Невозможная история нереального дуэта

      — Я устал от твоего постоянного контроля! — Иван нервно метался по комнате. Сначала он хватался что-то делать, потом отвлекался на переругивание с Давидом и после начинал заниматься уже другим, так и не закончив предыдущее дело. Потому он бегал из одного угла в другой в растегнутой до предпоследней пуговицы рубашке, в руке держал пустой тюбик крема, который планировал выкинуть, а на столе и вокруг него царил хаос из каких-то рабочих бумаг. Его голос срывался на крик, волосы взъерошенны и светлые глаза сверкали каким-то демоническим огнём. Недозволительно красив в своём гневе. — Ты даже в баре мне везде умудрился свои глаза и уши понатыкать. Я работаю, Давид! Я чист, трезв, Мирослав мёртв, мне ничего не угрожает. Так дай ты мне уже наконец, блять, свободы! — к ногам Давида полетел тюбик крема, брошенный в сердцах.       — Я переживаю за тебя, — сквозь стиснутые зубы проговорил Давид. Он то сжимал, то разжимал кулаки, стараясь перевести внимание на что-то отвлеченное, иначе семейная ссора могла перерасти в драку. Он знал это наверняка, прецеденты уже случались. Давид не хотел снова ссориться. Он старался держать себя в руках, но нервы уже были на исходе. — Я не пытаюсь тебя контролировать. Это ради твоей безопасности.       — От кого ты меня защищаешь? — за несколько широких шагов он приблизился к Давиду едва не сталкиваясь с ним лбами. — Кому я нахуй нужен?! Меня если и надо защищать, то только от тебя. Ты снова ебнулся на контроле и не хочешь этого признавать, тупой ты кусок дерьма!       Звонкий шлепок донёсся до Давида словно из-под воды. Повисла тишина. Она возникла будто из ниоткуда, дезориентировала и лишь по мере возвращения в реальность начало приходить осознание. Ладонь горела словно он схватился ею за раскалённую сковороду, а Иван отвернул лицо и держался за щеку. Они оба не двигались. Время тянулось как карамель с деревьев в Сахарном Королевстве, Давид нехотя принимал реальность. И когда он наконец окончательно понял, что произошло, то мозг выдал единственную неутешительную мысль: «Мне пиздец». Он ударил Ивана. Унизил своего мужа пощёчиной. Ему было мерзко от самого себя. Но с такой же силой с какой он испытывал отвращение к самому себе, он испытывал ещё и страх. Он боялся последствий к которым приведёт его ошибка. Иван не сможет молча проглотить то, что сделал Давид. И если не ради Ивана, то хотя бы ради самого себя не стоило действовать так необдуманно.       Иван выпрямился, убрал руку. Тонкие губы, сжатые в полоску, будто совсем пропали с лица. Глаза стеклянные. Ярко-малиновый отпечаток ладони на бледной коже. Давид мог собственной шкурой поклясться, что синяка не миновать. И ему тоже. Потому что Иван не стал долго думать. Он сжал руку в кулак, размахнулся и ударил Давида прямым в челюсть. Давид даже не пытался защититься. Он заслужил. И даже если Иван запинает его насмерть, то виноват только и только Давид. От удара он попятился назад и упёрся спиной в стену. На языке расцвел солноватый вкус крови. Иван надвигался на него медленно, как хищник на добычу и был божественно красив. Давид был готов смиренно принять его кару и ждал следующий удар, но вместо этого Иван схватил его за волосы и потянул в сторону входной двери. Его вытолкали на крыльцо и захлопнули за ним дверь, оставляя одного. Его выгнали. Его выгнали из их собственного дома. Сад, высаженный заботливыми руками Ивана шептался за спиной Давида. Шелестели розы, маки осуждающе качали своими головками. Давид не отрывал взгляда от двери из тёмного резного дерева, которую делал сам, для их общего дома. Она распахнулась и ему в лицо полетели одежда, телефон, часы, какие-то документы. Даже его кружка пролетела мимо головы и приземлилась где-то позади, наверное, в одну из клумб.       — Я, блять, видеть тебя не хочу. И шавок твоих. Чтобы сегодня же всех отозвал, — и захлопнул дверь, оставляя поникшего Давида стоять на крыльце.