Мэнор

— Малфой! Я вздрагиваю и перевожу на него взгляд. Задумался. Он смотрит на меня раздражённо, повернувшись полубоком от зеркала в полный рост, в которое разглядывал себя некоторое время назад. Нервничает. Я знаю. Я всегда знаю, когда он нервничает. Уже выучил, за столько-то лет. Хотя... За сколько точно? Я не знаю. — Как я выгляжу? — спрашивает он, и тихий голос эхом отзывается в огромной полупустой комнате. — Господин выглядит представительно, — я немного склоняю голову, как и принято вежливому слуге. Я всегда веду себя как положено, чтобы не посрамить свою фамилию, своё достоинство. — Малфой, повяжи мне галстук, — мрачно просит он и отворачивается, судорожно теребя тонкую полоску шёлковой материи на шее. — Конечно, господин. Я говорю спокойно, двигаюсь плавно. Мне так нравится, я думаю, что так и положено. Медленно приближаюсь к нему и встаю между его высокой фигурой и зеркалом. Бережно прихватываю пальцами галстук, по-новой завязывая его и заправляя под жилетку. Я не вижу, куда он смотрит, но знаю, что на меня. Он ждёт. Ждёт, что я ему помогу. И я, покончив с его нарядом, изящно опускаюсь перед ним на колени. Я всегда знаю, когда он нервничает, я уже, кажется, упоминал это. Вот и сейчас, облачённый в дорогущий костюм, выглаженную рубашку с накрахмаленным воротничком и элегантной жилеткой, он явно переживает за предстоящую встречу, а иначе чего он так вырядился? Я не знаю, куда он ходит, не знаю, где работает. Меня, если честно, это мало интересует. Сейчас мне только важно правильно выполнить свою работу, не опозорить своего господина. А я всегда знаю, что ему нужно, когда он такой. Неторопливо расстёгиваю ширинку на его брюках, стягиваю нижнее бельё и высвобождаю напряжённый член. Орган ещё не полностью возбуждён, это, можно сказать, вообще не эрекция, с которой я так хорошо знаком. Но мой умелый рот, уже научившийся делать всё что нужно и как нужно — включая навыки раслаблять горло и глубоко заглатывать горячий фаллос, а потом и проглатывать всё до капельки, что он мне выстрелит — делает своё дело прилежно и старательно. Пары мгновений хватает, чтобы мой господин застонал, вцепляясь мне в волосы и прижимая к себе сильнее, словно пытаясь пронзить меня своим мужским достоинством, и излился внутрь, что-то невнятно бормоча. Высосав его полностью, чуть ли не осушая, я ловко натягиваю на него трусы, поправляя такое нежное сейчас естество, и застёгиваю штаны. Заодно одёргиваю брючины, выравнивая отглаженные стрелки. Всё в одеянии господина должно быть безупречно. Поднимаясь, попутно поправляю лацкан пиджака и треугольный платок в нагрудном кармашке. Всё, теперь всё идеально. — Господин выглядит великолепно, — улыбаясь, признаюсь я. Он выпрямляет руку, опускает ладонь мне на затылок и притягивает к себе. Я послушно опускаю голову в уважительном полупоклоне, и он утыкает свой лоб в мой, вплетаясь чёрными густыми волосами в мои белые локоны. Мне нравятся мои волосы, и мне нравится, когда он так делает. Словно мы равны и просто стоим по разные стороны зеркала, отражая друг друга. Конечно же, это не так, но мне приятно это представлять. Он отстраняется и выходит из комнаты, оставляя меня одного. Что ж, мне ещё много чего нужно успеть по дому до его возвращения. Выхожу в коридор и слышу перезвон колоколов: кто-то пожаловал в мэнор и сейчас стоит перед парадной дверью. Это неожиданно, обычно гости приходят только тогда, когда господин дома. Но я иду открывать. На пороге стоит мужчина в дорожной мантии и с сумкой посыльного через плечо. Странно, почему не послали сову? Мужчина зло ухмыляется, глядя на меня свысока, презрительным взглядом, и я не понимаю почему. Наверное, и он странный. Многие из посетителей мэнора, что иногда приходят к господину на деловые встречи и дружеские вечера — которые иногда здесь проводятся, с тех пор как приехал господин, — странные и так же на меня смотрят. Но только когда никто другой не видит. Особенно господин. — Посылка для сэра Гарри Поттера. Передашь ему, энцефали́тник? — грубо смеётся почтальон, протягивая мне небольшой деревянный ящичек. Я киваю, принимаю посылку и захлопываю дверь, даже не удостоив посетителя коротким "спасибо". Я вообще никогда и ни с кем не разговариваю, кроме как с господином, конечно. Лёгкой поступью прохожу по коридору и поднимаюсь на второй этаж. Вхожу в спальню, богато обставленную разной мебелью: мягкими креслами, камином, украшенным П-образным "порталом" с резным декором, массивным деревянным столом и большой кроватью с бордовым пологом. Меня всегда почему-то удивляет этот полог. По ночам, когда выдохшийся после очередного телесного соития господин засыпает, иногда закинув на меня руку, а иногда и просто сжав в объятиях, я подолгу смотрю в потолок и на этот балдахин. Как можно отгородиться от всего мира такой тяжёлой — и цветом и тканью — занавесью? Как она не давит на него, не душит? Меня это огорчает. Господин, и так всегда выглядевший таким отрешённым и углублённым, казалось, почти не дышит. Неужели этот полог не усугубляет его чувства? Я опускаю полученную бандероль на рабочий стол господина, почему-то сегодня почти пустого, если не считать канцелярские принадлежности. Всегда, насколько я смутно помню, этот стол был завален бумагами, письмами, конвертами и книгами. Но сегодня лакированная поверхность столешницы пугающе чиста. Не понимаю, почему меня это напрягло, но я замираю у стола, не обращая внимания на ускользающее время. Время. Я не понимаю его смысла, не ощущаю его ход. Дни сменяются ночами, зима — летом. И так было, сколько я себя помню. С самого начала, когда я появился в мэноре. Где-то в подсознании обитают воспоминания о каких-то людях, может быть — даже родственниках. Я не помню. С уверенностью я помню только себя, в мэноре я был всегда. Помню, ещё мальчишкой я излазил все углы поместья, изучил каждую нишу. Помню, как из года в год взбирался всё выше и выше по шершавым стенам имения, проворно цепляясь пальцами за грубую каменную кладку. Помню, что рос и жил вместе с волшебным замком. Я знал и чувствовал его, как самого себя. Я всегда был частью мэнора. Напольные часы пробили какой-то час, и я прихожу в себя, возвращаясь в свою реальность. Руки по-прежнему сжимают деревянную бандероль, на имя Гарри Поттера, моего господина. * * * Если честно, я рад, что он поселился здесь. Он заботится о доме, а я в ответ забочусь о нём. Это правильно, так и должно быть. Ведь без мэнора не будет и меня, и моя преданная служба господину — это всё, что я могу дать. Всё, что он пожелает и что ему понадобится. Правда, в начале, ему было тяжело. Я всё понимаю, мэнор может быть неприветлив и, порой, даже жесток. И прижиться здесь можно, только полюбив его. Помню, господин про это что-то говорил, повторял это слово, прижимая моё тело к себе или просто укладывая ладони на моё лицо. Когда целовал в губы или вдавливал в матрас, входя в меня сильно и глубоко. Но это было потом, уже когда господин привязался к дому, отстраивая его по новой и возрождая. Не знаю, сколько у него было денег и сколько он заплатил, выкупая имение у министерства магии. Но со временем он стал приводить сюда строителей и архитекторов, которые по частям, по комнате — преобразили дом, возвращая ему былую красоту и шарм. Ярд за ярдом, камень за камнем господин восстанавливал разрушенные временем башни и шпили, полностью перебрал черепичную крышу, перестелил полы и переложил стены. И уставил удобной мебелью, вдыхая в опустевший замок новую жизнь. Меня господин одарил тоже, попросту завалив новой одеждой, особенно, почему-то, носками. Но я ожил не благодаря появившемуся гардеробу. Я оживал вместе с замком. Не считаю, что господин знал, что я был неотъемлемым элементом в этом поместье, важной частичкой нашего фамильного имения. Порой мне кажется, что я и сам не знаю, где заканчивается Дом и начинаюсь я. Не думаю, что господин догадывается, что с каждой отремонтированной комнатой он дарует мне ещё один год жизни. Поэтому несложно понять, почему я отдавал ему в ответ всё, что мог. Хотя, как я уже вспоминал, в начале было трудно. И мне тоже. Как и многое другое, я не помню, когда заметил появление господина в доме. Просто в какой-то момент понял, что он теперь здесь. Он разговаривал со мной, пытался что-то объяснить... От домовых эльфов я узнал, что он является новым владельцем мэнора и всё, что внутри дома и снаружи, ему причитается по праву. И я подумал, что это логично, ведь и я здесь живу, а значит — и я теперь ему принадлежу. А посему стал появляться ему на глаза чаще, прислуживая и ухаживая, а больше ничего я и не умел. Поначалу такой статный и свободный, озадаченный и смущённый, мой господин ходил по дому, как привидение, которое ещё не осознало, что человек, которым оно раньше было — умер, и теперь вот это — его новое существование. Эльфы выполняли всю домашнюю работу, я — то, что мог. Господин — не делал ничего. Ничего, что я мог бы понять и объяснить. Он уходил и приходил, ел, спал, постепенно стал пить вино. А потом, однажды, поднял на меня руку. Не помню, как это началось. Вначале он просто тряс меня, что-то выкрикивая. Потом замахнулся и ударил по лицу. А потом — ещё раз. Я не сопротивлялся, понимая — а зачем? Зачем протестовать? Ведь если бы господин захотел разобрать стену или разрушить лестницу — стало бы имение отбиваться или вообще возражать? А я — часть поместья, я не могу иначе. И я не упорствовал и не капризничал, если господину сейчас надо было излить злость, то пусть лучше на мне, нежели на старом доме, и без этого полуразрушенном, несчастном и больном. И я терпел это уродование своей фигуры, терпел рукоприкладство, терпел и молчал. А зачем по-другому? Я ему принадлежу, вместе с домом и парком за стенами, вместе с крышей, с флигелями, вместе с летней мансардой и выжившими эльфами. Кто-то из них что-то говорит? А потом господин взял меня силой. Не помню, когда его крепкие руки, наносящие мне удары один за другим, во время очередного избиения, вдруг оказались внутри меня, и как потом оказался там — он сам. Я опять, конечно же, не боролся, не упрямился и не отказывался. Было странно и непривычно — в начале. Больно. Очень больно. Иногда господин связывал меня, не понятно, для чего, ведь я никогда не бунтовал; иногда он порол меня розгами, хотя я всегда был услужливый и послушный. Я никогда не плакал, не молил о пощаде, так же — было незачем. Боль приходила и уходила, когда я, оказавшись в своей комнате, валился голым прямо на холодные камни пола и прижимался к ним со всей силой. Магия древнего фамильного дома всегда выручала меня, залечивая мою бренную плоть и кровоточащие раны. Казалось, я не мог умереть, даже если бы и захотел. Иногда, когда вся моя кожа пылала от ударов хлыстом, а из всех отверстий в моём теле текла липкая сперма, я закрывал сухие глаза и гадал, а смогу ли я когда нибудь отделиться от мэнора, отпустит ли он меня? Тогда, скорее всего, я умру. Но до сих пор — никогда не умирал. После терзающей ночи — или ночей, не помню — я просыпался здоровым и исцелённым и возвращался в покои своего господина, чтобы продолжать преданно ему служить. Чем больше ночей проходило, тем слабее становился мой господин. Он перестал меня насиловать почти каждую ночь, и возвращался быть таким только в те дни, когда в мэноре устраивали вечера встреч. И тогда сюда приходили какие-то люди — немного гостей — пили с господином вино и долго разговаривали. Вот после таких посиделок господин и впадал в отчаяние и злобу, выплёскивая накопившуюся агрессию и разрывая моё тело изнутри своим твёрдым как сталь членом. В другие дни, когда он всё время не выходил из дома или отбывал на работу или деловые встречи — как он мне говорил, — по ночам он бывал терпеливым и молчаливым, стискивая меня в объятиях и убаюкивая. Чаще всего он плакал, иногда стараясь скрыть от меня свои слёзы, а иногда наоборот, поливая меня ими. Я не понимал, зачем он это делает, ведь я всегда одевался красиво, как и полагается чистокровному, и его рыдания могли навредить моему виду, а мне надлежало иметь лицо, для него же, чтобы не унизить своим неопрятным видом своего господина. И иногда я ему об этом говорил. — "Гарри", прошу тебя, Драко, умоляю, называй меня "Гарри"... — болезненно шептал он, лаская мою шею и целуя глаза. А я смотрел на него и с готовностью отвечал: — Конечно, господин, — ведь я соглашался со всем, чего он желал. Жаль только, что кроме этого странного обращения, он уже давно почти ничего не просил. Это уже было тогда, когда мэнор реконструировали и привели в должный вид. Когда гостей было всё меньше и меньше, когда дни летели быстрее. * * * Напольные часы вновь заливаются колокольчиками. Я по-прежнему стою в спальне господина, сжимая полученный ящичек. Наверно, в нём что-то очень важное, если я принёс его сюда, а не в рабочий кабинет. Я всегда доверяю своей интуиции. Да, определённо, там внутри что-то есть. Скоро вернётся господин и наверняка откроет его... А мне надо переодеться. На вечер нет никаких планов, нет приглашённых на ужин. Но я всё равно знаю, что я должен надеть что-то другое, более торжественное. Белоснежную рубашку — точно. А ещё — хорошо выкупаться. Не знаю почему, но я точно уверен: сегодня я должен быть чистым как никогда.