Люди любят

***

Утром 31-го декабря Миша Климов, свет и надежда отечественного виджейства, проснулся в охуительном настроении. Такого настроения у него, пожалуй, не было весь декабрь. Потому что, как оно бывает: год заканчивается и совесть начинает поджимать, давить. Надо было и женщину найти в этом году, — пора бы уже, — может, даже жениться. Детей там родить. Испанский выучить. Получить прибавку к зарплате. Перестать бухать так много, и материться не через каждое слово, а хотя бы через каждые три. И вот бегал Миша подавленный все тридцать дней, с горящей задницей и дэдлайнами, а совесть, как последняя сука, никак не унималась. И то ей нужно было, и это. И жизнь-то свою Чак просирает, и четвертый десяток гораздо ближе, чем второй. И даже татуировок в уходящем году он хотел набить пять, а получилось только три. Что уж говорить, проебался по всем пунктам. Но сегодня утром весь этот вес сдвинулся с его плеч. Последний день в году, так что от него не зависело, буквально, нихрена. И разве это не самое прекрасное чувство в мире? Пусть и надо было через всю предпраздничную Москву, по забитому вонючему метро тащиться на работу, лицезреть круглый ебальник Хоббита в Новый Год и следить за эфиром, все это мелочи. Да, они вытянули короткую спичку на собрании на прошлой неделе, — кто вообще, блять, придумал тянуть жребий? — и еще вчера Мише казалось, что торчать на студии в новогоднюю ночь это самая подлая подлянка. Но Серега тоже будет страдать, возможно даже больше, чем Чак. И, — может быть, слегка, — Миша был садистом, потому что гипотетические страдания коллеги отдавались теплом в груди. Чем-то таким родным и постоянным, как запах маминого пирога с капустой, который Чак не мог есть, но вынужден был пялиться на него каждые выходные все детство и подростковый возраст. Еще больше его в хорошем настроении поддерживало внезапное осознание, открывшееся ему где-то между Новокузнецкой и Театральной, когда в вагон влетел паренек с огромным букетом красных роз и такими же красными с мороза щеками. Чак никого и никогда в своей жизни не любил. В любой другой день, возможно, эта мысль напугала бы его до усрачки. Но сегодня, в канун Нового Года, это оказалось самым простым и честным ответом на все вопросы. Почему не женился до сих пор? Так и не любил вроде никого настолько сильно. И детей по той же причине не штамповал. И даже испанский Чак хотел выучить, чтобы когда-нибудь выебать Наталью Орейро. А это точно не по большой любви. Он словно носил липкую маску всю жизнь, лицедействовал и громко смеялся. Так же громко трахался и широкими жестами приглашал в свою жизнь и постель левых людей. Но теперь-то, когда Миша знает правду, притворству конец. Вывалившись на морозный и свежий Тверской бульвар, он втянул это ощущение полной свободы до самого дна легких, прикурил и сладко затянулся. Он никого не любит. Ха! Ну разве не замечательно? Хоббит, однако, его радости не разделил. Мало того, мудила черноволосый был откровенно недоволен тем, что Чак опоздал, сиял тут своей лыбой во все тридцать два, а еще полез ледяными пальцами Сереже под футболку, чтобы хлопнуть по пузу. — Ты нанюханный, что ли? — спросил Кормилицын недовольно, одергивая ткань с принтом Fall Out Boy, — Чего радостный-то, Чак? Миша хотел было рассказать ему про свое замечательное открытие, такое прекрасное и освобождающее, но осекся на полуслове. Че этому придурку доказывать, только решит, что он действительно нанюханный. В сгущающихся сумерках студии царила атмосфера заброшенного беспорядка, который оставила «утренняя смена». На диванчике у главного входа кто-то украсил надувную секс-куклу шапочкой Санты и мишурой, а сверху навесил табличку, с очень знакомым женским почерком, «Лучше ебите друг друга. P.S. Мы выпили все ваше шампанское». — Юкля, блять, — вздохнул Чак, не зная даже, из-за чего он больше расстроен: из-за того, что их с Хоббитом снова пидорами обозвали, или из-за трех навсегда потерянных бутылок игристого, которые он заныкал за холодильником на кухне. — Да похуям, я с собой принес, — приободрил его Сережа, натренированным жестом фокусника доставая из пакета бутылку и контейнер, — И оливье еще. — А женщин у тебя там, настоящих, в пакетике не завалялось? — с наигранной надеждой спросил Миша, просто чтобы спросить. Он же никого не любил, что ему те женщины. И, прежде чем Хоббит отпустит какую-нибудь до ужаса гейскую шутку, быстро продолжил, — Ну прям все традиционные пережитки советского прошлого. Может, еще и Иронию Судьбы глянем? — Я так и собирался, — ровно ответил Кормилицын, да так спокойно, что Миша тут же понял. Не шутит. — Серьезно? Это же хуета! — А ты видел эту хуету хотя бы раз от начала до конца, мудила челкастый? — Ну, — Чак бахнулся рядом с их секс-Сантой и приобнял ее за скрипящие плечи, — Нет, конечно. Но сюжет же каждый школьник знает. Был дядька, напился и улетел в Ленинград. Там нашел бабу. Конец. Сережа промолчал, вертя в руках бутылку шампанского. — Чего ты? — спросил Климов, — Разве там не так было? — Так. Только не совсем так. Чак фыркнул. — Ну так просвети меня, о, знаток советского кино! Кормилицын глянул на него из-под черной челки серьезно, словно проверяя, готов ли Миша к этой ужасно секретной информации. А секретной она была потому, что ни один их ровесник, блин, не видел Иронию Судьбы от начала и до конца. Кроме Сереги, конечно. Наверняка, с мамой и бабушкой смотрел каждый Новый Год и плакал под песни Пугачевой. — Это фильм про двух одиноких мудаков, которые никого не любят. Миша от неожиданности только глазами хлопнул. — И они настолько никого не любят и настолько мудаки, что цепляются друг за друга и готовы наплевать на всех остальных, раз уж вынуждены встречать Новый Год под одной крышей. На все свои планы, на невест и женихов. Родителей и друзей. Оливье будешь? Сережа присел по другую сторону от секс-Санты, подтянул к себе контейнер и открыл его с громким щелчком. Запахло зеленым горошком и майонезом. А Чак так и остался сидеть, глядя перед собой. Мда-а-а. — Чак? Чего скис? — Да ну тебя нахуй, мудила жирный. Все настроение испортил, — Миша скинул куклу с дивана и придвинулся к Хоббиту под бок, притираясь всем телом, от плеч до коленей. Вытянул вилку из несопротивляющихся пальцев, отобрал контейнер и буркнул, — Врубай свое кинцо. Но я буду жаловаться каждые десять минут, понял? В итоге пара бокалов шампанского и две трети Сережиного оливье стоили того, что он молча посмотрел фильм от первой и до последней сцены. Но только из-за оливье. Точно не из-за того, что в какой-то момент ладонь Хоббита легла на его колено, да так там и осталась. Чак никого и никогда не любил. Ага. Разве не замечательно?

***