеки, неуверенно погладила, успокаивая, только мне это не помогло — я мелко засучил ногами по матрасу и попытался отползти. — Что вам от меня нужно?! — сипло спросил я, голос не повиновался. Маг безвольно уронил руку и долго сидел молча, опустив голову и рассматривая повернутую вверх ладонь. — Ваша милость? — я не знал, как обращаться к этому странному человеку, но решил, что на «милость» он обидеться не должен. Любопытствующий Дымок высунул мордочку из выреза ночной сорочки, издал омерзительно громкий свист, от которого мгновенно заложило уши, юркой змейкой вывернулся из моего захвата и метнулся к незнакомцу. И я бы наверняка почувствовал обиду на такое поведение — променял на какого-то хлыща! — но не успел. Чувства и сама способность осмысливать происходящее не успевали за этим самым происходящим: шею рыжего мага обнимал тощий мальчишка лет трех с красноватым пушком на голове, а тот в свою очередь прижимал его к себе, словно бы закрывая руками от всего мира. В камине треснуло полено, я моргнул и попытался ущипнуть себя за руку — ничего не изменилось. Я моргнул еще раз, почему-то на это требовалось много усилий, — с трудом сглотнул вязкую слюну и непроизвольно облизал губы. Маг зеркально повторил мое движение, и от этого зрелища, от длинного узкого, почти черного раздвоенного языка, показавшегося между вполне человеческих губ, я сначала заорал, а потом просто мычал в твердую ладонь, закрывавшую рот. Чужие глаза — теперь уже было отчетливо видно, что темно-карие — оказались непозволительно близко от моих, а все лицо странного визитера выражало отчаяние и муку. В висках отчетливо и знакомо заломило, в голове появились неясные образы и смутные картины, как отражения в луже, поверхность которой ветерок покрывает легкой рябью. В какой-то момент мне показалось, что вижу себя — вот прыгаю в воду, подхватываю безжизненное тельце, почувствовал чужой-свой ужас от потери… Голова взорвалась такой болью, что из носа хлынула кровь, к горлу подступила тошнота, и я только и успел свеситься с кровати, чтобы не испачкать постельное кровью и рвотными массами. — Ох, что делается, что делается, — причитал Инце, спаивая мне какой-то мерзкий отвар. В комнате он уже прибрался, проветрил и теперь суетился вокруг меня как заправская сиделка. — Как же вы с мэтром Ясмином так занедужили?! Господин ректор посылал за лекарем в гильдию, на своих не понадеялся, уж больно похоже на отраву. Ну и на проклятия проверили заодно. — И как? — вяло поинтересовался я. — Никак. Уж даже моровое поветрие заподозрили, но тогда бы не только вы сейчас страдали. Беда-то какая… В мою щеку что-то ткнулось, я бездумно погладил Дымка, а потом от нахлынувших воспоминаний резко повернул голову и застонал от новой вспышки боли и дурноты. — Ой, господин Зоран! Сейчас подмогу позову! — Не надо. Дымок жалобно курлыкнул, ткнулся мне в подбородок и свернулся на груди, тяжело вздыхая, совсем как человек. — А как меня нашли? — Я услышал ваш крик, но дверь была заперта, побежал за подмогой, — стал рассказывать Инце, меняя тряпицу на моем лбу на свежую, мокрую и холодную. — Пока дверь открыли, вы уж без чувств на полу лежали в крови. Страшное дело! Я вяло подумал, что не только в крови, и спросил: — А Дымок? — Каюсь, господин Зоран, не обратил внимания, не до того было. Но, видать, испугался, забился куда-то, а потом вылез, потому как пока прибирался, его не видел. Я кивнул, забывшись, поморщился и прикрыл глаза: ничего-то я не узнаю. Зато хоть понятно, что никого постороннего в комнате не нашли. — Поспите, господин Зоран. Я потом вам бульончику принесу. — Спасибо. Под закрытыми веками плавали яркие пятна и загадочные круги, я прислушивался к легким шагам Инце, он что-то переставлял, чем-то шуршал — я догадывался, что раскладывает одежду и убирает лишнее в сундук. Эти привычные звуки не мешали и даже успокаивали, под них легко задремать. Да, поразмышлять было над чем, но головная боль и слабость не давали сосредоточиться, хотелось отключиться и, наоборот, ни о чем не думать. — Пойду проведаю мэтра Ясмина, — тихонечко произнес Инце, чтобы не разбудить, если я уже заснул, и чтобы не искал слугу, если все же еще нет. Хлопнула дверь. Я натянул одеяло повыше, укрывая нас с Дымком с головой. Тепло расслабило тело, сгладило неприятные ощущения, и мне все же удалось задремать. Во сне на меня печально взирал все тот же рыжий мужик. Я лихорадочно распахивал глаза, но рядом никого не было, Дымок спокойно сопел рядом. Я прикрывал веки и снова натыкался на чужой взгляд. К утру, устав вертеться на сбитых простынях, я был зол, как не знаю кто. — Ой, господин Зоран, надо лекаря позвать, — Инце напугала моя перекошенная физиономия и перекрученное белье, будто я всю ночь метался в лихорадке. — Не надо, — я сел и не сдержал стона, голову прострелило ужасной болью. Пришлось падать обратно на подушку. — Как же не надо! — Инце взмахнул свободной рукой, второй прижимая к себе кувшин. Спорить с ним было бесполезно, и я только и смог, что от души плюнуть ему вслед. — Ка-а! — Дымок взобрался мне на голову и попытался свить гнездо. — И чего папка-то твой еще раз не явился, не довел дело до конца? — язвительно поинтересовался я. — Ка! Я вдруг замер: обрывки смутных образов, картинок и ощущений начали складываться в нечто целое. Дымок наконец успокоился и довольно курлыкнул. — А не пришел, потому что дрова прогорели… — несчастная голова снова отозвалась очередным приступом боли, и я бы подумал, что это от мыслей, если бы вдруг не догадался, что со мной пытаются говорить. — Прости, — повинился я. — Не понимаю. И голова очень болит, когда ты так делаешь. Не знаю, понял ли Дымок, но вздохнул по-человечески тяжко. Боль немного отступила, но перед глазами возник стол, совсем не такой, как я привык видеть, и слишком близко — так, что от мельчайших волокон древесины тянулись мелкие заусенцы… Меня замутило с новой силой. Закрытые глаза не помогали — Дымок карабкался наверх, обследовал пустые миски. Я чувствовал разочарование и сосущую пустоту в желудке — не свои. Кажется, я задремал. Очнулся от суеты рядом и одуряющего запаха свежеиспеченного хлеба, рот непроизвольно наполнился слюной. Пока я пытался сесть и как-то оценить обстановку, чья-то рука поднесла к губам чашку: — Пейте, Зоран, это тонизирующая микстура. Я покорно проглотил травяной отвар, без труда опознав в нем настой из заманихи. — Боюсь, что молодой человек не сможет посещать занятия, — лекарь взял меня за запястье и сосредоточенно считал пульс. — Мы так и поняли. Надо доложить господину ректору, — наставник Жига выглянул из-за спины лекаря и смотрел на меня со смесью укора и сочувствия, отчего-то подумалось, что если бы не совпавшая с моей немочью болезнь мэтра Ясмина, то о постельном режиме можно было даже и не мечтать. — Да, пошлите кого-нибудь, — лекарь выпустил мое запястье. — Я пропишу курс укрепляющих и рекомендовал бы куриный бульон с булочкой, но… Это «но» сыто рыгнуло и с размаха прыгнуло мне на живот. — Инце! Пока твой подопечный болен, следи, пожалуйста, чтобы ему доставалось положенное! — Да, господин Гибарт, конечно, — Инце согнулся в поклоне. — Смотри у меня, — пригрозил лекарь и встал. — Я зайду к вечеру. — Благодарю вас, господин Гибарт, — сказал я, наклонив голову, но, впрочем, не делая других попыток оказать достойные главы гильдии Целителей знаки почтения — больной я в конце концов или нет? Гибарт понимающе усмехнулся, давая понять, что оценил спокойное достоинство моего поведения. К вечеру он и правда заглянул, рассеянно расспросил о самочувствии, проверил пульс: — Вынужден настаивать на постельном режиме, как бы ни хотелось встать, но не думаю, что это разумно. — Но я почти здоров! — Вот именно. Почти! Инце, проследи, чтобы господин Зоран не переутомлялся и не вздумал посещать занятия. — Меня к экзаменам не допустят из-за прогулов, — я вяло попытался воззвать к голосу разума. — Инце принесет книги, будешь готовиться понемногу. — А практики? — безнадежно спросил я, уже понимая, что ничего не добьюсь. — Руководство Академии решит этот вопрос: пропуски по болезни не есть прогул. Целитель ушел не прощаясь, хлопнула дверь, от души закрытая с той стороны. Инце потоптался немного в комнате, переставил на конторке чернильницу на полвершка правее, развернул перо в другую сторону, смахнул невидимые пылинки: — Пойду попрошу на кухне еще бульону. И булочку, — сказал он неуверенно, будто боясь, что не отпущу, а ему, похоже, не терпелось сбежать. Я покосился на стол — прибрать бы в первую очередь тут не мешало, Дымок постарался навести свой особый порядок, украсив столешницу лужами и размокшим хлебом. — Лучше две. И книг принеси. Экзамены же. — Непременно, господин Зоран. Думаю, вам выдадут на руки, а ежели заупрямятся, то я до господина ректора дойду! — пообещал Инце и смылся, оставив нас с Дымком в одиночестве. Книг я просил из чистого упрямства, наверное. Состояние мое было таково, что хотелось поплотнее занавесить окно, чтобы ни единый проблеск света не проникал внутрь, закрыть глаза, да еще накрыть голову подушкой, запершись на все замки. Я помечтал, что сытый Дымок будет мирно спать и не пытаться общаться, представил входную дверь обитой толстым слоем ваты, чтобы Инце не мог производить шума с той стороны, но вместо всех этих в высшей степени разумных действий сполз с кровати и, повинуясь смутным образам в голове, разжег камин. — Вот застукают твоего папеньку здесь, сами будете с ним ответ держать, — пригрозил я и рухнул обратно в постель. Тело покрылось липким потом, ноги противно дрожали, и я, наконец, накрыл голову подушкой, чтобы немного приглушить высокий тревожный свист Дымка у огня. Кажется, они все-таки о чем-то договорились, потому что вернувшийся Инце деловито накормил меня бульоном с раскрошенной прямо туда булочкой и не сетовал на присутствие посторонних. Есть без тяжелых вздохов над ухом было странно, никто не пытался влезть целиком в миску или сцапать ложку на пути ко рту. — А где Дымок? — забеспокоился я, внутренне холодея — кто бы помешал ему сбежать к отцу. — Да вон, у огня греется. Инце собирал миски на поднос, протирал стол и молчал. В другое бы время это показалось странным, но сейчас вызывало благодарность. — Книги вот сюда положу, — он с сомнением покосился на меня, видно на жаждущего знаний человека я нисколечко не походил. — Читайте, я потом обратно снесу, другое что выпрошу. — Спасибо. — Спите покуда. Я заглядывать буду. — Угу, — кажется, я провалился в зыбкую дрему еще до того, как Инце взял поднос, и совершенно не слышал, как он ушел. В последующие дни картина в голове сложилась не самая обнадеживающая: со мной пытались общаться, но эти попытки почти ничего, кроме головной боли, не вызывали. Говорить Дымок, как и его папаша, не могли, вряд ли не хотели — скорее, строение языка и связок не было приспособлено к человеческой речи. Сами они, насколько удалось понять, передавали друг другу образы-картинки, причем перекидывались ими так быстро, что если невольно втягивали и меня в этот «разговор», то от нестерпимо ярких мельтешащих пятен, неясных образов виски взрывались новой порцией боли, а ощущения были сродни тем, когда укачало и нестерпимо тошнит. Тогда отец и сын печально переглядывались, Дымок виновато залезал на привычное место за пазухой и пару дней вел себя паинькой. Папенька же уходил камином и те же два-три дня не появлялся, давая передохнуть. Другой вопрос, что полностью прийти в себя я не успевал, и новая порция «общения» накладывалась на остатки предыдущего недомогания… И все начиналось по новой. — Я не знаю, как вас лечить, — целитель злился от бессилия, но подозревать в симуляции, слава святым угодникам, не спешил. — Мэтр Ясмин оправился от недомогания довольно быстро, вы же, Зоран, представляете сплошную загадку. Симптомов похожих море, но ни одна хворь не должна держаться так долго. — Наверное, это все же связь с фамилиаром. — Я тоже склоняюсь к этой мысли, иначе у нас был бы не один заболевший. — Два, — влез в разговор Инце. — Мэтр Ясмин! — Заслуг мэтра на почве выздоровления никто не умаляет. Я затосковал: эти двое могли препираться, как и строить предположения, бесконечно, от чего невольно закрадывалась мысль, что между ними не все так просто — уж очень вольно для слуги вел себя Инце. — Продолжим, пожалуй, прежнее лечение, — решил целитель и собрался уходить. — Я провожу и вернусь посидеть с вами, господин Зоран. — Нет необходимости, Инце. Я буду спать. Занимайся своими делами. Слуга что-то пробурчал себе под нос и нехотя кивнул: кажется, я нечаянно расстроил чьи-то планы. Едва меня оставили одного, я выбрался из постели. Дымок, решив, что мы куда-то идем, тут же забрался на плечо и курлыкнул — засиделся в комнате. — Нет, дружок, я всего лишь хочу взять в сундуке одну книжицу. Как назло, она оказалась на самом дне, невесть как затесавшаяся среди скудных пожитков. Отчего-то я не отдал ее кому-нибудь или не продал за медный грош, словно за забывчивостью стояла воля вышних сил. От таких мыслей самому стало смешно, когда в руках оказалась потрепанная, но еще крепкая азбука, по которой вполне мог учиться в приходской школе дед того парня, который всучил мне ее вместо оплаты. — Вот и пригодилась, — сказал я сам себе, возвращаясь в постель — босые ноги замерзли и вообще в комнате, казалось, стало гораздо холоднее, чем раньше. Идея была сомнительная, но за неимением других стоило попробовать и эту. Дымок ткнулся носом в обложку, на которой еще неплохо сохранилась картинка проводов зимы: пылающее тележное колесо, щедро обернутое соломой, и радостная детвора, машущая тонкими березовыми ветками с едва заметными листочками. Эти ветви загодя ставили в кувшины и плошки, подгадывая к празднику. — Кто бы сомневался, что тебе понравится огонь, — я открыл книгу на первой странице. Яркие рисунки привлекали Дымка, он с интересом разглядывал то один, то другой. Я повторял названия букв и изображенных предметов, старался игнорировать мучительную головную боль. Надолго меня не хватило, но Дымок, кажется, что-то уловил, оставшись рядом с книгой даже во время послеобеденного сна. Эта затея едва не вышла боком. Проснувшись от нетерпеливого стука в дверь, я с ужасом обнаружил возле себя сладко спящего ребенка. С трудом растормошив сонное дитя, кое-как убедил его вернуться в прежнее обличье и не делать так больше. Дымок обиделся и сердито ввинтился в горловину ночной сорочки, больно царапая когтями беззащитную кожу. Увы, пояснить условия не получилось — наедине никакого вреда бы не было, но пресловутый барьер не дал. Пришлось утешать себя тем, что когда-нибудь мы научимся объясняться, и идти открывать дверь жутко недовольному Инце: — Что это вы запираться средь бела дня вздумали, господин Зоран? — Сон мне был. Нехороший! — отрезал я. Говорить, как выводит из себя проходной двор в спальне, только внимание привлекать — ведь не так давно моя кровать стояла в ряду точно таких же в огромном зале, а между рядов ходил дежурный наставник. — Сны в этой седмице не вещие, — успокоил меня Инце. — Не берите в голову. Пришлось согласиться, но мысленно накидать Дымку страшных картинок, как его-ребенка забирают у меня навсегда и уносят в темный подвал, где не то что камина, обычной жаровни нет. И свечей нет! Только маленькое окошко, забранное мелкой решеткой. Дымок, кажется, впечатлился и вцепился в меня всеми когтями — мол, попробуйте оторвите, ироды! А меня опять вывернуло… Никак не давались проклятые ментальные практики. *** Кое-как мы дотянули до весны. Дымок привык к ежевечернему чтению, и незаметно от азбуки с картинками мы перешли к другим книжкам. Почти новый травник в желтом сафьяновом переплете с отличными рисунками подвергся поруганию — его изрядно пожевали буквально на второй странице, поди пойми, что не понравилось, зато три тома исторических хроник мы читали и перечитывали бесконечно. Папенька наш отчего-то перестал появляться, и сначала я думал, что Дымок будет грустить или рваться к нему, но ничего подобного не происходило, только иногда он ненадолго исчезал в оранжевом пламени камина, но всегда возвращался, не давая моему беспокойству перерасти в панику. Занятия шли своим чередом. Без меня. Мы с Дымком не возражали — подготовиться к экзаменам так было даже проще: днем спал он, ночью — я, а вечера мы проводили так, как нам хотелось. Даже Инце привык и порой специально задерживался, делая вид, что прибирается, чтобы сесть затем на табурет или пристроиться в уголке на сундуке и слушать, как я читаю вслух. — Как же хорошо у вас выходит, — почти с благоговением говорил он, оправдывая свое присутствие. Приходилось делать вид, что верю. Скорее всего, ему не хотелось долгими зимними вечерами сидеть одному, вот и нашел себе такую компанию. Я не возражал, благо с утра и днем он стал появляться гораздо реже, что не могло не радовать — вылезать из камина в спешке было не слишком-то удобно, как и объяснять, почему долго не открываю. К запертой двери приучить Инце оказалось довольно просто, а вот к долгому ожиданию за ней — нет. Весна в этом году запаздывала. В другое бы время уже и деревья радовали первой изумрудной листвой, и первоцветы смотрели бы на мир своими желтыми глазками, ярко выделяясь среди прошлогодней жухлой травы, а сейчас едва-едва сошел снег и ветер гонял по небу унылые тучи, больше похожие на клубы сизого дыма, чем на весенние облака. Выходить на улицу не хотелось. Во дворе нечего было делать, разве что промочить ноги в застоявшихся лужах. Даже наши огневики выходили на плац изредка, предпочитая тренироваться где-то под крышей, а не месить грязь. В день последних испытаний выпуска огненных магов, хвала Вседержителю, льда на лужах не было. Погода решила побаловать иззябших людей теплом и первыми за весь апрель месяц лучами солнца. Вокруг плаца с трех сторон выстроили трехуровневые помосты, на них установили лавки, чтобы все желающие могли устроиться с комфортом и наблюдать за представлением без помех. По традиции старшие, выпускные, курсы располагались внизу, в непосредственной близости к действу. Жизнь в Академии развлечениями не баловала, а потому уже с утра стайки разновозрастных студентов потянулись занимать лучшие места. Не торопились только старшекурсники — нижних ярусов всегда хватало с избытком, а развлекаться на голодный желудок глупо. Я с Дымком хотел было никуда не ходить — зрелище из года в год хоть и отличалось деталями, но в целом состояло из одних и тех же забав: огненные стрелы, огненные шары, подпаленные мишени и под конец плюющиеся огнем шутихи и фейерверк, большей частью в исполнении преподавателей — то ли сильных магов среди молодежи было немного, то ли доверия не внушали, об этом задумываться даже и не хотелось. Увы, от моего желания, как оказалось, ничего не зависело: — Нет-нет! Господин ректор сказал вам быть непременно! — замахал на меня руками Инце. — Вот даже теплый плащ передать велено. Я пощупал верх из добротного коричневого сукна, глянул на подбой из беличьего меха, на серебряную фибулу у ворота и подумал, что вряд ли такое мне пожалуют насовсем, так что надо бы побережнее как-то с такой вещью обращаться, да еще бы Дымку объяснить. Инце раскладывал на постели мои немудреные пожитки, пытаясь найти что поприличнее, но, в конце концов, сдался — штаны да рубахи выглядели одинаково поношенными, чар на нательном белье я не любил, очень уж раздражали кожу. — Будто и не маг вы вовсе, господин Зоран, — бурчал Инце, — нет чтобы красоту навести! — Я себе и таким нравлюсь, а до остальных мне дела нет. — Одежда! — Инце, с чего такое внимание к моим вещам, чай не девица на выданье, приданое собирать не… — я запнулся, потому что слуга отвел глаза и суетливо стал складывать рубахи, избегая смотреть в мою сторону. — Значит, смотрины. Ответа я не дождался. Дымок, почувствовав мое смятение, влез на плечо, выгнул шею и заглянул в глаза. — Все хорошо, малыш. Все хорошо. Кажется, он мне не поверил, несмотря на умиротворяющее почёсывание за ухом и поглаживание по спинке. — С ним построже надо, а вы балуете! — Инце, это мой фамилиар, и мне решать. — Ох, хлебнете вы горя, — то ли пригрозил Инце, то ли предостерег, что-то в его привычном поведении, некая излишняя суетливость, что ли, выдавало волнение, и я бы мог поклясться — он мне сочувствовал. И знал гораздо больше, чем мог сказать, как не мог не выполнять приказы. — Разберемся, — коротко сказал я, принимая к сведению завуалированный совет. Плащ мягкими складками окутал меня, скрывая поношенную одежду и видавший виды балахон; он ощущался совершенно чуждой вещью, будто бы я надел ворованное. Дымок фыркнул, сморщил нос — не понравился терпкий запах багульника, которым неизвестный хозяин плаща сохранял его от моли — и медленно забрался за пазуху. — Терпи, мне тоже не нравится, — сказал я. — Лучше бы лавандой переложили. — За лаванду денег просят, а багульник на болоте бесплатный, бери сколько надо, — встрял Инце. — Думаешь, у хозяина пары медяков не нашлось бы? Не похож он на бедняка. — Господин Зоран, — Инце посмотрел на меня с укоризной и вздохнул. — За одеждой следят слуги, и просить денег сверх выделенных на расходы считается дурным тоном. Таких не любят, если понимаете, о чем я. Я хмыкнул и кивнул: все предельно ясно. — Идите уже, негоже появляться после высоких гостей. Я еще раз кивнул и вышел, в комнате в теплой одежде становилось жарко. Свежий воздух сперва опьянил не хуже медовухи, что значит засиделся в четырех стенах. Я жадно втягивал напоенный особым весенним ароматом воздух, когда вроде бы еще ничего не цветет и не тронулось в рост, но уже вот-вот. Спутать этот запах с чем-то еще невозможно. Я постоял, подставляя лицо солнцу и легкому ветру, но задерживаться не стал — опаздывать и правда не стоило, только внимание лишнее привлекать. На меня косились, уж больно наряд не соответствовал статусу мага-бытовика. Не нужно быть провидцем, чтобы догадаться, какие мыслишки бродили в головах у некоторых — завистливые и оценивающие взгляды говорили сами за себя. Мне не оставалось ничего другого, кроме как задрать подбородок повыше и выпрямить спину, благо открыть рот никто не осмелился. Я сел не на самое удачное место, отсюда, чтобы смотреть на испытания, нужно было вывернуть шею, зато в одиночестве. Ближайший сосед оказался на расстоянии добрых трех аршин и, кажется, тоже вздохнул с облегчением — не придется обмениваться любезностями. Несмотря на теплый плащ, жарко мне не было, а ноги так и вовсе подстыли. Ректор, наставники, приглашенные именитые гости неспешно занимали места, о чем-то переговаривались и нет-нет, да и смотрели на меня, пожалуй, слишком пристально для праздного интереса. По спине побежала струйка холодного пота — стало ясно, что без покровителя сегодня уйти не удастся. И выбор далеко не за мной, как бы добрейший мэтр Ясмин ни утверждал обратное. После короткой речи ректор взмахнул алым платком, давая сигнал к началу, и на плац под звуки фанфар вышли испытуемые, красуясь расшитыми золотой канителью красными балахонами и раскланиваясь перед ректорской ложей. Они, чеканя шаг, прошлись по плацу, довольно дружно исполнили хвалебную песнь в честь князя и замерли, почтительно ожидая, когда вызовут первого. Я не слушал объявлений распорядителя, все силы уходили, чтобы удержать Дымка за пазухой, но куда там! Огонь же! И он все-таки выбрался, вскарабкался на плечо и принялся довольно посвистывать, а мне стало немного обидно — моя персона вызывала обычно гораздо меньший интерес и восторг. Никакие ухищрения не помогали: ни красочные картины разного рода клеток и каменных мешков, ни обещание скорой разлуки не могли пробиться сквозь затопивший Дымка восторг, который ощущался мной как свой собственный. Хотя маги в этом выпуске были гораздо слабее прошлогодних, мишени пришлось переносить поближе, иначе огненные стрелы до них просто не долетали. Закралось смутное подозрение, что уйду я с праздника не только с покровителем, но и без фамилиара. — Ну что ж, — произнес ректор после того, как погасла последняя шутиха. — Мы с гордостью, но и с сожалением расстаемся сегодня с очередными выпускниками Огненного факультета. Теперь уже дипломированные маги будут нести службу во благо королевства и его подданных. А теперь самое время познакомиться поближе будущим выпускникам остальных факультетов с нашими дорогими гостями. Все остальные могут быть свободны. Если в прошлые годы я с радостью уходил после представления, едва дождавшись разрешения свыше, наивно думая, что «дорогие гости» всего лишь присматриваются к будущим работникам — мало ли кому какой маг в хозяйстве нужен, — то теперь никаких иллюзий не осталось. Вокруг расходились студенты, делились впечатлениями и собирались на обед. Я же сидел словно пришпиленный, в ожидании своей дальнейшей судьбы. Дымок топтался на плече, не понимая, что уже все кончилось и продолжения не будет. — Встань, — раздался надо мной властный холодный голос. Я покорно поднялся, лишь мельком взглянув на говорившего: маг в возрасте, с сильной проседью в рыжих волосах, отчего они казались скорее бурыми, с лицом, изборожденным морщинами и опущенным уголком рта — то ли из-за давнего ранения, оставившего напоминание в виде бледного шрама, то ли вследствие болезни. Неприятный тип. — Фамилиар, говоришь? — сказал он, хотя я молчал, и протянул руку к Дымку, тот шустро переместился на другое плечо, недовольно свистнул. — Существо откликнулось на ритуал призыва, а его видовую принадлежность пока определить не удалось, — почтительно сказал подошедший архимагистр Вергиль и замер, учтиво склонившись и поглядывая на неизвестного мне мага снизу вверх, поза никак не подходившая всемогущему с точки зрения адептов ректору. — Так сколько ему? — маг не унимался и все же схватил Дымка за шкирку, попытался оторвать его от меня, но тот держался когтями крепко. — Что за глупое животное! Маг дернул сильнее. От боли у меня на глазах выступили слезы, а потому дальнейшее виделось как через пелену дождя: сначала Дымок возмущенно заверещал, попытался куснуть обидчика, но маг зажал его шею и попытался взглянуть на зубы — вполне обычная практика для определения возраста любой зверушки, но сам Дымок счел такую фамильярность оскорблением и предупреждающе заворчал. Острое предчувствие грядущей катастрофы сковало меня как цепями, и я только и мог, что стоять и с ужасом ждать развязки. Между тем Дымок стал раздуваться, становясь больше похожим на шар, чем на привычно угловатое создание. Маг поспешно убрал руку, но было поздно: в него уже летел белый сгусток пламени. От жара слезы на глазах высохли, и я смог четко увидеть, как важный господин за одно мгновение обратился в пепел и осыпался неровной кучкой к ногам. Дымок удовлетворенно заклекотал, оглядел окружающих людей важным взглядом, как бы давая понять, что и их ожидает подобная незавидная судьба, протяни они к нему загребущие руки, и привычно спрятался за пазуху. — Идите к себе, Зоран. Идите. — после долгой паузы безжизненно произнес ректор. — Нам надо… Он замолчал на полуслове, но и так было все ясно: подумать, решить, что делать дальше и что делать со мной и Дымком. Я поспешно протиснулся мимо молчаливых и ошарашенных гостей, придерживая Дымка рукой. От охватившего ужаса хотелось куда-нибудь забиться, стать незаметным, а еще лучше невидимым, но на территории Академии таких мест не водилось. Пришлось возвращаться в комнату и несколько долгих мучительных часов ждать решения своей судьбы. *** Я ехал на пегом муле в середине небольшого отряда, который направлялся на границу. С меня не спускали глаз, но с разговорами не лезли, и все было бы хорошо, если бы не невнятное будущее, которое при всем желании не взялся бы предсказать ни один оракул, настолько туманным и неопределенным оно казалось. Зыбко и непонятно. Чуть позади ехал Инце, непривычно молчаливый и осунувшийся. Иногда он поднимал глаза и невидяще смотрел вдаль, беззвучно шевеля губами, и я был уверен — бесконечно повторяет катрены затверженных с детства молитв. Сам же я был лишен и такой малости успокоения, удивительным образом выросши почти безбожником; даже в минуты отчаяния сердце не желало обращаться к помощи Вседержителя, уступая рассудочности и фатализму. За прошедшие три недели я успел и попрощаться с жизнью, и смириться с мыслью о бессрочном заточении в каземате, и, наконец, просто устал бояться. Причем страх этот был не столько за себя, сколько за Дымка: его дальнейшая судьба также виделась незавидной. Попытки уговорить его уйти к отцу или родичам — должна же быть у него какая-то родня?! — раз за разом терпели крах, тем более одних нас теперь не оставляли совсем, а у двери поставили караул из двух очень недовольных огненных магов. Попытки мысленного общения приносили привычную головную боль, но результат по-прежнему был плачевен. — Вы плохо выглядите, господин Зоран, — первое, что сказал мне ректор, когда все же нанес визит. — Впрочем, скоро у вас будет возможность поправить здоровье. Свежий воздух и солнце творят чудеса, не так ли? Высочайший трибунал счел, что вина ваша вполне искупится службой на границе. Собирайтесь. И вознесите горячие молитвы всем святым, потому что все могло кончиться гораздо хуже. — Благодарю вас, — я склонил голову и выдохнул: ссылка и жизнь под конвоем в какой-то крепости не могла напугать того, кто прошел приюты и Академию. — Привал! — Зычно крикнул командир Киприан. Он мне нравился: спокойный и уверенный в себе мужчина средних лет с умными голубыми глазами. Был ли он магом огня, непонятно, волосы плотно скрывала бархатная шапочка с рунной вязью оберегов по краю, но судя по имени — вряд ли. Вокруг стало шумно. Все полтора десятка человек заговорили одновременно, выбирая места для лошадей и самого лагеря. Я со стоном выбрался из седла и, уже стоя на земле, потянулся. Мул ткнулся мне в шею, тихонько фыркнул, выпрашивая сухарик — в попытке подружиться со своенравным животным я невольно приучил его клянчить что-то вкусное. — Дайте сюда, — Инце почти вырвал у меня повод. — Разбаловали вы эту тварь вконец! Пусть траву щиплет, она тут дивно хороша. Я счел за благо промолчать, иначе нотаций хватило бы до утра. Пегий мул послушно шел, влекомый твердой рукой, было даже немного завидно, как ловко управляется Инце со своенравной скотиной, которой кличка Лапочка не подходила совсем. Видимо, при рождении его нарекла юная романтичная особа, не уловившая определенных особенностей анатомии — мул был мужик из мужиков и старался доказать это всеми возможными способами. Я смотрел, как отряд готовится к ночевке, и старался не мешать и лишний раз не лезть под руку. Здесь все было подчинено раз и навсегда заведенному порядку, каждый знал свое дело: кто-то разжег костер и повесил на треноге походный котел, кто-то стелил походные постели, еще один принес воды. Вернувшийся Инце принялся помогать, причем вид имел крайне недовольный и вместо обычных плавных движений укладывал матрас нервно, зло расправлял одеяло и как личного врага побил подушку. Затем встал, глянул на меня затравленно, тряхнул головой и ушел в сторону зарослей, в изобилии росших на берегу озерца. Задуматься о странном поведении слуги я не успел, Дымок почуял огонь и приближающийся ужин, радостно высунул нос из-за пазухи и шустро спрыгнул на землю. Удерживать его смысла не имело, оставалось только идти караулить у костра, где стоял молодой рыжий маг, от которого я бы предпочел держаться подальше. Ничего плохого он мне не сделал, даже не заговорил ни разу, но внутри каждый раз разливалось липкое беспокойство. В отряде маг держался наособицу, открывая рот лишь для коротких распоряжений — слушался его беспрекословно даже командир: важная шишка, тут сомневаться не приходилось. Я же был персоной незначительной, лишь по чистой случайности попавшей в поле зрения власть предержащих, потому имел только одно желание: оставаться впредь незаметным и, самое главное, ненужным никому из этих людей. Дымок доковылял до костра, оглянулся — иду ли, и сел, любуясь языками пламени. Как всегда, я попытался передать ему, чтобы никуда не уходил, держался на виду, но, кажется, все усилия по-прежнему были тщетны. Рыжий маг повернулся ко мне, окинул ничего не выражающим взглядом, затем крепко взял рукой за подбородок, скривил губы в подобии улыбки. — Подготовься, — сказал он холодно и негромко, и мое сердце ухнуло куда-то в живот. Не отпуская руки, он словно бы нехотя и очень медленно приблизил свои губы к моим. Коснулся, пробуя. Коротко вздохнул и стал целовать увереннее, а меня не отпускало ощущение, что делает он это через силу, отчего поцелуй казался особенно неприятен. Я прикрыл глаза, чтобы не видеть чужой взгляд, и неожиданно представил, что целуюсь с другим. Это было неправильно, но фантазия помогла смириться с предстоящим, где мое мнение не имело никакого значения. — Иди! — меня оттолкнули, я пошатнулся, едва удержавшись на ногах. Кажется, моя внезапная пылкость будущего покровителя не порадовала, а я был как никогда доволен свободным балахоном, иначе не избежать бы конфуза. Дымка все так же интересовал только огонь. Вся его фигура выражала печаль от невозможности порезвиться в пламени, но он упорно сдерживался. Я вздохнул и побрел искать в седельных сумках особое масло по рецепту мэтра Ясмина и склянку с успокаивающим зельем, сваренным в очередной попытке унять головные боли. Лежа на тощем походном матрасе, я смотрел, как люди занимаются своими делами, стараясь лишний раз не глядеть в нашу сторону, и не чувствовал вообще ничего, кроме некоторого дискомфорта во вполне определенном месте: зелье и смазка удались на славу, притупив все чувства. Мне было совершенно все равно, что мой первый раз с мужчиной, покровителем, был вот таким — у всех на виду, лишь под легким покрывалом, которое, как я подозревал, было данью моей скромности. Я вздохнул и подложил локоть под щеку, продолжая наблюдать за Дымком. Задаваться вопросом, отчего было не подождать темноты, я не стал — ответы могли не понравиться. — Бревно, — пробормотали сзади, я вяло пошевелился, не зная, как еще показать свою живость. Видимо, этого оказалось достаточно, и еще через десяток судорожных движений он кончил, тут же вытащив член. В заду стало мокро, липко и холодно. Я полежал еще немного, зелье продолжало действовать, и безумно хотелось спать, но еще не было ужина, и Дымка надо бы уговорить вернуться… Пришлось вставать. — Господин Зоран, — рядом возник Инце с полотенцем, — пойдемте, я провожу вас к озеру. По ногам текло, и предложение не было лишено смысла, потому, взяв сопротивляющегося Дымка с собой, ушел купаться. Инце наблюдал за нами с берега, и не знал плакать или смеяться. Дымок верещал, возмущался тому, что я залез в мокрую холодную воду, и сидя на голове, отчаянно дергал меня за волосы — мол, пойдем отсюда скорей! Что это тебе вздумалось мокнуть? Было смешно и грустно одновременно, поплавать в такой компании однозначно не получилось бы, да и вода все же не казалась такой теплой как уверял Инце. — Мне кажется, он считает, что вы решили утопиться. — Ничего он не считает, — отозвался я, выбираясь на берег. — Просто кое-кто не любит воду. Дымок издал победный вопль и спрыгнул с головы на песок, давая возможность нормально обтереться. — А еще его увели от котла… — Да, неловко получилось. Там, наверное, все уже едят, а мы тут, — согласился я, и Дымок снова запрыгнул на руки, ходить на своих ногах он категорически не любил. Однако на поляне никто не ужинал: весь отряд стоял у костра, в молчании глядя на кучу серого пепла. Даже в светлых летних сумерках зрелище казалось зловещим. Первая мысль была: это не я! И не Дымок! Но Инце опередил: — Фамилиар господина Зорана здесь ни при чем! Если надо, буду свидетельствовать, глаз с обоих не спускал! — А откуда ты знаешь, что тут произошло? — почти ласково спросил командир. — Видел уже подобную кучку, — Инце кивнул на пепел. — Господин Ириней сам виноват, его предупреждали быть осторожнее. — Да уж, — буркнул кто-то из отряда. — Он наклонился, чтобы пару поленьев подложить в костер, а оттуда огненный смерч! Никто ничего понять не успел, как от него только это и осталось. Страшная смерть для мага-то, огненного! — Орбан, умолкни, — командир хлопнул говорившего по плечу. — Да что умолкни-то! Правду говорю ведь. — Правду-то правду, да как оправдываться будем, — начал командир, в его голосе чувствовилась растерянность и усталость, наверное, он хотел предложить всем отдохнуть или поужинать наконец, но не успел, прерванный истошным воплем: — Глядите! Саламандра! В пламени и правда отчетливо виднелся силуэт огненной ящерицы, она внимательно смотрела на нас, поворачивая голову то вправо, то влево. Дымок тут же высунулся из-за пазухи, радостно заверещал и совсем неграциозно свалился на землю. Пока он тряс ушибленной головой, пока вставал и собирался с силами, чтобы совершить дальнейший рывок, из костра вышагнул его отец. Я невольно в который раз уже залюбовался им, а воины из отряда шарахнулись прочь — уж очень неожиданным было явление гостя. Дымок, увидев отца в человеческом обличье, недолго думая, обернулся тоже и повис на его шее, дрыгая ногами и вопя во все горло. Я вздохнул: ребенок и не подумал об одежде, хотя совершенно точно умел превращаться вместе с ней. Папенька ссадил сына на землю, дотронулся до его лба, объясняя промашку. Дымок сердито топнул ногой, надулся и через пару мгновений уже стоял в точно такой же красно-золотой тоге, как у отца, но тот показал на босые ноги, пришлось недовольному Дымку одеваться, как подобает, включая сапоги и узкие штаны. Они подошли ко мне вдвоем, держась за руки. Я стоял как дурак и понятия не имел, что делать, чувствовал только как заливает скулы краска и начинают нестерпимо гореть уши. В голове возникла совсем уж неприличная картинка, как мы целуемся с отцом Дымка, заставляя сгорать от стыда. Его смешок подействовал как ушат холодной воды — как можно было забыть, что саламандры копаются в чужих мозгах, как в своих?! Или это видение насланное? Я совсем запутался и все же рискнул поднять глаза. Он стоял в полуаршине от меня, чуть улыбался и был невыразимо прекрасен в лучах заката. Я непроизвольно облизал пересохшие губы, постарался загнать непристойные мысли подальше и даже не заметил, как на подбородок легла горячая ладонь. Долгие пять ударов сердца он смотрел на меня испытующе, а затем накрыл мои губы своими. В несчастной моей голове сразу все смешалось, ноги предательски ослабели, так что пришлось ухватиться за его плечи. Перед глазами все поплыло. «Как все сложно у людей», — прозвучал у меня в голове голос. «Да уж, непросто, — мысленно хихикнул я. — Постой, это ты? Ты говоришь?» — я попытался отстраниться. «С тобой сложно говорить», — донеслось до меня как сквозь вату, а голова отозвалась привычной уже болью. До меня что-то стало доходить, пришлось для подтверждения догадки вернуться в объятия и продолжить поцелуй. «Как ты нас нашел?» «Ты звал». На этом ответе я растерялся: как?! Неужели та глупая фантазия оказалась зовом о помощи? В подтверждение в голове возникла вполне узнаваемая картинка: высокомерная физиономия огненного мага расплылась и появилось вполне узнаваемое лицо. «Скорее, думал о тебе». «Звал. Я почувствовал». И не поспоришь. «А этого мага ты зачем уничтожил?» — не удержался и спросил, раз уж мы так хорошо беседуем. Внятная речь тут же закончилась, снова появились образы, сменяющие друг друга с ужасающей быстротой. Правда, теперь я смог как-то вычленить основное: маг был плохой. Совсем плохой и заслужил свою участь. Он хотел забрать что-то, что ему не принадлежало, и я не сразу понял: этим «чем-то» был я сам. Стало обидно, защипало глаза — не хотелось быть вещью. Сразу пришло утешение: не вещью, единым целым. — Семьей? — забывшись, спросил я вслух, меня погладили по спине и поцеловали еще раз. — Ваше величество, — обратился ко мне командир отряда. — Вы с ума сошли, Киприан? — я опешил от такого обращения, уж очень неуместным оно было. — Отчего же? Поправьте меня, если ошибаюсь: у господина Зорана есть фамилиар и супруг-саламандра, а в нашем королевстве такое может быть только у короля, что утверждено королевским же эдиктом ровно семьсот тридцать пять лет назад. Так что, ваше величество, извольте принять клятвы верности.