Душа моя

Наставница всегда повторяла, что для будущей гейши самое главное — красота. Гибкое стройное тело, тонкие нежные руки, сильные, но худые ноги, чтобы птичкой порхать в танцах перед достойными мужчинами. Кроткий, умный взгляд, грация движений — гейше пристало быть внешней хрупкой, тихой и обольстительной, но при этом ненавязчивой — мужчинам не нравятся слишком умные, сильные и дерзкие. Мужчины общаются с женщинами, чтобы почувствовать себя мужчинами: сильными, храбрыми воинами, богатыми, хитрыми торговцами, мудрыми лидерами и правителями. Им нужно восхищение, признание и обожание, запомните это, майко, и никогда не перечьте, если хотите богатого щедрого покровителя. И запомните ещё вот что: Без своей красоты вы никому не будете нужны. Поэтому используйте её, пока молоды и хороши, не тратьте её, помните, что без прелестного лица и тонкой талии вы станете никчёмными, поддерживайте свою красоту как можно дольше, чтобы получить как можно больше. Вы как очень качественный товар на рынке, как дорогое кимоно: не каждый может себе позволить, но кто сможет, кто сочтёт вас достойными, будет беречь, покуда не износитесь совсем. И ещё Сумико повторяла: никому нет дела до ваших ран, синяков, царапин и прочих тягот. Всем нужны лишь ваши грациозные движения, прелестные улыбки и певучие голоса. Поэтому никогда — слышите, никогда! — никому ни на что не жалуйтесь и не показывайте свою слабость. Ваши будущие покровители хотят видеть в вас воспитанных красавиц, которые всегда выслушают, поддержат и заварят вкусный чай. Всегда свежих, ухоженных и здоровых. Мужчинам хватает собственных ран и проблем, они не способны вам сострадать, так не ждите этого от них. Юные майко согласно кивали, впитывая в себя слова мудрой наставницы и проращивая их в своей душе, покуда они не станут крепкими убеждениями. Мэй повторяла за ними — кивала и запоминала, но каждый раз останавливала себя, чтобы не поморщиться от неясной боли, которые эти слова-ростки вызывали в её душе, попадая туда. Мэй не понимала, отчего так неприятно. Ведь она знает, кто такие гейши, как к ним относятся и для чего они нужны. Вот только в глубине маленького сердца ей самой всегда хотелось быть нужной — даже с синяками и слезами. Ещё очень хотелось верить, что где-то на огромной земле с её морями и рисовыми полями есть человек, который может любить её даже больной, в плохом настроении или плачущей. Даже если она неправильно заварит чай или дрогнувшей рукой прольёт его на стол. Даже если уронит тяжёлый веер в танце. Мэй очень, до сведённых скул, не хотелось быть красивым товаром. Кажется, холодными ночами, когда истоптанные в танце ноги ныли от мозолей и гематом, а желудок требовал чего-то больше, чем рис с нори, она жила только благодаря мысли о том, что когда-нибудь, когда она станет старше, кто-то точно полюбит её такой, какая она есть. Правда пока никак не удавалось избавиться от мысли о том, что эту любовь надо заслужить своей красотой и кротостью… Гейша танцует в огромном доме на постоялом дворе, на глазах у сотни пар глаз, перед чиновниками, даймё и даже сёгунами. В доме колышется, переливается сложная, изгибистая мелодия, под которую юная красавица исполняет свой танец. Она двигается в самом центре зала, в единственном освещённом жёлтым топлёным светом месте, за границами которого — только серая тьма с сидящими в ней зрителями. Тьма бесконечна, что за ней — совсем не видно. Дом настолько огромен, что даже бесполезно загадывать, сколько уважаемых господ сидят на татами, наблюдая за юным дарованием. Сколько из них потенциальных покровителей, которым хотелось бы иметь у себя хорошенькую живую куклу? В гейше безупречно всё — от глянцевой черноты волос с золотым гребнем до тонких движений кончиков пальцев. Она уверена, что всё идёт хорошо. Бросает веер — тот с хлопком приземляется в мягкую ладонь, описывает идеальный круг и колышется шёлковым крылом у самого лица. Она ждёт, что на этом моменте музыку разрежет треск сдержанных, но уверенных аплодисментов, но этого, на её удивление, не происходит. Что ж, гейша быстро находит этому оправдание — хоть танец и безупречен, но перед ней сидят очень важные и строгие господа, которые не станут размениваться на похвалу в середине представления. Медленный, уверенный оборот вокруг своей оси, красивое движение руками, очаровательная улыбка. Она не может различить выражений лиц сидящих перед ней, и от этого в груди неприятно шевелится. Гейша с усилием удерживает на лице непринуждённую мягкую улыбку. Что бы на это сказала покровительница? Отругала, ведь не пристало гейше поддаваться волнению, ещё и посреди такого важного танца. Важнее дебюта. Она слишком привыкла к признанию, к восхищению, к тому, что она лучшая в своём окия, так привыкла, что попалась в ловушку, словно лиса в капкан. Ещё движение. Музыка взвивается к деревянным балкам, еле видным в темноте, пытается просочиться через щели в крыше, режет воздух. Кажется, сама не может вынести густой тишины в зрительном зале. Плавный полуприсяд, взмах кистью, и липкий холодный страх — присела ведь не так, слишком порывисто, согнувшись, испортив осанку, а рукой повела не в ту сторону, чересчур растопырив пальцы. В висках испуганными рыбками, выброшенными на сушу, бьётся кровь. В горле пересыхает. Улыбка на лице теперь слишком вымученная. По лбу катится непростительная для грациозной красавицы капля пота. Теперь становится понятно, почему никто не аплодирует. Гейша аккуратно выходит из полуприсяда, но снова неверно — оступается назад, теряет равновесие, с трудом удерживает себя на ногах, голова, как будто норовя сорваться с плеч, дёргается в сторону, прядь волос вываливается из причёски. Оби вдруг слишком давит, веер скользит во вспотевших ладонях. Ещё одно движение, совсем простое, но оно проваливается совсем: гейша путается в подоле шёлкового кимоно, роняет веер, наступает на ткань, рушится на пол, некрасиво взвизгивает от неожиданности. Успевает услышать тихое звяканье заколки об пол и ощутить тёплую волну волос, накрывших шею. Лицо вспотело, и она внезапно понимает, что макияж растёкся. Музыка рвётся. В доме вдруг становится до обморока душно и жарко, как в онсене, и тихо до звона в ушах. Ровно секунду гейша испуганными глазами смотрит в пол. Затем поднимает взгляд и цепляется им за сидящую напротив неё наставницу. Лицо её, строгое и спокойное, облепили чёрные тени, превратив в злое и жестокое. Стальные глаза холодно поблёскивают в тёплом свете. Отчего-то слишком громкий голос вспарывает жаркую тишину: — Позор. Лучше бы не знала тебя никогда. Всё, что у тебя было, ты сейчас потеряла. Всю свою красоту. Посмотри на себя, дрянь! К Мэй по деревянному полу скользит маленькое зеркало на резной ручке. Трясущейся рукой она поднимает его, заглядывает и снова чуть не взвизгивает как глупая деревенская девчонка. Красная помада размазалась вокруг рта почти до самого носа. Чёрная подводка стекла к щекам жирными ручейками. Гейша аккуратно трёт щёку, пытаясь спрятать лицо за маленьким зеркалом. Пальцы чернеют, подводка размазывается, но не желает стираться. В панике, забыв о всяких приличиях, Мэй всей ладонью проводит по губам, но маслянистая помада только отпечатывается на ладони и растирается по подбородку. Внезапно в зеркальце гейша видит порванное у ворота кимоно с торчащими нитками и растрёпанные волосы, как будто она скакала галопом целый день. Мэй в ужасе отшвыривает от себя обжигающий руку предмет и огромными от ужаса глазами глядит на наставницу. Лицо той всё так же сверкает сталью и беспощадностью. Она холодно выплёвывает в темноту: — Она больше ни на что не годна и никому не нужна. Можете забрать её. И сотни, тысячи пар жёлтых хищных глаз вспыхивают в чёрном зале… Мэй подбрасывает, ногу прошивает иглой. Кицунэ болезненно вскрикивает сквозь душащие слёзы, кидается куда-то вперёд, в самую темноту, заглатывает воздух ртом. Лисья сущность впивается в плечи и кричит бежать, спасаться, как можно дальше, потом разберёшься. Мэй рывком встаёт. Нелепо, как во сне, взмахивает руками. Шлёпается назад, морщится уже не только от слёз, но и от болезненного ощущения в спине. Проклятая палка! Издевательски стоит в нескольких метрах — попробуй, дотянись, неужто сама встать не можешь? Гейша сидит на полу, согнувшись, и плачет почти навзрыд, вздрагивая и всхлипывая, зажимая рот рукой, чтобы не заскулить слишком громко — не то от ужаса, не то от иглы в бедре. Всё скопившееся на душе, всё прилипшее к ней грязью выливается крупными горячими слезами. Она уже не может это все терпеть и носить в себе — слишком жмёт проклятая маска спокойствия. Слишком больно наступать на собственные воспоминания. В проклятых покоях этого чёртового дворца слишком неуютно и холодно. Сердце надрывно ноет, умоляет встать и дойти, доковылять, доползти до спальни ниндзя, рухнуть там на кровать рядом с Кадзу и снять с себя все приличия, чтобы не было стыдно плакать и жаловаться. Однако принцессе Нойрё не пристало в таком виде — всклокоченной и заплаканной — плестись по коридорам дворца. Ещё, чего доброго, склизкими змеями поползут слухи. У неё и так проблем хватает. Противное, холодное и острое царапает рёбра, неприятно скрежещет по ним. Хромая лисичка. Красивая, но никому не нужная — калека. Мэй дрожащими руками закрывает голову, на которую камнями сыплются слова осуждения и оскорбления. Дура. Хромая, никому не нужная. Кицунэ-недоучка. В бродячих цирках только теперь развлекать магическими фокусами. Или в борделях — только придётся терпеть, когда хозяйка, приседая в извинениях, будет говорить, мол, девочка красивенькая очень даже, но хромая, поэтому чуть дешевле для вас, господин. Изнутри колотит, она вздрагивает слишком сильно и вдыхает слишком холодный воздух. Силы солёной водой вытекли из глаз, не осталось их даже на противные, гадкие мысли и сомнения, которые так и лезут в голову. Изнутри больно давит огромный кусок льда, замораживая всё вплоть до кончиков пальцев. Она почти привыкла уже считать себя сильной, храброй и ловкой, но сейчас ей по-детски страшно, и вот бы Кадзу здесь был, почему его нет именно сегодня ночью… Кицунэ почти кожей ощущает: тёплые крепкие руки обнимают её за плечи и притягивают к себе, хриплый ото сна, шершавый голос шепчет: «Что приснилось, пушистая?». Она погружается в его объятия, утыкается носом в плечо, медленно вдыхает горьковато-лесной запах, впитавшийся даже в его кожу. Он шепчет ей на ухо что-то успокаивающее — словно мажет мазью раны на душе, гладит тёплыми шершавыми ладонями обнажённые плечи — так ласково, как умеет… Мэй сжимается, хочет исчезнуть, раствориться, или хотя бы не ощущать такой комок боли в сердце, но его рядом нет, и по спине прокатывается липкая холодная волна, накрывает с головой, потому что кицунэ чувствует, что не справляется с душащими эмоциями. Душная летняя ночь цепью сдавливает грудь, липко хватает за сердце. Слёзы чертят на щеках противные тёплые дорожки, раздражая кожу. Мэй порывисто стирает их с лица. Этой ночью в ней нет ничего от грациозной гейши, воспитанной и обученной — только маленькая испуганная деревенская девочка, проснувшаяся и понявшая, что она одна, совсем одна, навсегда, отныне и во веки веков, да. Сначала это очень больно и безумно страшно, быть одной — оказывается, это очень сложно, особенно по ночам, душным или холодным, особенно когда днём почти уверена, что тебя любят и ценят, а с наступлением темноты закатывающееся солнце немилосердно подсвечивает в голове мысли о том, что ты всегда была и будешь никчёмной, как бы и чему бы тебя не обучили, сущность твоя не уйдёт. Мэй громко всхлипывает, роняя голову на подбородок, и падает на бок. Она не чувствует себя собой — лишь какой-то странной, интересной ошибкой, чьим-то экспериментом. Может, её сейчас уволокут из этой огромной комнаты? Нет, она остаётся лежать прямо по центру, с растрёпанными волосами и сползшим на плечо нагадзюбаном, не ощущая рук и ног, свалив их куда-то в одну кучу. Разобрали бы, как куклу. Хоть на детали, раз цельной получилась не очень. С горькой смесью равнодушия и печали на языке кицунэ осознаёт, что все её успехи, всё то, как она училась ценить и хвалить себя, чёрная рука украла из её головы этой ночью. Ненужная. Хромая. Бесполезная. Проклятый сон разбередил старую рану, запустил туда длинные когтистые пальцы, чтобы непременно стало ещё больнее. Она засыпает с песком в глазах и с толчёным стеклом под рёбрами, так, что даже пошевелиться больно. И не очень ждёт наступления утра.

***

— Мэй! Мэй! В густом тумане её кто-то жёсткой рукой трясёт за плечо, затем переворачивает на спину и прикладывает пальцы к шее. Кицунэ с усилием открывает глаза, разгоняя ошмётки несвязных снов из головы. Туман благосклонно открывает её взору не на шутку взволнованное лицо Кадзу — он выдыхает, когда видит, что она в сознании. — Что случилось, хорошая? Упала? В обмороке была? — Не дожидаясь никакого ответа, шиноби легко, но осторожно поднимает её на руки, будто она сейчас — лёгкая рыжая лисичка, и Мэй почти безвольно опускает голову ему на плечо. Молча. Кадзу переносит её на кровать, аккуратно кладёт на прохладные простыни, отбрасывает в сторону сбившееся комком одеяло. В стальных глазах горит волнение, которое он при ней может не закапывать вглубь себя. Шиноби садится рядом с ней, гладит её щёку, и, когда она поднимает наконец на него взгляд, полный колючей шипящей боли, он не выдерживает: — Мэй, пожалуйста. Что с тобой? Болит? Кицунэ неумело собирает мелкие осколки, которые ещё вчера были цельной ею, из нескольких составляет подобие непринуждённой улыбки и хриплым голосом отвечает: — Это ничего. Обычный кошмар. Кадзу недовольно дёргает щекой. — Красивая, крутишь. Вижу, что плохо. Мэй садится на кровати, дрожащими пальцами держа распадающийся по плечам нагадзюбан, и сжимает зубы от боли в бедре. — Не каждый день на полу спишь. Бледная очень. Подумал, сознание потеряла. Кицунэ склоняет голову, невольно пытаясь скрыть болезненно белый цвет лица от ниндзя, потому что мужчинам не нужно видеть больные сонные лица. — Прости, хорошая. — Он невесомо касается её руки. — Не хотел обидеть, задеть. Переживаю за тебя — столько свалилось. Вижу, что тяжело, а поделиться не хочешь. — Ласково говорит шиноби, поглаживая пальцами её предплечье. — Я не знатный господин, Мэй. — Внезапно серьёзно продолжает Кадзу. — Не напугаешь меня синяками под глазами или слезами. Понимаю, что ты не кукла. И не разлюблю, если слабой увижу. И мысленно прибавляет: «Тем более, уже видел». — Это всё глупо и неправильно, — Мэй кусает губы от непонятно откуда выросшего стыда и противно щиплющих глаз, — и мне приснился такой кошмар, от которого казалось, что меня почти убили и оставили тут умирать… — она замолкает на один удар сердца, чтобы не дать голосу предательски дрогнуть. — Ты знаешь, я почувствовала ужасное — что я больше никому не нуж… — Мэй не выдерживает и всхлипывает. Она не смотрит на него, боясь встретиться с ним взглядом, как будто мужчина, бывший рядом с ней и в постели, и на поле битвы, вдруг возьмёт и осудит её чувства. Кицунэ слышит мягкий шелестящий голос: — Иди ко мне. — Прости, я… — Не надо. Иди сюда. Не видя ничего перед собой из-за пелены слёз, Мэй опускается ему на руки, чувствуя запах костра и леса от его кимоно, и по привычке зажимает рот рукой, чтобы не слишком громко всхлипывать. Кадзу обнимает её крепче, одной рукой гладит по волосам, целует в макушку, легонько укачивает, как ребёнка. Шепчет тепло: — Очень много вытерпела. Далеко не все так смогли бы. Ты выстояла, сделала как надо. Не грызи себя, пушистая. Нужная любой, не за танцы и красоту люблю тебя. Знаю, старые раны долго болят. Отплачь и иди дальше — я рядом всегда буду. Слышишь? Не бойся своих демонов. Ты сильнее. Мэй открывает глаза, глубоко вдыхает, чтобы успокоить скачущее сердце. Подрагивающими пальцами гладит плечо Кадзу. — Спасибо, родной. Без тебя бы не справилась, — получается совсем тихо, но она об этом не думает — слова всё равно предназначены только ему. — Толку нет гадать, как было бы. Мы вместе, живы. В будущее смотрим, не в прошлое. — Ниндзя аккуратно гладит её по щеке. — Кадзу, — дрожащим голосом вдруг просит кицунэ, — останься сейчас со мной… Пожалуйста… — Секунду подожди, — Он целует её в висок, аккуратно перекладывает на кровать и уходит к двери. Мэй сворачивается калачиком, стараясь не думать о том, как сейчас выглядит. От входа в покои еле слышно доносится: — Вели госпожу не беспокоить. Скажи — плохо чувствует себя, устала, отоспаться надо. Затем дверь закрывается.