occidere daemones

Это никогда не было жизнью. Кровь, хруст ломающихся костей, крики и звуки предсмертной агонии до сих пор звенели в ушах, эхом отдаваясь в сознании, но сейчас Баки точно знал, что всё это было жалким существованием, кинолентой, что однажды пронеслась перед глазами, застыв навсегда. Тогда он не чувствовал. Загруженная в мозг программка не давала погрузиться в ужас, в свою собственную вину, утонуть в кошмаре каждой прожитой секунды. И, наверное, за это Барнс даже был благодарен. Если бы он понимал, что делает, то сошёл бы с ума, разбившись о клетку внутри собственного тела, которое столько лет было просто оружием. Вина пришла позже. Схватила цепкими, отвратительно тонкими пальцами и утянула на дно, впиваясь в шею, чтобы ни вдоха, ни глотка воздуха, ни движения. Вспомнить каждое исказившееся в предсмертном крике лицо. Ощутить, сколько крови пропитало его руки. Руки? Бионическая рука. Кусок металла, вживлённый в тело, холодное, безжалостное оружие. Оружие, составлявшее часть его самого. Сколько шей и позвоночников было ей сломано, а? Насмешка. Вина, эта стерва, она такая ядовитая. Расходится по венам и капиллярам, заставляя корчиться от боли. И смеётся, смеётся истерически, как в вечном припадке, в неисчерпаемой злобе. Убивая. А потом откуда-то открываются двери, распахиваются от удара чьей-то ноги, и протянутая ладонь маячит перед глазами, мол, на, хватайся, пора на волю! И вина, нехотя, медленно, всё ещё цепляясь по извращённой, убогой привычке, даёт отпустить. Сделаешь шаг? Баки сделал. Иногда начать жить – это трудно. Приходить в себя, словно после векового сна в ледяной криокамере, учиться вновь видеть людей вокруг. Долго подбирать ключ, а то и отмычку, чтобы снять заржавевший замок с полумёртвой души. И едва не на смерть сражаться с успевшим застыть сознанием, только бы заслужить право чувствовать. Многие не выдерживают. И спина вновь сгибается под тяжёлой, пачкающей чернилами рукой. Всё по новой: кандалы страха на запястьях, медленно подступающее безумие и тонкие пальцы на горле. Finita la commedia. Но Баки Барнс не один, и он справляется. Ни одна звезда в этом мире не смогла бы затмить улыбку Питера. Мальчик, как маленькое солнце, освещал всё вокруг, захлёстывал своей энергией, мягко обволакивал добротой и заботой. Ему словно было всё равно, кто рядом: друг, враг, незнакомец, - он всегда был готов протянуть руку помощи. Протянул и Баки. А потом не смог разомкнуть пальцы. Не хотел. Блуждающие в карих, шоколадно-янтарных глазах огоньки растопили сердце Барнса, вытянули наружу, пробившись через стены льда, создававшиеся годами. Вернули его. Научили снова жить и чувствовать себя живым. Научили улыбаться. Научили любить. Питеру было нелегко. На его плечах лежала ответственность, какую не выдержал бы ни один едва-едва совершеннолетний мальчишка. Он разрывался между учёбой, миссиями, патрулями, друзьями, семьёй, корил себя за то, что не мог уделять всем внимания в равной степени. Он ужасно уставал, а по ночам его не отпускали кошмары. Он потерял столько родных людей, что впадал в панику лишь от одной мысли, что может потерять кого-то ещё. Не защитить. Не спасти. Временами Питер чувствовал себя белкой в колесе, которая бежит, несётся вперёд, боясь упустить перекладину и упасть, не зная, как взобраться обратно. И скорость не может сбавить. И прекратить. Потому что страх разочаровать, огорчить, не успеть, - он гораздо сильнее. Запереть все негативные чувства в самую дальнюю кладовку своей головы, и всегда нести людям только добро, вызывать улыбки на их лицах, помогать в трудную минуту, – твердил себе Паркер. Вот только временами изнутри разрывала тоска, сжирала все силы, охватывала всю душу, и тогда приходилось запирать себя. Ведь он не должен страдать. У него же всё хорошо. Он должен быть благодарен жизни за всё, что она даёт ему. Питер не хотел, чтобы его видели таким. Эгоистичным. Отдающимся своей боли. (На самом деле его главной мечтой было, чтобы его увидели, поняли, п о м о г л и) Баки быстро стал исключением. Питер не знал, в какой момент между ними промелькнула эта искра понимания, протянулась тонкая ниточка, которая затем примотала друг к другу так, что никакие ножи бы уже не смогли разрезать. Барнс никогда не требовал к себе внимания, никогда не ожидал от Питера чего-то. Он просто был рядом, когда то было нужно, знал, что Питеру бывает тяжело и не упрекал его за это. И сколько бы Паучок ни пытался врать, что всё в порядке, Баки всё равно сидел рядом с ним до утра, чтобы до мальчика не добрались кошмары. И Питер был так благодарен, ведь на самом деле он так в этом нуждался.        А Баки не мог иначе. Питер был для него светом, Питер был человеком, который заслуживал всего самого прекрасного, и счастья в первую очередь. Барнсу было больно смотреть, как мальчик своими руками роет себе могилу. И больно, что так мало кто это замечал. Они были нужны друг другу как воздух, они вытаскивали друг друга из личного ада каждого. И любили друг друга, любили со всей искренностью и полной отдачей себя.