Возможность

– Ну, давай, фашистка, рассказывай! – прикрыв двери своей комнаты, поговорил Саша и кивнул на стул, рядом с рабочим столом, – Садись. – Да чё, собственно, рассказывать, – Женя, усаживается на стул и поворачивается к Александру, которой успел притащить другой с кухне и усеться напротив, облакачиваясь руками на спинку. – Вот мы, когда с тобой шли по тому переулку, который не обновлялся со времен Сталина(загнула, Жень, загнула), там мимо нас компашка проходила, помнишь? – Ну? – кивает Саша. – И из этой шайки-лейки я узнала своего... Знакомого, с которым связаны не очень приятные воспоминания. – Это тот кудрявый чмошник? – удостоверился Белов, получив кивок, проговорил, подавляя в себе злобу, – А я-то думал, что он на тебя так глазеет! Он тебе что-то сделал? – Просто неприятные были с ним взаимоотношения, – проговорила Пушкина. – я потратила на него много нервов, уже давно осознав, что мне такое нафиг не нужно, избавилась от него при первой же возможности. – Он тебя как-то унижал, оскорблял? – Нет, у него удобная среда обитания или же зона комфорта "нытьё", – поясняет Евгения, – он мог обвинить меня в своих неудачах, накричать из-за плохого настроения и в таком роде. Часто жаловался на проблемы а когда я как-то способствовала их решению, он начинал истерить уже из-за того, что его никто не жалеет и не помогает ему. – Псих, – кратко изрекает Саша, но Женя воспринимает это по своему. – Да, были у него какие-то психологические отклонения, его даже в армию не взяли по этому поводу. – Как его зовут? Сколько лет? – Антон Игнатьевич Никифиров. Двадцать один год. – Вы с ним встречались? – в лоб задаёт вопрос Александр. – Не уверена, что это можно так назвать. – спустя полминуты отвечает Женя, опустив глаза. – В смысле? – Ну, по началу он мне нравился, показывал себя с хорошей стороны, порядочный молодой человек в общем. А потом он предложил мне "встречаться" — Женя устало вздохнула и перевела взгляд на Сашу, показывая кавычки на последнем слове. – но никаких отношений не было. Он не проявлял ничего такого, что проявляли к моим знакомым...их парни? Честно, я не знаю, ниче такого, поэтому не суть. Как я и говорила, он просто использовал меня, чтобы срывать свои эмоции. – Подонок ещё тот, конечно... – Теперь ты, – изрекает Евгения. – Что?– удивляется Саша. – Ты тогда, две недели назад, обещал рассказать, что послужило причиной твоих драк. – пояснила Пушкина. – Я рассказала своё, теперь ты. – Хитрая же ты, колючка, – вздыхает Белов и начинает.

***

–...а потом Космос мне выдаёт, так и так. Я ему с тылу, с жару, без размаха, как в рожу двину. Знал же, что ему Елисеева никогда не нравилась, думаю, наговаривает. Потом, пошёл к Пчёле, он мне всё и рассказал, где она, чего она, с кем она. Вот, как раз в Люберцах её встретил, сначала не узнал даже. Размалеванная вся, в яркой одежде и юбка едва зад прикрывает... Крикнул её, подозвал, думал, что она мне что-то другое скажет. Маникенщица и манекенщица! Знаю, любит Кос загибать! Если маникенщица – сразу шлюха! Так вот, подходит ко мне, я у неё спрашиваю, мол, значит правда, что про тебя говорят? А она стоит улыбается, даже не смутились и не постыдилась нисколько, отвечает, что два года это слишком много, чувства прошли... С ней ещё подружка была, она подозвала каких-то упырей, они пришли в тот момент, когда мы уже ссорится начали. Завязалась драка, они толпой не меня, но ребята прям чуяли, приехали вовремя. Кос тт-шником им пригрозил, сразу отступили... Ну, а дальше, ты знаешь... В комнате повисла тишина. Белов отвернулся от Жени, которой повествовал всю историю с десяти минут, ждал реакции. Но старая рана неприятно засаднила, какое-то грустное осознание приходило, что в романтическом плане ему не везло. Если с Королёвой всё было сразу понятно, когда он предлагал ей встречаться – всё знал, но всё равно зачем-то пошёл по тем же граблям, что и другие до него, то с Елисеевой весьма муторно. Алиби у неё имелось, да только аргументриовать с доказательствами она его не могла. Да и какое у Лены было алиби? Слишком долго? Хреновое такое оправдание... – Саш... А вот тогда, когда вы с ней были вместе... Ещё в школе, она была такой? – разрезав тишину своим робким от волнения голосом, спросила Пушкина, но тут продолжила, понимая, что составила вопрос некорректно, – В смысле, что любила посещать тусовки, там... В характере что-то проскальзывало? – Нет, она была совсем другая. Отличница, вся такая прилежная и вежливая. В комсомоле даже была. – ответил Саша, поворачиваясь обратно к собеседнице. – Что ж с ней случилось тогда? – Евгения подняла голову, показывая свои удивлённый очи. – Не знаю, – быстро дёрнул плечами Белов. – провожала меня, плакала и на кольцо поглядывала, я её тогда замуж позвал, наверное, что-то случилось после уезда. Последние полгода перестала писать, тогда, похоже. Женю, как током шандарахнуло от слов – «я её тогда замуж позвал...». Слева, в груди неприятно закололо. Пушкина от прилива негативных чувств, сцепила руки в замок, начиная их чуть ли не выворачивать. Слова, что хотели вылететь из уст, прикусила на кончике языка. Не имеет права на глупую ревность злость. – Во всяком случае, ты... Не виноват. – унимая в себе злость, начала Женя. – Ты не знал об этом, хотя, она могла спросить у тебя, что и как ей делать, ты бы написал Косу или Вите с Валерой, они бы ей точно помогли, по простой причине, что ты их друг. – она вздохнула и тихо сказала, – Выход есть всегда, просто нам удобен тот, который не требует много сил. Белов лишь промолчал на это и встав со стула, лёг на кровать. Повернула голову к Пушкиной, что сидела неподвижно что-то обдумывая, он произнёс: – Жень, – девушка в мгновение ока повернула к нему голову. – ты сейчас руки себе вывернешь. Прекрати. Евгения опускает взгляд к своим кистям, чувствуя саднящую боль, резко рассоединяет руки, потряхивая, чтобы скорее избавиться от неприятных ощущений. – Садись сюда, а то стул вообще неудобный какой-то. В этой просьбе не было ничего плохого или пошлого, у обоих людей даже мысль об этом не проскочила в голове, поэтому Пушкина немедля села на середину кровати. – Чем завтра планируешь заниматься? – спрашивает Саша. – На работу надо идти, – отвечает Женя, вспоминая Алексея Сергеевича*. – а то останусь, как клоун без гроша! – О, ты работаешь? – Да. А кофейне, через сквер. – А до скольки? – интересуется Белов. – До семи, а что? – Может тогда, после, в кино, на вечерний сеанс сходим? – предлагает Александр. – Давай! –отзывается спустя секунды раздумий Евгения. Саша улыбается во всё лицо, такой улыбкой, что свойственна только ему. Женя отвечает тем же. Белов чуть привстаёт и ненавязчиво тянет Пушкину за плечо, укладывая рядом. Женя тянет к его ладони свою и пальцы мгновенно переплетаются. – Ты, кстати, когда поступать будешь? – интересуется девушка. – Сентябрь ж на дворе. – А мне в октябре! – хвастает Александр. – Повезло, – поджимает губы Пушкина. – Эй, зависть – плохое чувство! – смеётся Саша. – Я тебе сочувствую вообще-то! Позже начнёшь – позже закончишь! – Какая ты злая, Женя! – иронизирует Белов, выпучив глаза. – Я злая? Ты же сам говорил, что я добрая! Саша!

***

Татьяна Николаевна Белова уже с пяти минут слышала смех, доносящийся с комнаты сына. Не то, чтобы её это раздражало, наоборот, её это радовало. Звонкий, в какой-то степени мелодичный, заливистый смех рассекал просторы квартиры. Белова тихонько сидела на излюбленном кресле в гостиной, улыбаясь и беззвучно посмеиваясь от того, как менялись интонации и значения слов. Поистине ребячество, но Татьяна Николаевна находила в этом что-то уютное и родное. Женя, при их первой встречи, показалась ей сначала довольно скованной девушкой, шугающейся всего. Но наблюдая за тем, как она вела себя с её сыном, поняла, что Пушкиной нужно время, как и всем, для расцветания. – Ох, НиколайИваныч, – вздыхает Белова, переводя взгляд на портрет мужа, улыбается, – думаю, это самый лучший вариант из возможных! Тьфу-тьфу, чтоб не сглазить! – стучит по дереву Татьяна, неуверенно произнося, – Ты-ы...только дай мне знать...если тоже так думаешь, хорошо? – Мам! – неожиданно в коридоре слышится шёпот сына, от чего Татьяна Николаевна вздрагивает. – Ой, Сашенька, что случилось? – спрашивает обеспокоенно она. Белов жестом призывает к молчание и объясняет: – Женька уснула, вот и не знаю, что делать. Одеялом укрыл, да не упреет? Мать на мгновения замирает, и лишь через долю секунд к ней приходит озарение, приятно растекающиеся по телу. Вырос сын, а с ним и вкус изменились. К лучшему. – Сашка, замучил девчонку! – беззлобно упрекают сына мать, попутно отвечая на другой вопрос, – Ночью холодно будет, так что, думаю, одеяло потеплее нужно... Постой, а ты сам где ляжешь? – Там, на диване, разложу. – Может лучше в гостиной? – Не, а то Женька потеряется ещё, когда проснётся! – Обязательно устрой экскурсию потом! Она же ещё придёт к нам? – задаёт Татьяна вопрос, заранее зная ответ. – Конечно, ма! – после слов сына окончательно убеждается в своих мыслях на сей счёт.