Душа моя

Мэй снова подбросила веер — тот раскрылся наполовину, очертил некрасивую дугу и с щелчком плюхнулся в ладонь. Она закрыла глаза — вдох-выдох, как учила наставница, которая сейчас как раз хлопнула молодую ученицу по макушке своим сложенным веером. Снова не получилось, уже который раз — пока другие майко вовсю отрабатывали разные элементы танцев, Мэй никак не могла освоить самый базовый. Глупая, нерадивая, бесталанная, ну кто тебя такую в гейши возьмёт, будешь полы в чайных домах мести… Мэй вдавила в землю пяткой разбухающее раздражение и приподняла подбородок. Нет, так просто сдаваться нельзя. Сумико стояла сзади, скрестив на груди руки, чуть нахмурившись, наблюдала за юной ученицей. Слишком спешишь, Мэй. Тебе это не нужно. Делала бы чуть медленнее — давно бы уже получилось. Женщина про себя отмечала маленькие успехи майко: вот повернулась изящнее, вот уже вовремя подбросила веер, вот пальцы не такие сведённые, кисть мягче. Похвалить бы, но не в её правилах. Хвалила она скупо, сухо, кратко, и только при действительно серьёзных успехах. Считала — должна сама ко всему стремиться. Хвалой подкармливать — руки связывать. И её ученица к этому привыкла. Кожу на груди рвать можешь, а на твои старания только ухмыльнутся. Беззвучными серыми ночами Мэй иногда не знала, ради чего всё делает, но потом вспоминала отца, который отдал ей любви больше, чем у него было, и раздумывала плакать. Это лучшее, что у неё сейчас может быть, и Мэй не смела жалеть о нынешней жизни. Жалела она только, что не удавалось раскопать в себе эти таинственные мечты о прекрасном будущем, о которых так все любили говорить — кажется, у неё их просто не было. Мечтать надо об удачном счастливом браке с успешным господином, о богатой жизни в роскошном доме — майко это знала и беззаботно врала об этом в кругу других учениц. Получалось убедительно, никто даже не думал разгадывать мёртвый холод в юных глазах, способный выдать осевшее на языке безразличие. Кто-то взял её за руку и потащил по дороге, которой она не желала. А чего желала? Мэй сама не знала, и от этого становилось ещё страшнее. Даже страшнее осознания, что майко постоянно всем врёт, даже себе — когда учится танцевать, собирать икебану, проникается полётом рук-крыльев в расписном кимоно, маской улыбается зрителям. В чёрных зрачках отражался собственный крик — не хочу, не моё, не пойду. Хватит врать. Самой себе. К чёрту их, отряхнутся, а вот ты… Одна нога увязла в засасывающей черноте прямо посередине дороги, и тело, как ни трепыхалось, не могло вытащить себя оттуда. Но напуганная девушка не знала, как разгадать этот крик, и продолжала искусно, красиво и тонко лгать себе и всем вокруг о том, что всё как нельзя лучше, да так, что никто даже не начинал сомневаться. А ещё она, холодно вздёрнув подбородок, упрямо врала Сумико, что никогда не влюбится в мужчину. Правда сама не знала, что это было ложью. Мэй вздохнула — достаточно тихо, чтобы наставница этого не заметила и не сделала замечания по поводу неподобающего для юной майко поведения. Пальцы потрясывались от напряжения — кажется, она подбрасывала веер двенадцатый раз подряд, — Мэй сжалась змеёй в самый центр тела, взмахнула рукой, разжимая гибкие пальцы, птицей обернулась вокруг себя, изящно щёлкнула пойманным веером. Лицо осветило лёгкое дуновение улыбки, против привычки Мэй обернулась на госпожу Сумико, которая сдержанно поджала губы и легко кивнула. — Уже лучше, но всё ещё неидеально. Продолжай и посмотри, как другие это делают. — Да, госпожа. Мэй учтиво поклонилась. Улыбку с лица сдуло колючим холодом. По крайней мере, сейчас она научилась ничего ни от кого не ждать. Мэй растерянно садится на холодный камень, но через минуту заставляет себя встать — не хватало только сейчас застудиться, чтобы Чонган ещё и это лечил. Прекрасная тренировка сегодня — смертельный танец с боевым веером, сдержанная, но крепкая похвала Кадзу, без противного налёта «могла бы лучше», но в шипах запутались её собственные едкие мысли — тут не доработала, здесь ошиблась, непутёвая, как они с тобой возятся? Кицунэ нащупывает ниточку, идёт в темноте, надеется дойти до ответа на вопрос «почему так непонятно внутри?». Обычно Мэй остаётся после занятий, не торопится, разговаривает со своими учителями, неспешно идёт домой (сейчас это дом Кадзу), чтобы сменить тренировочное кимоно на обычное, повседневное, к какому привыкла. Сегодня она буквально сбежала из деревни к знакомому обрыву, который показал ей синоби. Сбежала с растрёпанными волосами, изорванной в лоскуты душой, с пробитой дырой в груди, в которой свистит ветер. В лицо бросает свежий поток воздуха, сбивая дыхание. Она прижимает ладони к раскрасневшимся щекам. Лёд тает в тёплых дрожащих руках, гул в висках резонирует по всему телу, рвёт струну в глотке, голос дрожит. Мэй глотает ртом сухой воздух. Выплёвывает кашель. Нитка рвётся, кицунэ стоит посреди тёмного холода, слепая как младенец, слышит только отражение своих мыслей от невидимых стен. Мэй садится на трясущиеся колени. С мёрзлой горечью на языке признаётся себе, что очень хочет, чтобы он сейчас пришёл, ведь она опять не справляется, ну конечно, дурная, что с тебя взять, только и умеешь, что… Пронзительный птичий крик разрезает холодную змею в голове. Мэй вздрагивает, останавливает своё тело движением заточенной мысли и смотрит на себя со стороны. Она сидит идеально прямая, каменная и холодная, только пряди гладят лицо чёрными перьями. Тогда она отпускает себя: вытаскивает кинжал из мышц, разжимает кулаки, слегка стискивая зубы, когда острые лезвия оставляют в покое ладони, выдыхает горячий воздух из лёгких. Нет, так нельзя. Нельзя кромсать себя же своими мыслями. Нельзя поливать ядовитый цветок, который травит почву под собой. Её учили ругать себя — она научилась. Учили не думать о себе — она научилась. Учили добиваться всего через боль, продираясь сквозь колючие кусты — и этому она научилась. Только ей плохо от этого. Мэй бережно вытаскивает из груди пульсирующее сердце — пробито в нескольких местах, между пальцев сочится густая кровь, сливается с закатом, течёт по небу, оставляя следы. По рёбрам стекают все слёзы, которым она не дала вылиться за всю свою жизнь. Нить снова падает в руки, Мэй наматывает её на кулак, чтобы уже точно не потерять. Кадзу, который вошёл в её жизнь совсем недавно, тоже кое-чему её научил, и это кое-что отзывается приятным теплом в груди. Короткими рублеными фразами он преподносит ей абсолютные противоположности того, что вплетали в её мысли с самого детства. Она слушает: о себе думай. Отдыхать не забывай. Не кори себя. Мэй испуганным зверьком недоверчиво смотрит на своего спасителя, который стоит перед ней со связанными по собственной воле руками. И хочет ему верить. Кадзу научил заземляться. Кицунэ кладёт руки на колени, стряхивает с плеч остатки искр, смотрит. По небу раскиданы белые лохмотья ваты, которые периодически норовят налипнуть на солнце и поглотить его лучи. На ветру подрагивают клейкие зелёные листочки. Зреет закат. Стекает розово-рыжий тягучий водопад, тянущий солнце за собой. Светящийся пухлый шар тонет в ярком болоте, сползает к горизонту, обливает землю рыжими потоками. Мэй прикрывает глаза, сквозь веки бьёт яркий свет, тогда она позволяет себе запрокинуть голову, подставляя шею под милосердные лезвия ветра. Крик внутри стихает, можно снять каменную маску, не боясь, что под ней появится перекошенное лицо. Нитка по спирали оплетает имя синоби. Мэй не понимает. Холодные когти щекочут под рёбрами, перемещаются в глотку. Тело сводит. Она распахивает глаза. Кулаком зажимает дыру в груди, куда норовит больно ударить ветер. Нитка закончилась, в голове набатом бьют слова синоби на сегодняшней тренировке: — Не своей дорогой идёт… Зубами она сдерживает собственный удивлённый вскрик. Испуганно покачивается, цепляясь за края тёмной ямы, в которой выше колена увязла нога, другой ногой упирается в твёрдую землю. Утыкается лбом в пыльную дорогу, тяжело дышит. Когда во время ритуала Мэй превратилась в лисицу, когда мёрзла в хлипком сарае, когда удирала от погони с едва знакомым мужчиной — это было началом истинного пути, места, где брошен клубок, и та жизнь, что для многих — проклятье, стала для неё единственно верным вариантом. А до этого Мэй шла действительно не своей дорогой. Терпела не своё, спотыкалась на чужом пути. Она любит и петь, и танцевать, и собирать икебану, но совершенно точно не готова посвятить этому всю свою жизнь. Спящая внутри лисица острыми зубами вцепилась в тело, заставила ворочаться по ночам, думать и не знать о своём предназначении, мучиться, искать ответы там, где изначально не задавали вопросов. Кицунэ вдыхает слишком много свежего воздуха, захлёбывается, кашляет. Прижимает ладони к щекам. Не горят. И внутри ничего не горит — только слегка тлеет. Она бережно подбирает нитку и оставляет себе — на память. — Здравствуй, задумчивая. Мэй вздрагивает, оборачивается. По лицу как всегда тихо подошедшего синоби плывут рыжие лучи заката, забираются на скулы, отражаются в тёмных глазах, стекают по чёрным волосам. Она искренне улыбается — рада его видеть и просто счастлива, что может показать ему свою радость. — Здравствуй… — Голос хрипит. Мэй смущённо откашливается. — Кадзу. Извини, что так сбежала, захотела одной побыть. Он молча садится рядом с ней на колени, смотрит в широкие зрачки, которые видел по-звериному узкими. Пальцами, почти не касаясь кожи, слегка отводит от лица чёрную прядь, потом всё-таки гладит осторожно её скулу, смотря прямо в глаза, улыбается про себя, когда замечает, как в них растворяется солнце. Она по-лисьи красива и по-женски прекрасна, он уверен — умела колдовать с самого рождения, только не знала об этом. Будь она обычной гейшей, появление богатого покровителя не заставило бы себя ждать, ведь к таким как она мужчины всегда тянутся, напыщенно думая, что схватили красивую добычу, даже не подозревая, что сами стали добычей, и выпустят их ещё нескоро. Только Мэй не может стать «обычной» — это против самой её сущности, это её отравляло долгие годы, и только теперь она исцеляется, собирает себя по кускам, выдёргивает из тела тонкие острые шипы, которые с большой любовью всадили в неё тени прошлой жизни. — От себя бежала? Кадзу хочет, чтобы Мэй говорила. Она не понимает — бежала сейчас или в принципе? Хотя, какая разница, в обоих случаях это правда. — Да. Но в итоге к себе же и вернулась. Кицунэ привычными движениями поправляет ворот кимоно, пытается пригладить волосы. Она привыкла к тому, что он всегда тихий, словно вечно прячется от кого-то. Привыкла ощущать его присутствие, не смущаться от ощущения, что вместо синоби рядом с ней сидит заблудший призрак из глубины леса. Привыкла, что он слушает внимательнее кого бы то ни было, впитывая всё, что она говорит, запоминая все детали и мелкие раны. — Кадзу, — обращается к нему Мэй. Он отвечает вопросительным кивком головы. — У тебя когда-нибудь было такое, что ты шёл не своей дорогой и не понимал, какая на самом деле твоя? — Внутри больно вспыхивает, от внезапного смущения кицунэ сплетает пальцы. Он понимает. — Было, когда вообще не знал, зачем живу. На месть сил не осталось, на жизнь — тем более. Выкарабкался, хотя думал — умру. — Синоби отвечает холодно-спокойно, до мурашек обыденно, как говорят о том, какой урожай был в этом году. Мэй вспоминает их разговор в начале весны — когда под кожей синоби обнаружила такую черноту, что удивительно, как всё это не полилось у него из глаз. Она боится наступить на тонкий лёд, боится, что старая отравленная кровь, только-только застывшая, снова забурлит, и ей остаётся надеяться, что боль хоть немного притупилась, а если нет — что кицунэ способна вовремя услышать тихий стон сквозь зубы. Он бросает на неё взгляд — она смотрит в себя, что-то ищет, от чего-то еле заметно вздрагивает, сомневается, гладит старые зашитые порезы, ищет — не ответы, так хоть верные вопросы. Кадзу знает это — у самого где-то глубоко до сих пор валяется куча нераспутанных сомнений, а они имеют свойство царапаться в самый неподходящий момент. — Всё правильно. Так, как нужно. — Произносит Кадзу тихим шелестящим голосом. Мэй осторожно вытягивает ногу из зыбучей тьмы и, усталая, валится на землю.