Still loving you

Мадам Жири пропустила Кристину в свою квартиру. Холодную и нетопленую и мало чем отличающуюся от холода улицы, но здесь хотя бы не было ветра. Кристина неуверенно спустила с плеч чужой плащ, уже потихоньку становившийся таким же влажным, как платье, и меньше спасающим от холода. — Я приготовлю тебе ванну, нужно хорошенько согреться. А ты пока поищи у Мэг сухую одежду, — протянув руку, балетмейстер коснулась ее лба, тревожно покачав головой. — Когда мужчины сходят с ума, страдает всегда женщина. Надеюсь, ты не пожалеешь о своем решении, милая. Четверть часа спустя Кристина отогревалась благословенно-горячей водой, только теперь осознавая, насколько на самом деле продрогла. Рядом на стуле лежала чистая сухая одежда, и вправду легко отыскавшаяся в платяном шкафу подруги, но Кристина, не отрываясь, смотрела на брошенный рядом черный плащ, будто боясь, что, стоит отвести взгляд — и тот исчезнет, исчезнет последнее доказательство, что Призрак существовал на самом деле, что он не плод ее воображения. Кристина уже начинала сомневаться в своем душевном здравии. Зачем она оттолкнула Рауля? Он ведь не сказал ничего дурного, так ведь? Наверное… Будь у него самого что-то, чтобы укрыть ее — разве бы он не поступил именно так? Ему тоже было холодно, он тоже вымок. Не должна ли она была, как хорошая жена, разделить с мужем тяготы, быть с ним в болезни и здравии, разве не этому учит Писание? Но она не была ему женой… Еще нет. И, должно быть, уже не станет, Рауль не простит ей прилюдного разрыва помолвки. Пусть свидетель и был один, но ведь был. Аристократы всегда слишком горды, ей давно это известно. И Призрак… Эрик… Ее Учитель не вернется к ней тоже. Он доверял ей, всецело доверял, она была не настолько неопытной, чтобы не понимать этого, его глаза не лгали. И она растоптала его доверие. Одним движением, прилюдно сорванной маской. Разве не понимала она, что совершает предательство? Насколько жестоко поступает, не щадя его чувства, ведь если бы это ничего не значило для него, он не скрывался бы за маской… Как она могла так поступить с ним? Закрыв лицо ладонями, Кристина истерически расхохоталась. Кончики пальцев обожгло жаром, но она не обратила внимания. Как же права мадам Жири! Она и вправду разобралась со своими женихами, разом, не обдумав ни то, ни другое свое действие и разом лишившись обоих. Вот если бы так же легко можно было разобраться с собой и своими чувствами. Не думать, не прокручивать в голове раз за разом, сколько ошибок совершила, сколько боли принесла другим. Не ощущать обжигающей вины за свои действия, не бояться испытываемых ею противоречивых чувств, не мучиться неизвестностью. Просто исчезнуть… Кристина помотала тяжелеющей головой, выбираясь из ванны и ежась от внезапного холода комнаты. Рука, протянутая за полотенцем, снова наткнулась на плащ, и Кристине пришлось призвать на помощь всю свою невеликую выдержку, чтобы не вздрогнуть. Слишком много для одного вечера. Нужно отдохнуть. Утром наверняка все покажется проще. Должно быть, она просто слишком устала и слишком переволновалась. И все же, жаль, что не удалось отыграть премьеру до конца… Оказавшись в приготовленной для нее комнате, Кристина выдохнула спокойно, кажется, впервые за вечер. Здесь было пусто и тихо. Эта комната, в которой она останавливалась, бывало, на несколько дней, ассоциировалась — не с домом, конечно, домом для нее была Опера, — но с безопасностью, так необходимой ей сейчас. Ее оставили в одиночестве, и оно не пугало ее, не заставляло идти искать чьей бы то ни было компании. Мадам Жири решила, что ей стоит побыть одной, но оставила на прикроватном столике горячий чай, и Кристина была ей благодарна. Пусть ее мысли и сжигали ее сейчас, не в силах найти выхода из сложившейся ситуации — заглушить их, перестать думать, перестать искать она была не способна. Кристина погасила свечи, села на кровать, потом, помедлив, со вздохом откинулась на подушку. Не стоило этого делать сейчас, еще влажные волосы наверняка промочат пух внутри подушки и спать будет неудобно, нужно было встать и чем-то заняться, не засыпать… Она закрыла глаза, погружаясь в полную темноту. С улицы доносился неровный гул, стук копыт запряженных в экипажи лошадей, должно быть, пожарных — вряд ли горящую Оперу потушили бы так скоро, голоса людей, встревоженные или испуганные восклицания, звуки шагов, какие-то совсем уж неопределяемые шорохи. Кристина потерла виски. Шума не хотелось, но встать и опустить тяжелые шторы, хоть немного его отрезая, отчего-то не было сил. Она закрыла глаза, должно быть, всего на мгновение. Вместе с опустившейся на Париж ночью к ней пришли удушающий жар и боль во всем теле. Она то металась, пытаясь выпутаться из невесть кем наброшенного одеяла, то ее начинал бить озноб и тяжелое одеяло казалось единственным спасением, хотя не спасало. Кого-то звала, но сама не смогла бы понять и осознать, кого и с какой целью. Мысли спутывались в тяжелый неразборчивый клубок, шумно грохочущий внутри ее бедной головы — или то сходило с ума ее глупое сердце в бесполезной клетке ребер, клетке, не дающей ему возможности ринуться к кому-то, кого оно знало опорой и защитой. В плену горячечных иллюзий Кристина искала кого-то, кого сама оттолкнула, но не была способна его найти. Как найти того, кто так ей нужен, если она даже сама не знает — кого ищет… Она не понимала, как много имеет, до того как в одночасье лишилась всего. Она всегда была такой глупой и наивной… Маленькая девочка, доверчиво верящая сказкам… Если сказка с треском разбивается о реальность, кто же виновен в том? Спустя невыносимо долгое время — дни, часы? сколько длился этот кошмар? — Кристину обняла пустая, холодная и невыносимо одинокая темнота. Темнота, из которой, казалось, не было пути назад, к свету, к теплым золотисто мерцающим огонькам, которые ей помнились почему-то так отчетливо… Она это заслужила. Да. Сама оттолкнув всех, кто любил ее, заслужила умирать в темноте и одиночестве. Отчего-то она уверена была, что умирает… Из темноты ее вырвал тихий голос. Голос, который она знала всю жизнь, голос, который пел ей эту колыбельную в далеком детстве, в ее первые дни в Опере, когда покинутой всеми сироте впервые начал являться Ангел музыки. Боясь передумать, Кристина рванулась туда, к Голосу, и распахнула глаза. Комната утопала в полумраке, но темный силуэт на краю ее кровати она разглядела сразу. Когда-то горящий взгляд золотистых глаз пугал. Когда-то давно и будто бы не с ней это было. Теперь Кристина только улыбнулась, тихо позвав: — Эрик… Вы здесь… Так странно было обращаться к нему по имени. Как к человеку. Не к Ангелу музыки, не к Призраку Оперы. Просто к Эрику. Призрак грустно улыбнулся. — Вам следовало знать, дитя мое, что я никогда не держу своих обещаний. Вы звали меня, и я не мог не прийти, — рука в черной перчатке нырнула в стоящую на прикроватном столике миску с водой, аккуратно отжала и опустила ей на горячий лоб прохладную влажную тряпочку. — Прикажите мне, и я тотчас же уйду. — Нет-нет, останьтесь, — она для надежности вцепилась в его руку, крепко сплетя пальцы. Она не хотела больше падать в темноту в одиночестве. — Вас мадам Жири позвала? Должно быть, я напугала ее… — Думаю, кредит доверия Антуанетты я выбрал. Позвать меня могли только Вы, Кристина. — Так не бывает, — она слабо помотала головой. Где он был все это время, как скрывался? Вряд ли в соседней комнате. Она, должно быть, и правда звала его в горячке, звала того единственного, кто всегда приходил на ее зов, но не мог же он в самом деле услышать ее через весь Париж? — Но ведь я здесь, — Эрик склонился чуть ниже, едва ощутимо пожав ее пальцы, но тут же отстранился. — Вам нужно отдыхать, Кристина. — Пообещайте, что будете здесь, когда я проснусь. Пусть опять не сдержите, пообещайте. — Я обещаю, — ласково шепнул Голос. — Вы в безопасности. Кристина кивнула, снова закрывая глаза и, наконец, засыпая спокойно, без кошмаров, без путающихся мыслей. Она вновь доверяла и не опасалась быть рядом с ним, будто знала, что ничего плохого не произойдет с ней, пока ее сон оберегает Призрак Оперы. Ну в самом деле, не потащит же он ее в подвалы больную? Если его не злить, Эрик способен рассуждать здраво. В какой-то момент ей показалось, что с другой стороны кровати присел еще кто-то. Показалось, что Рауль. Вот бы они смогли поговорить спокойно и найти общий язык… Она совсем не хотела лишаться своего Ангела музыки… Она совсем не хотела лишаться и друга детства… Она лишь хотела, чтобы выбор за нее сделал кто-то другой… * * * — Что ж, я бы скорее удивилась, не застав тебя здесь. Которое из окон я забыла закрыть? — вошедшая в комнату Антуанетта положила на столик сверток с лекарствами, присела на край кровати с другой стороны, провела ладонью по щеке Кристины, отметив, что страшный жар наконец пошел на убыль. Кристина не приходила в себя почти двое суток, бредила и постоянно звала кого-то. Мадам балетмейстер не совсем была уверена, что именно того, кто сидел сейчас у ее постели. Но, с другой стороны, виконт де Шаньи за эти двое суток ни разу не появился даже поблизости от этого дома. — Дверь черного хода. Стоит поставить замок получше. — Учту. Зачем ты здесь? Сам ведь знаешь, в Париже тебе появляться сейчас не стоит. И ты обещал оставить девочку в покое. Вместо ответа Призрак чуть приподнял расслабленную ладонь, в которую клещиком вцепилась Кристина. Антуанетта кивнула, смягчаясь. В конце концов, она знала, насколько прочна эта связь. Несколькими досадными ошибками ее не разрушить. Да и прогонять человека, с которым знакома большую часть жизни, она не хотела. Эрик был ей по-своему дорог, несмотря на то, какие глупости порой творил под влиянием эмоций. — Принести тебе чай? — Было бы неплохо, — кивнул Эрик, чуть вздрогнув. Раньше, чем успела осознать свои действия, Антуанетта вскинула ладонь к его не укрытому маской лбу, и тут же ее отдернула, почти обжигаясь. — Да у тебя же жар! А я все думаю, кажется мне, или ты правда хрипишь. Похоже, Призракам ледяные ванны тоже не идут на пользу. Не смей испариться отсюда, пока я хожу за чаем, — подобрав юбки, мадам балетмейстер вышла из комнаты чеканным почти военным шагом. Когда она вернулась с двумя чашками травяного чая, Эрик все так же сидел на краю кровати Кристины, кажется, даже не двинувшись с тех пор, осторожно, искоса следя за чуть подрагивающими ресницами девушки. Только таиться перестал, и его заметно било ознобом. Впихнув ему в руки дымящуюся чашку, Антуанетта со знанием дела зарылась в принесенный пакет с лекарствами. Она брала с запасом, должно хватить на двоих. — Ты знаешь, это не обязательно. Мадам балетмейстер ощутила полузабытое за давностью лет желание треснуть упрямого мальчишку. Болел Эрик и впрямь редко, несмотря на то, что жизнь подле подземного озера сопряжена с сыростью и сквозняками, видно, природа в извинение за не самую приятную внешность наградила его помимо гениальности еще и феноменальной живучестью. Но волнения вечера премьеры «Дон Жуана» подкосили, похоже, не только юную певицу, но и несгибаемого оперного Призрака. А вот заставить его относиться к своему здоровью хоть сколько-то бережно, а не пускать лечение на самотек, было задачей почти невыполнимой. — Подумай, что скажет Кристина, узнав, что ты сгорел от лихорадки. — Порадуется, что чудовище, сломавшее ей жизнь, наконец оставит ее в покое, — тон был мрачный, голос — хриплый. — Эрик… Ты сам-то в это веришь? Или это не тебя она держит сейчас за руку? Призрак неуверенно пожал плечами. Непохоже, что удалось его убедить, но микстуру он все же послушно выпил, задумчиво глянул в сторону окна. Вот только отпускать его куда-то в таком состоянии противопоказано. — А теперь иди и выспись. Не могу обещать, что утром сюда не заявится виконт де Шаньи и не думаю, что вам стоит встречаться, тем более здесь, но спокойную ночь гарантировать могу. — Насколько я помню, у тебя нет второй гостевой комнаты. Кроме того, мне действительно не стоит задерживаться здесь до ее пробуждения. — Все-таки солжешь? — Нет выбора, — Эрик тяжело вздохнул. — Она и не вспомнит, что я здесь был. Снова. — О чем ты? — Что это было тогда, ангина? Кристине было четырнадцать, и я не отходил от нее почти сутки. Она даже не посчитала это сном, просто не запомнила. Полагаю, сегодня не запомнит снова. — Ей уже не четырнадцать. — И я причинил ей слишком много боли. Не думаю, что вообще имею право находиться так близко теперь. — Вы оба натворили немало глупостей, это верно. Люстра чем провинилась, скажи мне? Эрик чуть заметно поежился под ее строгим взглядом. — Нужно было что-то, чтобы за нами не последовали. А впрочем, не думаю, что в тот момент я был способен рассуждать хоть сколько-то. Я не знаю, Антуанетта, правда. Кажется, мне было слишком больно, чтобы можно было вытерпеть без последствий. Не то чтобы это меня оправдывало, конечно… Покачав головой, она коснулась его плеча. — Отдохни. Здесь безопасно, жандармов я не приведу, ты не хуже меня это знаешь. Лишней комнаты у меня, конечно, нет, но есть диван в гостиной, и Мэг вряд ли вернется этой ночью. — Твоя дочь просто одержима моими поисками, — Призрак слабо усмехнулся. — И совершенно не умеет быть тихой, так что ее приближение ты в любом случае услышишь. Разбужу на рассвете, днем ты по городу не пройдешь. Эрик, прошу. Я присмотрю за Кристиной, она выздоровеет. Я не хочу волноваться еще и за тебя. Эрик коротко кивнул, с невероятной бережностью выпутывая свою ладонь из пальчиков Кристины. Девушка повернулась на бок, трогательно подложила ладони под голову и тихо, хрипло вздохнула. Она крепко спала.