Душа моя

Мэй всегда слышала, что любви нет. Кроме материнской. Которую она не знала — только во снах цеплялась за бледный образ мамы, держащей её на руках. У неё была только вера в то, что её любили, и горячая соль на щеках по ночам, когда красивое взрослое лицо, знакомое до сдавленного в кулаке сердца, растворялось в холодном тумане. Женщины не любят. Подруги предают ради выгоды: в Окия всегда надо смотреть, с кем водишься, и всегда видеть на шаг дальше, если не хочешь проглотить толчёное стекло. Наставницы имеют выгоду со своих воспитанниц. Сёстры снисходительно бросают взгляды, если уже вышли замуж за обеспеченного мужчину. Чем ты красивее и моложе, тем больше тебе завидуют. Учись ходить по острию катаны. Всё есть рынок, Мэй. А что до мужчин, то те вообще любить не могут. По своей природе. Могут быть покровителями красивых гейш, чтобы с чувством превосходства и важности целовать молодую бархатную кожу. Чтобы одним взглядом давать понять, сколько у них денег и кем они могут владеть. Те, что без денег, будут пытаться завоевать, но цель одна — обладать, пользоваться, хватать, сжирать глазами и оставлять на белой коже синяки, помечая своё. Мужчины вообще любят только внешность. Только глубокие темные глаза, шёлковые волосы и тонкие запястья. Приправь это тихим бархатистым голосом, напевающим приятные вещи, и станешь объектом вожделения. Объектом и только — привыкни к роли красивой куклы, дополнения, аксессуара. Не жди ничего, если испортишься. Когда испортишься. Твоя слабость — твоя сила, орудуй ей подольше и проживёшь под тёплой крышей побольше. Обманывай, как умеешь, чтобы жить. Не забывай о правилах, о том, какой подобает быть гейше, но всегда учись, как и в чем эти правила можно обойти. Читай воздух. Вечно играй, чтобы в конце все равно проиграть, но оттягивай этот конец, как можешь. Так говорили Мэй. Такие слова оседали на её волосах, когда она, сдавив свой собственный вздох ужаса, слушала мудрую наставницу и старших женщин в Окия. Так она не умела. И не хотела. Мэй не чувствует рук. Такао, игнорируя дрожь в пальцах и забирающуюся под воротник морось, одним ледяным взглядом заставляет продолжать магические пасы. — Опасность не выбирает день с хорошей погодой. Ты должна уметь защищаться не только под тёплой крышей. Мэй крепче сжимает стучащие зубы. По земле ползут сумерки, а проклятый дождь как будто усиливается. Замерзшую кожу царапают мелкие холодные льдинки, полупрозрачные совы срываются с онемевших кончиков пальцев и гибнут в холодном лесу. Мэй шагает назад, скользит на прелых листьях и бросает корпус вперёд, чтобы удержать равновесие. Сноп полупрозрачного снега взвивается по спирали и впивается в лицо дзёнина. «Откуда тут снег?» Она испуганно бросает взгляд в сторону Такао, который потирает руками глаза и морщится. Серо-голубое кимоно на нём будто бы вообще не промокло. — Мэй, не надо так злиться, мы ещё не закончили тренировку, чтобы возвращаться в деревню. — Он насмешливо щурится, вонзая острый взгляд-кинжал в серую хмарь. И откуда в нём вообще сейчас это веселье? Чонган ему там трав намешал, что ли, что его так не заботят холодная морось и промокшие ноги? — Прости, — она коротко кланяется, — поскользнулась. Через примерно тринадцать пасов, шесть из которых по несчастливой случайности осыпали опасными иллюзиями её учителя, Мэй трясётся вся, не разбирая, от холода это или от истощения. Мягко и неслышно дзёнин подходит к ней, вглядываясь в её лицо, черты которого практически проглотила ночная тьма. — В тёмное время суток вся магия видна лучше, — приглушённый голос пробирается сквозь шелестящий дождь. — Но сегодня мы вышли раньше нужного, и ты устала. Пойдём. В ответ Мэй только шмыгает носом, который почти не чувствует. Два раза чуть не упав, оскальзываясь ослабевшими ногами на опавших листьях, она наконец выходит к деревне, следуя за наставником, поражаясь мягкой, уверенной и неслышной походке Такао. Хотя, может, это у неё в ушах шумит, что она не слышит ничего вокруг? Очень вежливо и не менее настойчиво Мэй отказывается от предложения дзёнина довести её до дома Чонгана. Во-первых, усталость и замерзшее тело выжали из головы все страхи показаться неприличной. Во-вторых, она уже слишком хорошо знает деревню, чтобы заблудиться. В-третьих, ни к какому Чонгану она не собирается. У дома Кадзу она останавливается, чтобы постучаться. Шиноби каждый раз говорил ей, чтобы входила без стука, тем более что знает, как открывается дверь. Мэй каждый раз стучалась, прежде чем войти. Въевшиеся под кожу правила приличия не давали поступить иначе. Всего несколько капель холодного дождя стекают по белому лбу, прежде чем на пороге появляется ниндзя со стальным взглядом. Взгляд моментально теплеет, скользя по промокшей фигуре. — Входи, трудолюбивая. Вихри теплых искр взлетают по дрожащим рукам, когда Мэй заходит в дом. Дрожь пробирает все тело, и она еле сдерживается, чтобы прямо здесь не осесть на пол, только сейчас понимая, как же на самом деле замёрзла и устала. Холодная ладонь ложится в его — тёплую, шершавую, пальцами растирающую её продрогшие пальцы. Мэй тянется, чтобы прижаться к широкой груди, успевает опомниться, что её кимоно, волосы, она вся — промокшие насквозь, делает шаг назад, но Кадзу мягким настойчивым движением притягивает её к себе, обнимая за плечи. Мэй не хочет думать, как она сейчас выглядит, с прилипшими к вискам и лбу волосами, тяжёлым мокрым кимоно — точно большая промокшая птица. Всё равно. Он обнимает её, даже когда она сейчас дальше всего от образа красивой гейши, идеальной куклы со стеклянными глазами. — Пойдём, согреешься, переоденешься и высохнешь. — Он мягко подталкивает её к спальне, в которой остались её кимоно. Хотя правильнее сказать «поселились». — Ты прости, что я так… — Перестань. — Кадзу недовольно дёргает щекой. — Требовательный загонял совсем. Нужно, но утомительно. Рад, что пришла. — Шиноби легко целует её в холодный висок. — Нет горячей воды сейчас, прости. В следующий раз заранее говори, когда в лес уходишь. Ванную сделаю. — Ты ещё и извиняешься, — Мэй устало посмеивается. — Жду тебя, неведьма. Мой неправильный чай пить будем, — доносится уже откуда-то из-за стены. Кицунэ глупо улыбается, стягивая с себя холодную сырую ткань. Где-то в груди, в холоде и дожде, чиркает спичкой. Чай, может, и неправильно заварен, но Мэй уже поняла: важнее, кто его заваривает, а не как. Сухая одежда приятно обнимает тело, и кицунэ почти перестает дрожать, когда распускает мокрые слипшиеся волосы. Из тансу она достает зеркальце в резной раме, заглядывает в свое отражение и думает, что лучше бы не смотрела: сизые синяки под глазами особенно ярко подчёркивают бледную кожу и пыльно-розовые губы, очерченные фиолетовым. Сумерки начали впитываться в лицо и вносить свои коррективы. Конечно, она устала и замёрзла, но привычку гейши в тансу не спрячешь, в отличие от косметики: Мэй роется в одежде, практически вслух умоляя, чтобы где-то на дне завалялись хотя бы румяна. Кожа её должна быть белой, но без синяков и посиневших от холода губ. В руку прыгают гребень, аккуратно сложенный вышитый оби и ароматическое масло, но ничего из того, что могло бы замазать проступившие на её лице сумерки. Кицунэ вздыхает и принимается расчёсывать мокрые волосы. Проходит множество ударов сердца, прежде чем она наконец выходит к нему, понадеявшись, что бледное лицо хоть немного мазнуло красками. Кадзу поднимает глаза от ирори — и как он только слышит, она старается ступать совсем беззвучно! — и лёгкая улыбка зажигает очаг в её груди. — Проходи, красивая. Чай готов. Проголодалась? Рис будешь? Мэй кивает — слова странно застревают где-то в центре горла, и она боится выдохнуть царапающий хрип вместе с ними. Наверное, просто устала, ну конечно, совсем забегалась, надо отдыхать больше, не то сломаешься перекалённой сталью. Есть не хочется, вообще ничего не хочется — странная пустота разливается в теле, медленно ползёт по конечностям и забирает все ощущения. Ровно на миг. Пока её плеча не касается сухая тёплая ладонь. — Мэй? — В голосе беспокойной птицей трепыхается непривычное волнение. Неужели она настолько плохо выглядит? — Что случилось? — Устала. — она прочищает горло, ругая себя за такую несобранность, но кусочки собственной души ускользают из пальцев и теряются в тёмных углах комнаты. — Прости, я правда очень рада тебя видеть. — Мэй кладёт голову ему на плечо, зажмуривает сухие глаза. — Переколдовала, лисица, — он беззлобно посмеивается и обнимает её за талию. Она молчит, только улыбается про себя, почему-то уверенная, что он об этом знает. На несколько бесшумных вдохов по комнате растекается тишина с вкраплениями потрескивающего очага. Огонь облизывает темноту осенней ночи рыжими отблесками, заползает в голову и убаюкивает. Кицунэ отстранённо чувствует своё тяжёлое тело, из которого выпили силы. И правда переколдовала. Всё вокруг меркнет и гаснет, оставаясь редеющими всполохами, проваливается в безвременье и… — Мэй. — Кадзу осторожно сжимает её ладонь. Кицунэ вздрагивает и стряхивает с ресниц дремоту. — Выпей чай. Перезанималась. Силы вернёт, на утро разбитой не будешь, уснёшь хорошо. Он осторожно вкладывает ей в руки тёплую чашку, из которой вьётся вместе с паром крепкий запах трав. — Спасибо, — она улыбается и делает глоток. Однако, заварен недурно. — Откуда рецепт знаешь? Что это? — У Чонгана спросил. Знал, что настойчивый загоняет совсем. — Он пожимает плечом, а Мэй снова глубоким вдохом гасит сноп тёплых искр, рассыпающихся в груди. Чтобы от волны горячего чувства не броситься шиноби на шею и не расцеловать. Хотя почему бы и нет? На резкие движения гейша сейчас не способна, — слишком перетрудились мышцы — но она не останавливает свой порыв. Отставляет чашку, не в силах сдавливать улыбку на лице. На удивлённо-непонимающий взгляд Кадзу прижимается к нему, целует одними губами, обнимая за шею. Теми самыми губами, которые холод окрасил в фиолетовый цвет, но сейчас она почти не надеется, что они снова стали розовыми. Потому что должны уже стать алыми. Ниндзя обнимает её в ответ — мягко-крепко, за талию, возвращает поцелуй уже настойчивее, без слов рассказывая, как её любит. Рассказ течёт плавно и тепло, до жара в груди, до внезапно тонких вздохов, и огонь из очага горит уже где-то под рёбрами и на кончиках пальцев. Ей хочется сказать ему всё. Спасибо, что узнал у Чонгана рецепт этого восстанавливающего чая. Спасибо, что позаботился. Спасибо, что тогда принёс меня в свою деревню, хотя был ранен и не был обязан. Спасибо, что с тобой так тепло. Спасибо, что твоя забота проявляется в стольких мелочах. Спасибо, что показываешь, как можно любить. Спасибо, что показываешь, как много может быть любви. Кадзу отстраняется, и по туману в глазах Мэй понимает, что ему далось это не так просто. — Нежная, тебе спать надо. Сейчас не чувствуешь, в кровать ляжешь — поймешь. Устала. Телу восстановиться надо. — Голос расчерчен низкими хриплыми нотами. — Спасибо, — вдруг говорит Мэй. — За что? — За всё. Я не знаю, как объяснить, но просто спасибо, что ты есть. Будь, пожалуйста, всегда. Она целует его в последний раз за сегодня, честно-честно, и практически роняет голову ему на плечо. Огонь из очага тёплый, убаюкивающий, как и сильные руки на хрупких плечах, которые поднимают её куда-то вверх и через несколько тягучих мгновений опускают на что-то мягкое, похожее на кровать. Огонь мягко целует в щёку, выдыхает теплом в скулу и шелестяще шепчет: — Засыпай, родная. Ты была не права, госпожа Сумико. Мужчины умеют любить.