Санаторий Солнечный Рог

      Эта история произошла в наши с вами времена, на заре двадцать первого века, в немецкой глубинке. Волей судьбы я веду свой рассказ на русском и потому не стану утруждать вас чуждыми слуху названиями городишек и деревень, которые по местному обычаю вместо «Энска» прозвучали бы как «Э́ннинген», «Э́нсхайм» или вовсе какой-нибудь Энненбро́нн; на забавные же прозвища героев, напротив, нарочно обращу ваше внимание. Происходящее, хоть и было вымышлено мною на досуге, все же косвенно основано на вполне реальных событиях и людях, порою близко со мною знакомых; так уж устроено человеческое воображение, способное выстроить самые фантасмагорические картины — но лишь из лоскутов собственной памяти. Подобно тому, как слепой от рождения неспособен описать цвет, а глухой — звук, так и разум наш — сознательно ли, случайно — орудует лишь образами, прошедшими перед его органами чувств. Потому не тревожьтесь, милые читающие, если в узоре причудливого калейдоскопа вдруг узрите то привычные глазу черты, то имя, довольно распостраненное в этих краях, а то и будто бы себя самое. Описанное мною если и происходило, то не там или не с теми. В том и прелесть художественного романа: в нем переживание личное сплетено с универсальным настолько тесно, что порой и не разберешься, где кончается герой и начинается автор или читатель; где смешались воедино страны и наречия, терпеливая бумага с непрестанно мелькающим экраном, классическая подача — со своенравным духом новейшего времени. Двойственность эта свойственна как моим героиням, такова и мне самой, авторке сей книги: будучи женщиной в данною мне Богом мере, я, вопреки устоям языка, всегда полагаю своим правом именоваться в женском роде, и той же привилегией без капли стеснения наделяю прекрасных девушек и женщин на страницах этого романа… Впрочем, с первой из них вы сейчас и познакомитесь.       Итак, вечером погожего апрельского дня София Аманда Вегнер вернулась со смены в отведенную ей комнатушку медсестринского общежития. Бросив в угол рюкзак, она стянула с себя белую форменную блузу и в раздумии присела на угол кровати. Вот уже три года как училась она в опостылевшем ей до самых печенок заведении — Доме Инвалидов упомянутой выше монастырской деревушки Энненбро́нн, — и больше полугода работала там же, в позабытой миром глуши. За это время привычки ее все до одной приняли постоянный характер, как у кружащей по слишком тесной клетке пантеры. Машинально ложилась она в постель и вставала, машинально готовила безвкусную, но здоровую пищу, колесила по окрестному лесу на ржавеньком велосипеде, машинально же шла на работу и с нее. Все, из чего составлялись ее монотонные дни, творилось как бы без участия Софии, бездумно, как заведенный ею когда-то давно часовой механизм. Она знала заранее каждый шаг и даже звук этого шага; знала за собой и свойство, придя с работы, замирать нагишом посреди комнаты — то присев, как теперь, а то и попросту привалившись плечом к оштукатуренной стене каморки, но в неизменно подавленном расположении духа. И если зимой стужа быстро пробирала незащищенное тело и тем вынуждала Софию двигаться дальше, то мягкая прохлада весны оставляла все действия на ее усмотрение. Посидев еще немного на краю кровати, София шлепнулась на спину, так и не оторвав от пола подошвы сапог. Из заднего кармана рабочих джинс выскользнул, намереваясь упасть на пол, гладкий прямоугольник телефона: девушка не глядя поймала его, словно то были не двести грамм электроники в расписанной алыми граффити обложке, но живая часть ее самой. Было поздно, между десятью и одиннадцатью часами, и через открытое окно в комнату вместе с вечерней прохладой полей проникали такие яркие вдали от города звезды. Открыв пустую страницу текстового редактора, София с минуту смотрела в тоскливом замешательстве то на нее, то снова в окно, лишь иногда касаясь экрана пальцем, дабы не позволить ему погаснуть. Чувства, теснившиеся в ее душе, просили выражения словами куда более вульгарными, чем хотелось бы, недостойными быть увековеченными в прозе. Потому, сменив приложение, девушка с тем большим удовольствием узрела зеленый кружок рядом с именем самой доверенной своей подруги. Пальцы быстро, почти не отрываясь от экрана, набрали жалостливый и полностью нецензурный в своей безмолвности крик, сопровождаемый к тому же буквами «kmp»: пожеланием себе милосердной смерти от рук собеседницы, полушутливым, но в последнее время неприятно частым в устах молодой медсестры.       Телефон молчал; свет его надтреснутого экрана полукругом выхватывал из наступившей темноты профиль девушки — черты не клишированно арийские, но благородные, какие нередко встречались у немок из южных земель, и чаще даже у представительниц ее сословия, поистине гренадерского роста и силы девиц. Этот упрямый с горбинкой нос не морщился от самых непотребных запахов больницы, темные глаза бесстрашно смотрели на старые швы и на свежую кровь; каштановая грива, на работе туго скрученная на затылке, крупными кудрями ниспадала на широкие плечи, выдававшие недюжинную, нерастраченную еще по молодости, но так необходимую в работе медсестры силу. День ото дня крепкие руки, сейчас бережно державшие телефон, неустанно ворочали самых тяжелых больных; изогнутые купидоновым луком губы произносили скупые слова либо по делу, либо поддержки, какая бы тьма не царила на душе. Порой казалось, будто Бог и выдумал ее исключительно для служения чужой немощи… Да только София не верила в высшие силы и после смены неизменно возвращалась в свою каморку под самой крышей корпуса совершенно разбитая, не понимая ни что на нее нашло, ни какие домашние средства способны побороть это недомогание. Вот и теперь усталость навалилась на нее пыльным одеялом: не та приятная, что тяжелит опьяненное кислородом тело после долгой вылазки на природу, а муторная, скорее подобная обмороку. Руки с телефоном дрогнули, почти выронили его на лицо лежащей, неловко мазнули большими пальцами по экрану. София с трудом очнулась и сперва поморщилась, машинально стирая написанную ненароком ахинею, затем и слегка улыбнулась. С экрана на нее смотрели две синие галочки — ваше сообщение прочитано! — и лаконичное восклицание: — Проклятие! Что, снова?       София тепло улыбнулась жуткой роже, что вместо портрета красовалась рядом с именем отвечавшей. Она давно привыкла и к затейливо-искаженному переводу поисковой машины, который с годами становился только лучше стараниями таких же, как ее подруга, программисток; и к искреннему русскому мату, чьих красок не умел передать электронный переводчик, но который уже распознавала по виду чуждых букв сама София; и к леденящим кровь маскам то зверей, то духов и неведомых науке чудищ, которые с таким увлечением на досуге мастерила ее тезка «Были́нка» — тоже София, но не Вегнер, а Были́на. — Да, снова, — отвечала она. — Чувствую себя совершенно выжатой. — # Вег, живи!       Это краткое восклицание не впервой ободряло Софию среди невзгод истинных и надуманных. Она прикосновением одного лишь пальца к синему знаку решеточки могла бы найти каждый раз, когда подруга повторяла эти простые слова, вновь ощутить всю глубину нехитрой, но непрестанной заботы. Вег и Быль, так они звали друг дружку: в совпадающих именах таился некий сюрреализм, ожившее в зеркалах отражение Кровавой Мэри, тянущее костлявые руки к отважным гадательницам; и, смущенные странной близостью их имен, обе Софии сторонились подобного обращения и приветствовали принятые во всемирной сети прозвища. «Вег, живи!» — Стараюсь, — грубовато отвечала медсестра. Подушечки пальцев с округлыми, по больничному уставу коротко остриженными ногтями рассыпали по полупустой каморке тихую барабанную дробь, характерную для привыкших печатать украдкой, поспешно и помногу. — Вымоталась ужасно. Видно, физическую форму на Рождество растеряла, да так и не смогла вернуть: уж и Пасха на носу, а я все с ног валюсь. Экая досада! Работа толком не продвигается, но и права на отдых я за собой совершенно не ощущаю; казалось, могла хотя бы строчку-другую добавить в рассказ, который тебе с полгода как обещаюсь написать, но нет! — Все настолько плохо? — Да. Все тело будто совсем не свое. Нынче на кухне два раза чуть не порезалась — помнишь поварской нож? Я-то думала, что наконец укротила его! И раз почти пролила на себя кипяток из чайника, слава вселенной, что только почти. На прогулке чуть не сбила другого велосипедиста: откуда только взялся в нашей глуши, да на складном велосипеде, городском! И летела бы я через руль, не спаси меня сноровка. Эх! Нету мне больше ни в чем удачи, Быль, нету того чистого счастья, что ощущала я не далее как на выходных — все с какой-то горечью… Хотя ясно, какой. Как я на стены не лезь, как ни донимай тебя своими случайными идеями, все равно не будет мне жизни на этом свете, пока не выберусь из этой глуши. И ведь я же сама, своими бездарными руками себя закопала здесь!       Былинка слушала терпеливо, только изредка перемежая реплики подруги сочувствующими гримасами да междометиями. Со злоключениями Софии она за прошедшие годы познакомилась из первых рук и во всевозможных подробностях, от которых ей не подурнело лишь потому, что она и сама приходилась родней медикам. Она вполне представляла себе тяготы работы с инвалидами; нередко слышала в телефонной трубке монотонные выкрики живущего на этаж ниже Софии душевнобольного, настолько пронзительные, что достигали слуха даже через толстые монастырские стены — и, по воле случая, через тысячи километров, отделявшие неизвестного парня от далекого Петербурга. Знала Былинка и то, что ее подруга неделями не видела психически здоровых людей, кроме вусмерть надоевших ей коллег; и что хотя рыба в ордене Святого Франциска потихоньку гнила с головы, практикантов они брали себе под стать: исключительно бесталанных, к великому неудовольствию Софии. Впрочем, себя медсестра считала самым безнадежным чурбаком из когда-либо порожденных этим учреждением. И пускай она неустанно рассылала свои досье по больницам, не оставляя призрачную надежду выбраться из этой провинции, но всякий раз, не найдя в почте ничего, кроме назойливой рекламы, повторяла на все лады: мол, обречена, заковала, похоронила себя, дубина такая!       Прикидывая в уме, что спрос на средний медицинский персонал в Германии весьма высок, с получения Софией диплома прошло уже три четверти года, а ответные письма все не приходили, Былинка мысленно соглашалась: вероятность успеха и правда ничтожно мала; и все же pro forma спросила: — Что слышится из клиник?       Глухое молчание Софии значило, что сейчас она в тысячный раз открывает почту, где подруг ожидало неминуемое разочарование. Затем на экране снова появились три танцующие точечки: «София печатает»…       Телефон Былинки изверг в полутьму ее комнаты все такой же немой, но истошный и совершенно нечленораздельный вопль, будто собеседница по ту сторону стекла беспорядочно барабанила по всем буквам и умлаутам немецкого алфавита. (На деле же сей называемый англичанами keyboard slam'ом крик души на любой клавиатуре, кроме компьютерной, требовал некоторой привычки и координации.) — Да? — невозмутимо переспросила она. — Ьы не поверишб, — отвечала София, от невероятного душевного волнения то и дело промахиваясь мимо клавиш. — Письмо, письмо, ПИСЬМО! — Письмо! Что говорят? — в изумлении воскликнула Былинка, упустив от спешки, что переводчик изменил ее вопрос на сардоническое «Что Вы говорите?» Впрочем, её подругу в это мгновение меньше всего волновали случайные оговорки. — «Солнечный Рог» ответил. Говорят, что возьмут первую, кто отзовется! Цитирую, «>хоть завтра же», конец цитаты, — София резко стукнула по кнопке отправления. — Кажется, они совсем меня не знают. Конечно, они же совсем меня не знают! — Завтра утром Вы уже стоите с Вашими чемоданами перед их дверью дома. — Определенно, — губы Софии украсила странная, пожалуй, даже хищная улыбка. Подумав, она добавила к сообщению такую же торжествующе скалящуюся рожу. — Только без чемоданов. Смотри и удивляйся!       В окно комнатушки холодным, любопытным глазом заглядывала вышедшая вослед за звездами луна; внизу пели среди некошенной еще травы цикады и молчал в ожидании хозяйки ржавый и трескучий, точно цикада, шоссейный велосипед. София не глядя бросала в объемистый туристический рюкзак немногочисленные пожитки: от многих вещей она давно избавилась, как от ненужного балласта, какими-то без капли сожаления готова была пожертвовать и бежать, словно птица, которой шальная кошка выдрала половину хвоста. Несколько часов на сборы, до ближайшего вокзала — час на велосипеде по тряской, освещенной только неверной луной да небольшим фонариком проселочной дороге. Дальше — первым же утренним поездом в единственный поблизости крупный город, столицу региона, и оттуда на перекладных… К первой смене София, разумеется, не успевала, но торопилась, как целая пожарная бригада. «Держи мое пиво, подруга,» — думала она, яростно трамбуя в рюкзак запасные футболки, — «смотри, как я могу! И не такие трюки выкидывали!» — Я буду лишь спать, — флегматично сказала ей в карман Былинка.       Но София чересчур торопилась и потому не заметила ни слов подруги, ни что, пребывая в крайнем волнении, собрала вещи куда быстрее задуманного. Часы на телефоне показывали три часа ночи — библейское число совершенства, но притом то самое жалкое время, когда тело более всего мерзнет и желает забыться сном, — когда храбрая медсестра застегнула на груди шинель и лямки рюкзака, перекинула через седло обутую в высокий сапог ногу и, провожаемая только цикадами да шепотом собственных колес, покинула мирно спящий монастырь Энненбронн.