Невозможная история нереального дуэта

      На этот раз ему никуда не скрыться. Даже в международном розыске находиться не так опасно, по сравнению с тем, когда тебя ищут из личных интересов. А самое главное, что найдут. Достанут из-под земли, если потребуется, но обязательно найдут. И тогда Иван пожалеет обо всех своих безрассудных и необдуманных решениях. Пожалеет о предательстве на которое он рискнул. Не помогут ни связи, ни фальшивые личности заключённые на фальшивых документах, ни убежища, в которых он мог скрываться годами и оставаться при этом на свободе. Дождаться своего часа — вот единственный выход из ситуации. И когда это случится, то Иван примет свой рок с высоко поднятой головой. Так он думал, пока этот самый рок его всё-таки не настиг. Сложно держать голову высоко поднятой, когда в опасной от неё близости свистят пули. Иван знал, что его всего лишь пугают… Подозревал… Догадывался. Но человек с оружием всегда выглядит очень убедительно. Особенно когда это оружие направлено в твою сторону. Особенно когда он уже стрелял в тебя однажды. А помимо него с ним ещё пара-тройка человек, Иван слышит это по топоту ног за своей спиной. И если от него и можно было знать, чего ожидать, то об остальных нельзя было и догадываться.       Убежать не получается, ноги подводят его впервые за долгое время. Колени подкашиваются и дело тут вовсе не в высоких чувствах. Не успевает вовремя подставить руки и лицо встречается с асфальтом, но не надолго. Уже скоро за волосы его голову отрывают от земли. Иван жалеет, что не решился их отрезать, когда об этом попросил Мир. Сохранил длину ниже лопаток, потому что дорожил воспоминаниями. Теперь это самое воспоминание с садистским удовольствием наматывает их на кулак. В голове возникает совершенно иррациональная и абсурдная мысль: «Волосы грязные. Почти месяц не мыл». Иван вырывается и с каждым движением ему всё больше кажется, что сейчас он останется без скальпа. Иван сопротивляется, но больше ради приличия, чем из истинного желания выбраться из крепкой хватки. Даже если сейчас у него и получится сбежать, то это не навсегда. Во всём этом самым большим страхом было, что Ивану придётся посмотреть ему в глаза. Впервые за такое долгое время. И больше всего он боится того, что ему придётся там увидеть. Ненависть. Он был больше, чем просто уверен, что человек, который прежде прощал ему все ошибки и никогда не позволял себе осуждать его образ жизни теперь ненавидит его. И Иван прекрасно понимал его чувства. Он бы возненавидел себя гораздо раньше, окажись на его месте. Никто не без греха, но на счету Ивана их столько, что хватило бы затащить гореть в ад парочку святых.       Крепкие руки прижимают его к себе: одна перехватывает поперёк груди, вторая зажимает горячей ладонью рот. Иван облизывает её, как делал раньше. Это не срабатывает, как не срабатывало и раньше. Только, кажется, еще больше злит его. Просто так он бы не ударил локтём куда-то под рёбра, вынуждая согнуться пополам. До машины Иван даёт дотащить себя без сопротивления, повиснув в его руках безвольным мешком. Потом, уже у самых дверей повидавшего виды фургона, он чувствует укол в шею, а дальше пустота. Ничто, состоящее из удушающего спокойствия.

***

      Иван просыпается. Ещё не открывая глаза нащупывает под собой бетон и чувствует холодный металл наручников на правом запястье. Голова болит, всё тело ломит, ноги затекли, во рту сухо. Он морщится от всех этих неприятных ощущений. Открывает глаза и тут же сталкивается взглядами с другими. Карими. До боли знакомыми. И они его ненавидят. Ожидаемо.       — Проснулся наконец, — Давид сидит у противоположной стены на убитом табурете. Правая половина его лица обезображена шрамами. Осколки гранаты тогда чудом не задели глаз. Иван слышал эту историю, но впервые видел её последствия лично. Они почти не виделись долгие пару лет, но оба знали каждый шаг друг друга, Иван не сомневался — не только он отслеживал жизнь своего бывшего любовника. Даже удивительно, что обоим до сих пор было, что отслеживать.       — Пить хочу, — смог просипеть Иван, замечая на полу возле Давида бутылку с водой. Давид криво ухмыляется и перекатывает бутылку в его сторону. Иван ловит, открывает её и жадно припадает к горлышку в попытках уталить мучавшую его жажду. Все это время Давид не сводит с него глаз, будто не успел насмотреться, пока Иван был без сознания. А Иван уверен, что он смотрел. Возможно, даже сидел на этом полуразвалившемся табурете с облезшей голубой краской с того самого момента, как его сюда принесли. Иван бы тоже смотрел. Но представить себя на месте Давида тяжело. Он его не предавал и вряд ли был на это способен.       — Мне жаль, Давид, — прерывает молчание Иван, допивая воду. Он крутит пустую бутылку в руках и избегает смотреть Давиду в глаза. Сердце бьётся как умалишённое. Он еще пока не готов.       — Не представляешь, как мне жаль, Иван, — собственное имя с его уст звучит невероятно чужим и незнакомым. Иван подёргивает плечами и морщится, будто съел кислую конфету.       — Я был вынужден, — враньё. Жалкое враньё. Никто его ни к чему не принуждал. То к чему Иван оказался причастен произошло по его собственному желанию. Давид знает это и попытка соврать лишь приводит его в ярость. Он резко встает с табурета, роняя его, и стремительными шагами направляется к Ивану. Иван инстинктивно прижимается к стене у которой сидел всё это время, но, как ни странно, это не помогает. Давид сжимает рукой лицо Ивана, заставляя смотреть ему в глаза, но Иван жмурится и пытается вырваться. Он не хочет видеть.       — Это я был вынужден, Иван, — яд в его словах заполняет всю комнату и, кажется, Ивану становится сложнее дышать. — Я был вынужден воевать против тебя. Был вынужден стрелять в тебя, — Давид замолкает, переводит дыхание. Иван не видит его лица из-за плотно сжатых глаз, но слова Давида наполнены таким невыносимым гневом, что обжигают каждым слогом. — Лучше бы Деймон тогда позволил мне это сделать. Слова бьют больнее ножа. Ком подкатывает к горлу и Иван прилагает огромные усилия, чтобы удержать слёзы. Рука больше не сжимает его щёки до боли и он позволяет себе открыть глаза. Давид сидит перед ним на корточках, обхватив голову руками. Пальцы сжимают собственные волосы, костяшки белеют. Иван хочет протянуть руку, дотронуться до него, утешить, хотя бы через касание доказать, что ему действительно жаль. Жаль за всё, что им пришлось пережить. Но что бы он сейчас не сделал, это будет выглядеть не иначе как насмешка. Минуты и часы сливаются. Неизвестно сколько им довелось просидеть в молчании, съедаемый каждый своими мыслями. Совершенно разными и в то же время такими одинаковыми. Давид молча поднимается на ноги и покидает комнату, оставляя Ивана одного с пустыми бетонными стенами, лежащей на полу табуреткой и тусклым светом лампочки.

***

      Иван не знает сколько времени уже прошло, сколько пройдёт и чего вообще ему ждать. Давид больше не приходит, зато регулярно посылает своих «подручных», так окрестил Иван двух молодых людей с каменными лицами, которые постоянно приносят ему еду и воду, а раз даже таз с водой, что бы он смог умыться. Ребята неплохие, но совершенно неразговорчивые, а Ивана эта тишина успела уже съесть, переварить и выплюнуть, и возможность спокойно передвигаться по своей бетонной клетке (с него сняли наручники) не приносит никакой радости. Иногда он слышит голос Давида за дверью. Ни слова разобрать не может, но греет мысль, что его не бросают. Развлечений в комнате метр на метр с матрасом в одном углу и табуреткой в другом не предвидится и Иван коротает время за игрой в города с самим собой, упёршись головой в холодную железную дверь.       — Бероуда́н, — небольшой городок в западной части королевства Уайлд. Там он жил до тех пор, пока и на той территории не стал желанной добычей местных полицейских. — Нао́фа Мармала́д, — город «праведников» на юге Сахарного Королевства. Знойное солнце почти не оставило там типичной для СК флоры и фауны. Туда Иван отправлялся за искуплением, но так и не нашёл его. — Даскхе́лм, — тоже Сахарное Королевство. Там он оказался случайно, в попытках убежать от себя. Не помнит и дня, что провёл там. Весь месяц в пьяном угаре, табачном дыму и беспорядочных половых связях.       — Мадера́х, — слышится голос с другой стороны двери. Мадерах — ничем непримечательный город в Хрустальной Республике, он совершенно никак не вписывается в игру Ивана, где он вспоминает каждый город в котором побывал и осознаёт, что пустил на ветер внушительную часть своей жизни.       — Ты не выкупил сути игры.       — Так объясни.       — Маду́м. Говорит тебе о чём-нибудь?       Тишина. Глухой размеренный стук пальцев по полу.       — Однажды я поехал туда вытаскивать тебя из местного бара. Ты снова напился, разнёс половину помещения, а мой номер был единственным у тебя в телефоне.       — Фу. Зачем я это вспомнил.       Тишина. Шумный вдох.       — Микгет? — неуверенно говорит Давид из-за двери. Город, в котором они вели переговоры. Точнее, монархи, а они стояли послушными цепными псами за их спинами и сверлили друг друга взглядами, готовые в любой момент встать на защиту своего властителя. Воспоминания о том дне заставляют Ивана сжать кулаки.       — Вот теперь ты понял. Жалко, что меня понять не можешь, — Иван сжимает в руках ткань черных брюк. Пыльных и мятых. Жутко дорогих чёрных брюк. Таких бесполезных.       — Я тебя понимаю, — глухо отзывается Давид. Его голос дрожит. — Но простить не смогу.