Всё забудешь

Прежде чем начать медицинские процедуры, было принято решение поесть и выпить чаю. В восполнении энергии нуждались оба: Кеша носил на себе Игоря, а Игорь носил в себе яд. Посиделки на кухне оказались на удивление уютными. Давние друзья даже в кои то веки нормально поболтали: не перекидываясь парой слов в коридоре НИИ, а как в детстве — обсуждая всякую ерунду, смеясь и шутя. Эти давно забытые ощущения согревали Кешу лучше любого чая. Не так уж и страшно, оказывается, быть рядом с Игорем, можно даже обходиться совсем без крысиных мыслей. И чего было от него бегать? Сам Игорь был просто счастлив и жил в моменте, стараясь не думать о том, что всё закончится, как только его вылечат. Нехотя завершив трапезу, они перемещаются в комнату, где Иннокентий, усадив Катамаранова на кушетку, наконец открывает чемодан со своими пробирками. — Ну и дьявольские у тя жижи… — Игорь, я тебе в-вообще-то помогать собираюсь с их помощью! — Та знаю я, но выглядят они кошмарно, хоть и красиво светятся… — Не более кошмарно, чем скипидар твой, балда! — Скипидар ч-щист и прозрачен, от него мне хорошо, а от них… Ещё со школы помню, когда впервые выпил из мензурки — неприятно было очень, воротило весь день. Никада я химию не любил. — Так, молчи, сейчас вводить в тебя буду! — Штаны спускать, доктор? — Спускай уже. И хватит улыбаться! В домашней обстановке они оба как-то расслабились и уже не было тех неловкостей, что в лаборатории. Кеша очень сосредоточенно, осторожно, боясь перепутать дозы и испортить смесь — ещё раз он этого не допустит — наполняет шприц неоново-зеленоватым веществом и вкалывает пациенту. Тот молча наблюдает, естественно ничего не чувствуя. — Ну вот и всё. В кровку попало, значит скоро начнётся, и уже ночью ты всё почувствуешь — та-ак почувствуешь! Ну — ноги свои, а завтра встанешь на них, ага. — Завтра? — Ну да. Сегодня тебе уж придётся переноч… Остаться у меня. Уже темн… Вечер глубокий очень. Так что я пошёл, сейчас тебе эту, ну, подушку принесу и п-пледик. Вернувшись с небольшой стопкой спальных вещей, инженер замечает перемену в глазах своего гостя. Радужки двух чёрных омутов — вот уж где точно на дно не залечь, потому что дна там, как такового нет — начинают покрываться зеленоватым, светящимся пигментом в тон сыворотке. О побочках док умолчал, но главное, что это должно помочь встать. Тело испытуемого обдаёт жаром, лоб покрывается испариной, он начинает жадно хватать воздух ртом. — Ну всё, мутация пошла… — почти про себя оценивает своё изобретение генетик. — Ж-жарко, — Рабочий поспешно снимает с себя майку трясущимися руками — каждое движение даётся с трудом. Он промокает ей лоб, не замечая на своём оголённом теле пристального взгляда, который следит за каждой дорожкой пота, стекающей вниз по его торсу. Катамаранов наспех вытирается везде, где может достать. Его бесноватые, хаотичные руки лихорадочно пытаются избавить тело от штанов, пока неожиданно не перехватываются чужими. — Ты чего? Бешеный? — М-мне надо их снять… — посиневшее колено беспомощно торчит из-под огромной дыры и ладонь Иннокентия опускается на него, успокаивающе поглаживая, аккуратно разминая, пусть на это пока никак и не отзывается парализованная часть тела. — Ложись, — Кеша и сам вдруг становится крайне спокойным, — Пока работает смесь, тебе нельзя совершать много действий, я сам. Именно так этот гений всегда и говорил Особе, когда применял на ней данное средство, чтобы приукрасить их тет-а-теты. Оно в принципе универсальное — и на ноги поднимет, и вообще всё, что можно поднимет… Тонус, например. Но еще никогда не использовалось для двух целей сразу. Игорь уже слабо осознаёт реальность и покорно ложится на спину, как было велено. Осознаёт слабо, но прекрасно видит, как Кеша, стягивая с него штаны, завороженно изучает каждый открывающийся участок его тела — на этот раз не отводя взгляда; как попутно, словно невзначай, касается его обнажённого бедра, колена, проводя подушечками пальцев по щекочущим волосинкам — пусть осязать прикосновения пока и нет возможности; как раздевает его, делая вид, что это обыденные и совсем не странные действия, но сглатывает, завидев увеличившиеся объёмы под его бельём, натянувшие ткань до предела… Как сам себе смотрит между ног, замечая те же процессы. Игорь наблюдает за этим сквозь дымку в глазах, почти окончательно потеряв связь с миром, как вдруг виски неожиданно резко пронзает острая боль, возобновляя колотун. — М-х! — он жмурится и страдальчески шипит, с него струится холодный пот, как при лихорадке, а у самого жар, одышка усиливается. Он решает воспользоваться своим таким уязвимым состоянием, чтобы снова получить внимание друга. Возможно хочет добиться, чтобы вечно холодная ладонь учёного приятно опустилась ему на пылающий лоб, или чтобы его мягкий голос снова озвучил какую-то нелепость в попытке позаботиться. Наплевать даже, что внизу уже невыносимо горит от напряжения, он просто, впервые за пятнадцать лет, хочет, чтобы за ним поухаживали, — П-плохо. Мне плох-хреново очень… Ч-чё за фигня происходит, Кеш? Сделай что-нибудь… А Кеша знает, когда можно будет начать исцеление. Знает, когда окончательная трансформация будет завершена и сознание строителя полностью будет во власти сыворотки. — Сейчас будет хорошо, Горь, — инженер дожидается, когда кислотно-зелёное сияние во взгляде напротив потухнет, оставив от себя лишь бордово-красный, невзрачный ободок, и его ладонь — на удивление не холодная, тут же опускается на сокровенное место — совсем не на лоб, а впервые осязая Игоря там, — Вот так лучше? — он начинает поглаживать, слегка сжимает, смотря прямо в гипнотические глаза, которые на какое-то время застывают в шоке, но почти сразу же блаженно закрываются. — Ага… Кажется, ухаживают… В лучшем воплощении этого желания. — Вот и хорошо. — А… — Не задавай лишних вопросов. Катамаранов не против — он готов плыть по течению столько, сколько это будет длиться. — Скоро всё подействует, очень скоро, а пока… Кеша рвано, слегка одержимо выдыхает, разрывая зрительный контакт и устремляя взгляд вниз: часть возбуждённого естества Игоря непослушно высунулась из-под ткани нижнего белья, недвусмысленно подрагивая — разработка постаралась… А может и что-то извне — сразу не поймёшь. В расширенных зрачках смотрящего приплясывают бесы, которые вот-вот выпрыгнут из-под толстенных очковых линз и распространятся по всей комнате. Сухие, потрескавшиеся от химикатов пальцы цепляют краешек резинки, оттягивают, получая возможность целиком созерцать то, что так долго было недоступно. — Ты чего, Кешк? Чуть насмешливый тон Катамаранова выводит учёного из транса. — Будт впервые смотришь туда. Никогда не видел? Из транса выводит, но не смущает — точка невозврата пройдена. — Ну что ты, Игорь, конечно не впервые. Мельком видел, не в таком состоянии, правда, — он не стесняясь скользит взглядом под игорев пресс, — Но немножко видел — так, несильно, пару раз. В банях, там, общественных… В раздевалке, возможно, тоже видел… Где-то ещё… Кеша задумчиво перечисляет где и когда он мог видеть друга голым, смущая скорее его, чем смущаясь, но пробуждая во взгляде слушателя всё больше животных инстинктов от каждой произнесённой подробности, заставляя того нетерпеливо фыркнуть, закусив губу. Учёный, который этими воспоминаниями и самого себя взбудоражил пуще прежнего, нехорошо улыбается и нависает над чужим лицом: — А вот пробовать точно впервые буду, — он томно шепчет в губы своему бешеному, ликуя от его опешившего, но уже полностью звериного, охваченного желанием взгляда, затем коротко облизывается. Это уже не скромный сотрудник НИИ — сейчас это впустивший в себя чертей зловещий доктор. — К-кеш… Глубоко втянув спёртый воздух в комнате и ощущая себя словно под тысячей таких же препаратов, инженер опускается вниз к плоскому животу, утыкается носом, сползает щекой к паховой области. — И-игорь… — он протяжно простанывает это в открытые участки пылающей кожи, а рядом так призывающе просит внимания более нуждающаяся в нём деталь и игнорировать её уже нет сил. Мягкие, влажные от слюны губы ненавязчиво касаются горячей плоти, слегка водя по ней, потираясь, нежно целуя и выбивая первое: — М-м… Вопросов у Игоря много, ответов — ноль. Почему его друг это делает? Зачем делает? Для чего? Но он не решается задать ни одного из них — боится спугнуть, боится, что Кеша перестанет, а хочется лишь одного — чтобы продолжал. Он готов полностью раствориться под действиями этого изобретателя — ему ещё по пути домой очень понравился такой решительный мышиный профессор. Мокрый язык проходится по самым желанным местам, которые инженер действительно видел лишь пару раз, не смея долго глазеть и рассматривать из-за врождённой воспитанности, но так близко и при таких обстоятельствах, как сейчас, мог лишь представлять в своих нескромных фантазиях. Размеренные, тихие вздохи действуют на Кешу релаксирующе, но на самом деле они убийственнее любых самых громких вскриков: настолько невесомые, что если не прислушаться — не слышно, и он с упоением, словно украдкой за дверью, прислушивается к ним, распознавая в этом еле уловимом шёпоте лёгкие охи и своё имя, расслабляясь и распаляясь одновременно под такие сладкие для ушей звуки, позволяя им медленно дразнить уже активированную бомбу внутри телесного сосуда. Он и сам этому способствует, когда в унисон дыханию сверху, начинает нашёптывать все свои чувства: — Не могу поверить, что делаю это, — нашёптывает сбивчиво и быстро, — И мне это т-так нравится, — заикается не от привычной скромности, а от переизбытка новых ощущений, — Очень н-нравится — ты нравишься. А тебе нравится? — А-ах… — второе, протяжное, звучное. Удовлетворённо улыбнувшись, учёный переходит на более откровенные ласки, более основательные, более глубокие, совершенно не опасаясь за реакцию, за утренний стыд, потому что утром не о чём будет вспоминать. — Сейчас тебе совсем пох… Похорошеет. Он начинает вытворять ртом все самые потаённые вещи, что столько времени сидели в его умной голове, а его умная голова умела генерировать, как бы он сам сказал о своих идеях, тако-о-е. Он позволяет себе всё, отдаваясь чувствам без остатка, и непонятно от чего так задыхается Катамаранов — от ещё не до конца отступившей лихорадки, или от… — Ах! Кеш… — третье, хриплое, рычащее. Из-за онемения ног чувствительность плоти увеличилась в стократ, словно там сейчас сконцентрированы осязательные рецепторы всех конечностей тела, словно это единственная точка, куда поступают какие-либо сигналы, единый нерв всего организма — оголённый, до предела натянутый, от любого прикосновения к которому не скулить и не выть невозможно, и Катамаранов делает это снова и снова, при каждом Кешином движении. — Вот так вот, Игорь, хорошо — о-очень хорошо… Завтра ты всё забудешь, а я полезное дело делаю — на ноги тебя ставлю, — каждое слово тянется устрашающим, неестественно ласковым тоном, — Ты хочешь встать? — Х-хочу… Вылечи м-меня, доктр, — изнемогая кряхтит умоляющий голос. — Твой персональный лекарь на ночь, Игорь, — поправляет строителя Иннокентий, а затем, выждав паузу, наконец, медленно принимает его до конца. — М-х… Ц-циклопч… Я уже… Ты м-меня убить хочешь… Игорь сипло выдыхает с глухим рыком, шипит, но в глазах-огнях читается как их владельцу на самом деле нравится во рту своего друга — только ему принадлежащего этой ночью давнего, школьного друга, как приятно сейчас взаимно принадлежать этому другу, пока тот жадно вбирает в себя каждый его сантиметр, пока наслаждается им и от этого наслаждения жарко выдыхает через нос. — Игорюш, ты такой хороший, лучше, чем са… — Ах! Кеш, пожалуйста… Инженер вновь коварно облизывается. — Потерпи. Сейчас всё закончу. Плотно сжатые губы в последние несколько раз скользят по длине и на затылок падает стальная хватка, после — резкий толчок внутрь. Пока стенки горла приятно горячит, боковое зрение выхватывает дёрнувшуюся ногу рабочего, который тут же, опомнившись, убирает свою кисть и освобождает партнёра от себя, продолжая пребывать в лёгких судорогах. — П-прости… — С-сработало, — откашливаясь, воодушевлённо произносит Кеша, игнорируя извинения. Он поглаживает бедро прибамбахнутого своего, по крайней мере этой ночью точно своего, хотя кто тут прибамбахнутый после такого? Затем слегка похлопывает, зная, что теперь все прикосновения точно чувствуются каждым нервным окончанием. Игорь не думает про завтра. Даже если в НИИ они снова станут просто давними знакомыми, даже если он ничего не вспомнит. Ему важно только здесь и сейчас. — Вот это денё-ок… Вот это я молодец — человечка на ноги поставил. Ну ты, конечно, бешеный, Игорь. Ты бы глаза свои видел! — В-водолаз, ты… — Нет-нет, молчи. Тебе нельзя много говорить, — инженер берёт салфетку и аккуратно стирает с чужого живота всё, что не успел принять в себя, — Это мы уберём, чтобы завтра лишних всяких вопросов… Чтобы их, ну, не было. От так! — спущенное несколькими минутами ранее бельё, аккуратно натягивается обратно, — Ну, теперь точно всё! Спи. А мне, там, в ванную надо, да… Пойду я, спокойной ночки. Он подкладывает подушку под чужую голову и накрывает одеялом Игоря, который в этот момент уже дрыхнет богатырским сном и ни слова из его речи не слышит, как и звуки шагов в сторону ванной комнаты.

***

Наутро Катамаранов сам встаёт с постели и идёт на кухню. Иннокентий сидит и скромно жуёт любимое овсяное печенье, запивая молоком. — Доброе утро, Игорь! Вижу, что тебе у-уже лучше. Я же говорил, что поможет… Ну — сыворотка, что сработает. — Ага, сработала. Я ни черта не помню, когда она начала работать, но оч хорошо спалось сёдня. Я б даж сказал, было слишком хорошо. Собеседник чуть поперхнулся пряником. — Это о… Отлично! Рад, что моя разработка подарила тебе такой крепкий, ну, сон. — Да. Кстать, забудь чё я сказал насчёт нее. Чудодейственна у тя жижа, Водолаз. — Д-да у тебя тоже… — А? — Я тоже, говорю, так думаю, Игорь — чудодейственная…