Душа моя

Беги же ко мне! Эти ненавистные споры... Я обниму тебя, Чтобы защитить от одиночества Mucc - Fukurou No Yurikago

Три поцелуя: один, скользящий, в тыльную сторону белой ладони, пока не видят Масамунэ и Сатоши, второй — в щёку, с тёплым дыханием вперемешку, и третий — когда накрывают сумерки, и они остаются вдвоём — в шею, чуть дольше обычного, смело и властно, но одновременно сдержанно. Мэй закусывает губу, дышит тяжелее, пытаясь сдержать разрывающуюся грудную клетку, тонкие иголочки щекочущей волной прокатываются от груди к низу живота, и она наконец признаётся сама себе, чего на самом деле сейчас хочет, уже практически не смущаясь собственных залитых краской щёк. Но на поцелуях всё заканчивается. Кадзу отступает, держа дистанцию, с явным усилием отводит взгляд от её полуоткрытых губ, колючими внимательными глазами заглядывает в её глаза, тянется к сознанию, пытаясь раскопать в нём ответы. Мэй сглатывает тихую обиду — почему опять отошёл? Была настолько неумелой в первый раз? Разлюбил? Или она сама подала какой-то неверный сигнал, заставила поверить, что всё ещё боится его, отступить? Вопросы оседают на языке, так и не вырвавшись наружу, потому что действительно Мэй боится одного — узнать, что все её страхи стали правдивы. Что он уходит — медленно, чтобы было не так больно, аккуратно снимает присохший к коже бинт, по миллиметру обнажая старую рану. Она знает: он не привык разговаривать — слова часто пусты, только тратят силы, да и зачем что-то говорить, если лучше сделать? Поэтому Кадзу берёт Мэй за руку каждый раз, когда замечает в её глазах туман грусти, осторожно проводит пальцами по её ладони, привлекая внимание, ловит благодарную улыбку. Кицунэ понимает его и без слов, единственная, кто не боится злого взгляда и рваных фраз. Единственная, кто разглядела человека за прутьями железной клетки, когда все видели лишь озлобленного волка. Он знает: с ней можно просто молчать. Ни о чём и обо всём. Можно раненым зверем упасть к ногам, положить голову на её колени, выворачивая душу со свежими ранами, отпустить свою тяжёлую гордость, пока она перебирает тонкими пальцами чёрные пряди, гладит виски, рисуя невидимые узоры. Можно не бояться осуждения — Мэй понимает всё, что он рассказывает ей, хоть это и бывает редко, но с большой болью, когда просыпаешься посреди ночи от ощущения, что захлёбываешься в крови. Можно, но он не делает. За каменной маской серого безразличия сжимает губы, когда она лежит, отвернувшись от него, с оголённым во сне плечом, и сжимать пальцами одеяло бесполезно — никуда не уйдёт желание сократить эту проклятую дистанцию, обхватить руками тонкую талию и уткнуться носом в белую шею. Кадзу боится и сам себя за это корит изо дня в день — боится, что привяжется к Мэй настолько сильно, что однажды не сможет уже дышать без неё. Боится, что не убережёт, что она умрёт в его руках, а тогда умрёт и он — останутся только бледная тень и чёрная дыра в груди. Синоби не привык, чтобы о нём заботились. Привык правильно дышать, чтобы прогнать тревогу и тоску, которые потом всё равно прогрызут грудную клетку и вырвутся наружу очередной тёмной безлунной ночью, привык молчать, когда спрашивают о его жизни, привык помогать остальным, не желая помочь себе. Он дёргает щекой, когда Мэй, серьёзно смотря ему в глаза, спрашивает о демонах за его плечами, и крепче сжимает зубы, чувствуя вкус старой крови, которая вот-вот польётся изо рта. Потому что она всегда на удивление чётко попадает словами в незажившие раны, от которых проволокой стягивает живот, не позволяет ему в очередной раз убежать от собственной боли. Только от разговоров — синоби ведёт плечом, стряхивая пепел своей сухой горечи, холодной змеёй ускользает от ответа. И кицунэ не настаивает, когда видит под маской болезненную вспышку, разрезающую лицо. Они идут вместе — со своими страхами и чёрными тенями в груди. Учатся не просто любить, а показывать эту любовь, отдавать её из раскрытых ладоней, класть голову друг другу на колени, не вздрагивая от прикосновений, подставлять шею под поцелуи без впившегося в мышцы страха, что сейчас блеснёт где-то сбоку кинжал. И Мэй уже почти не стесняется улыбаться шире положенного перед ним, равно как скидывать с тонких плеч шёлковый нагадзюбан. И Кадзу уже привыкает засыпать под её тихое размеренное дыхание, будить утром лёгким прикосновением ко лбу. Жаль только, что недосказанность, смущение и стыд оставляют привкус горечи на языке и не дают лишний раз прикоснуться друг к другу. — Хочешь, чтобы ушла? Слова звучат слишком отчётливо в прохладном весеннем воздухе, и гейша не старается скрыть за безразличным тоном обиду. За несколько недель, что они живут вместе, Мэй столько всего рассказала о себе, в то время как синоби остался на вид таким же безразличным. Ускользал от неё тенью, уводил неудобные слова, когда она, набравшись смелости, спрашивала о его прошлом, даже не касался её, когда они лежали рядом, на одной кровати, и Мэй царапает себя противными мыслями о том, что она больше ему не нравится. Прохладный, ещё студёный после зимы ветер гладит обнажённый торс Кадзу, бросает на гладкий лоб мелкие чёрные пряди, мягкое лунное свечение забирается под скулы. Он прислоняется спиной к дверному косяку и тихо, не смотря на Мэй, вздыхает. Обидел, глупый. За языком следи, не с ней так разговаривать. Каждый раз, когда кицунэ острым лисьим взглядом ловит след его страха, он дёргает щекой от скользкой змейки под кожей. Ниндзя не привык, что кто-то может знать его слабые стороны, что кому-то под силу посмотреть в злые холодные глаза и не только не отвести взгляд, а улыбнуться в ответ. — Прости, Мэй. Идём. Кадзу мягко отталкивается от косяка, шагает в направлении спальни, а Мэй идёт ему навстречу: подталкиваемая внезапным порывом, скользит подушечками пальцев по изогнутым венам на руках, тёплыми губами касается крепкого прохладного плеча и обнимает, прижимаясь к широкой груди. Она скучает по нему, живя рядом — хочет уверенных прикосновений, обжигающих кожу ласок, тёплого шёпота мягким шелестящим голосом. Хочет сама к нему прикасаться: вычерчивать неясные узоры на плечах, целовать ямку над ключицей, гибкой лисицей прижиматься к жилистой спине. Но ещё больше хочет осторожно согреть в ладонях обмороженную прошлым душу, стереть с губ кровоточащие воспоминания, а из взгляда — мёртвый холод, который сочится по сосудам и ночами сковывает горло. Она хочет поцеловать его ещё раз, но застывает в паре сантиметров от плеча, слыша внезапно потеплевший голос: — Ну наконец… Мэй вскидывает голову, удивлённо заглядывает в упрямые глаза с знакомыми лукавыми искрами, от вида которых хочется закусить губу. — Позволяешь. Первой не касалась. Кицунэ краснеет, по привычке хочет что-то сказать, чтобы оправдать свои эмоции, но Кадзу не даёт: жадно накрывает её губы своими, сжимает узкие ладони на талии, притягивая к себе, чувствуя горячую кожу под гладким шёлком. Распаляется ещё сильнее от её тихого стона, и Мэй вновь заливается краской, стыдясь собственного удовольствия. У неё внутри всё разом переворачивается, в голову вырывается сноп искр, выжигая все ненужные сомнения, дрожащие пальцы сжимаются на сильных плечах, и Мэй отвечает на поцелуй с той же страстью, без слов объясняя, как ей не хватало его огня. Синоби отрывается от её губ, секунду смотрит в большие сверкающие глаза, запускает руку в гладкие волосы и осторожно тянет назад, вынуждая Мэй подставить ему гибкую длинную шею. Бархатная кожа гейши пахнет смесью масел и свежего весеннего ветра, Кадзу несколько раз губами касается выступающей мышцы, легко и медленно целует ярёмную впадину, не может сдержать улыбку, слыша учащённое дыхание. В мыслях ругает себя, что был так холоден, что поселил в её душе сомнение в его чувствах, заставил скучать. Что был рядом и одновременно слишком далеко. Мэй закусывает губу, когда синоби легко поднимает её на руки, заставляя обхватить его ногами за талию. Она буквально не верит, что всё происходит снова, но уже без сковывающего движения страха, без глупых скользких сомнений; стискивает гибкими пальцами холодную простыню, выгибает спину, стараясь максимально прижаться к синоби, стать одним целым с ним, ловит его лёгкий смешок и хриплый шёпот у самого уха: — Подожди, нежная… Он коротко и жадно целует её в губы, затем неожиданно привстаёт на руках, у изголовья кровати достаёт кожаный ремешок и стягивает чёрные волосы. От приятного напряжения Мэй сжимает зубы. В дымчатом ночном свету выхватывает его точёные скулы и тёмные глаза, упавшие на лицо короткие пряди, перекатывающиеся рельефные мышцы рук, когда он ловкими пальцами завязывает тонкий шнурок на волосах, стальные мышцы пресса и острые ключицы. Кицунэ шумно вздыхает, когда синоби целует её грудь, легко проводя носом по нежной коже, губами дотрагивается до низа живота, заставляя гейшу ловить рвущееся из-под рёбер сердце, плавно, но настойчиво разводит ладонями её бёдра. Опускается чуть ниже. Мэй задыхается стоном, который ещё пару секунд звенит у неё в ушах, выбрасывает из головы весь стыд, и с губ на выдохе срывается шелестяще-тихое имя, под стать крадущемуся в тенях ниндзя. — Кадзу… Мэй запускает пальцы в его тёмные волосы, очень осторожно тянет на себя, вынуждая синоби приподняться на руках, одними губами шепчет «пожалуйста», заглядывая в блестящие глаза. Он понимает её просьбу. Прижимается к ней всем телом, двигается плавно, впитывает тонкий запах женской кожи, сбитое дыхание, её эмоции, разрывающее грудь желание. Будто они не виделись бесконечно долго и сейчас хотят запомнить каждую клеточку кожи, каждый вздох, каждую искру в широко распахнутых глазах друг друга. Мэй смыкает веки, кусает губы от накатывающего тёплыми волнами пьянящего ощущения близости, хаотично гладит жилистую шею, напряжённую спину, обхватывает ногами его талию, хочет прильнуть к нему ещё сильнее, игнорируя жар от разгорячённой кожи. Она подаётся вперёд, качнув бёдрами, тихо всхлипывает, и Кадзу сам не сдерживает стон сквозь зубы, когда по гибкому стройному телу прокатывается дрожь, и Мэй впивается ногтями в его плечи. Тонкая простыня приятно холодит разгорячённую кожу, синоби опускается на спину, увлекая Мэй за собой. Кицунэ прижимается щекой к его груди, пальцами отрешённо водит между жёсткими кубиками пресса, тепло улыбается, когда узкая ладонь гладит её по голове. Она знает, что будет вспоминать эту ночь в самые сложные дни их будущего задания, и без страха ловит мысль, что даже перед смертью, в случае чего, будет знать, что её любили. — Почему раньше сторонился? Кадзу сонно моргает, наклоняет голову, несколько секунд молчит. — Отпугнуть не хотел. Навязчивым быть. — Голос звучит хрипло, спокойно, даже слегка лениво. У Мэй теплеет в груди — другой на его месте явно не стал бы переживать за чувства девушки. Она благодарит судьбу за встречу с ним — её не пугает кровь на его руках и злоба — во взгляде, кицунэ сумела сквозь мутный лёд глаз рассмотреть тёплые чувства. Гейша спокойно, без роя мыслей в голове думает: настоящая роскошь — это не богатый покровитель, который покупает расшитый золотом веер, и не танцы в лучшем заведении перед богатейшими мужчинами Империи. Настоящая роскошь — это поцеловать на утро того, кого любишь, зная, что он любит тебя. Может, ей и не суждено стать самой известной во всей Нойрё актрисой, но какая гейша ещё может похвастаться, что её не бросили ни истекающей кровью, ни съеденной страхами? Что за выбеленным бесстрастным лицом с нарисованными неживыми эмоциями увидели волнующуюся душу и горячее сердце? Тонкая иголочка вонзается под рёбра, и кицунэ выбрасывает в неприятное воспоминание: его кошмар. Проблеск уязвимости под железным характером, отпечаток засохшего коркой страха на остром лице, когда твёрдые пальцы синоби подрагивали от напряжения во сне. Горю не нужны разговоры, но Мэй верит, что вовремя сказанные слова лечат на порядок лучше текучего времени, а каждый раз упрямо проглатывать густую отравленную кровь — это губить себя окончательно, заживо съедая собственной тьмой. — О кошмаре расскажешь? — Она говорит тихо, вкрадчиво, боится слишком громких слов в тихой ночи. Кадзу еле заметно дёргает щекой. — Ерунда. Забудь. Кицунэ морщится от холодка в груди, будто её только что оттолкнули, садится на кровати, отворачивается от него, подтягивает ноги к себе. Ниндзя удивлённо раскрывает глаза, хмурит брови, смотря на слишком прямую напряжённую спину. — Молчишь о себе, ничего не говоришь, а сам обо мне почти всё знаешь. Думаешь, не вижу, как тебя гложет? — Тёмные глаза с вызовом вспыхивают в темноте. — Или думаешь, что очень приятно видеть, как другому плохо, и ничем не уметь помочь? Кадзу вздыхает, садится рядом с ней, ласково заглядывая в подсвеченное луной девичье лицо. Узкой ладонью проводит вверх по её голени, щекоча пальцами, склоняет голову, касается губами колена, от чего у гейши взметаются мурашки по телу. Произносит тихо-шелестяще, словами забирается под кожу: — Прошлое набело не перепишешь, Мэй. Так и будет болеть. Кицунэ садится перед ним на колени, целует в щёку, легко гладит плечо, незаметно краснеет от стыда, что так резко выразилась. — Слова приносят облегчение… — Не хочу нагружать. У тебя проблем хватает. — Ты не нагружаешь! — вспышкой удивления произносит Мэй. Синоби склоняет голову к груди и глухо говорит: — Жил как во льду, без чувств. Тебя встретил потом. Вспомнил, каково любить, привязываться. Терять. Старые кошмары утопил — опять полезли. — Прости… — дрогнувшим голосом произносит Мэй, сама не зная, за что извиняется. — Перестань, — Кадзу хмурится. — Без тебя бы так и жил в темноте. — Как же Азу… — Кицунэ испуганно сжимает губы, мысленно хлопает себя по лбу сложенным веером. Глупая, что ты несёшь! — Не то. — Спокойно отвечает ниндзя. — Интерес был, азарт. Потом увидел — не понимаем друг друга, не слышим. Бесполезно. С тобой чувствуем, понимаем. Горим ночами — воздуха не хватает. — По лицу скользит тонкая улыбка, отражается в голосе. Мэй закусывает губу — на этот раз от приятного смущения, Кадзу обнимает её, вдыхая шлейф своего запаха с её кожи. Ночные разговоры имеют свой привкус — терпкой откровенности, когда не прячешь глаза и отпускаешь смущение. Кицунэ прикрывает тяжёлые веки, прижимается гибким телом к нему, ощущая рельефные мышцы и тень лёгкого, щекочущего кожу удовольствия. Ночь тихая, приносящая по-весеннему лёгкую радость, с редким шелестом ветра в горах. Спокойно, как перед бурей, но волнения почему-то нет — может, от стойкого ощущения защищённости и надёжности, может, потому что они устали бояться и сомневаться, решили жить в настоящем моменте. Увидевшие смерть ценят в жизни самое простое: беззаботный смех, касания тёплых ладоней, откровенные слова без стыда и сожаления, стекающий по небу закат, когда можно просто сидеть рядом с кем-то, с кем хочешь прожить остаток жизни. Она обнимает его сквозь обволакивающий сон, привычно утыкается носом в плечо. Он убирает с её лба упавшие пряди, осторожно ведёт пальцем по виску, и шепчет в нежности, накрывшей внезапным порывом: — Спи, трепетная.