Санаторий Солнечный Рог

      Приходилось ли вам, дорогие читающие, хоть раз побывать на вокзале? Тогда вы, верно, знакомы с тем чувством, которое вызывает он в любой душе, но особо — молодой и смятенной. Странное место — вокзал, скажу я вам по секрету, не совсем обыденное, в чем-то даже мистическое: выраженные в потемневшем камне конец и начало движения; как бы насос или сердце, перекачивающее по сосудам страны живые клетки общества — обутые в кеды, жующие мятную резинку, беззвучно болтающие по телефону кровяные тельца. Однако даже сердце ночью нуждается в отдыхе и потому менее усердно доставляет кровь спящим конечностям; так и маленький городок на краю географии мирно спал, и спал облицованный изъеденным известняком вокзал, на который в четыре с небольшим часа ночи ступила, затормозив у самого перрона, наша героиня.       В любой другой день София ни за что не позволила бы себе прокатиться на велосипеде даже по совсем безлюдному вокзалу, потому что была чисто по-немецки порядочна и, пожалуй, даже немного старомодна во всем, что касалось дисциплины. Собственная совесть не дала бы честной девушке проехать мимо запрещающей таблички. Но сегодня все было иначе; сегодня не спавший ни часу мозг охватила какая-то бесшабашная горячка, в которой София, остановись она на мгновение, узнала бы порожденную ее же соотечественниками в эпоху романтизма Wanderlust. Это желание вдруг отправиться в дальний поход и прежде заставляло медсестру выезжать из монастыря и бесцельно блуждать по засыпанным щебнем дорогам провинции. И, может, само мироздание сплетено со словами теснее, чем кажется на первый взгляд, но София носила дорогу в самом своем имени: «Вег» на немецком означало путь, а Вегнер, в некотором смысле — путника. Но чувства эти были так высоки, а девушка настолько взволнована, что совсем не умела выразить их, и только смотрела в холодное звездное небо, терзаясь неясной тоской.       «Летать,» — подумала она. Руки в перчатках удобно лежали на «пистолетах» шоссейного велосипеда, точно на штурвале самолета. «Летать хочу!»       Налетел ветер. София стояла, прижав к себе байк, за автоматом с газировкой; металлический ящик худо-бедно защищал ее от стихии, но вид запотевших бутылок навевал только большую стужу. Незадолго до рассвета наступает самый зябкий час: холод камня сочится через подошвы сапог, забирается промозглыми струйками тумана под шинель… Тонкое, рваное облако закрыло собою звезды; из него на спящий городок сыпалась игольчатая, мелкая морось. На балке прозрачного навеса, умостившись между нарочно выставленными там железными колючками, дремал облезлый серый голубь. Вокзальные часы гулко тикали в тишине. София смотрела в их светящийся лик и тихо улыбалась: в голове ее формировалась идея, ничего общего не имеющая ни с ее профессией, ни со всеми написанными и ненаписанными ранее рассказами. Не важно, что под открытым небом было слишком холодно, чтобы тут же снять перчатки и строчить, освещая ночь экраном неразлучного своего телефона; и что когда перед ней, шипя, остановился старенький поезд, на Софию вместе с теплом навалилась такая усталость, что та заснула, едва коснувшись сиденья. Идея была чересчур хороша, чтобы просто взять и забыться за час, отделявший девушку от столицы. Велосипед покачивался в ремнях, уткнувшись истертой шиной в поручень электрички; София спала, уронив растрепанную голову на стоящий на коленях высокий рюкзак, и на лице ее сияла безмятежная улыбка. «Летать.»       Всю дорогу девушка проспала при свете ламп и вопреки ему, и проснулась только, когда восходящее солнце коснулось ее своими нежными лучами. Вовремя: за пыльным окошком перед ней, сверкая стеклами многоэтажек, расстилалась столица. Между нами скажу, что город этот был некрасив; Вторая Мировая война не пощадила его, и многочисленные раны хотя теперь и стали незаметны, но закрылись они новомодными, безликими коробками — бетонными муравейниками там, где когда-то стояло, к примеру, вычурное здание в стиле art nouveau. Да и лежала столица, вопреки стремлению европейских дворян поставить свои замки повыше да недоступнее, в самой низине, будто котлом окруженная приземистыми горками. Несущий Софию поезд уходил вниз, нырял в бетонные арки и тоннели; чем более приближался вокзал, тем больше на щербатых стенах становилось диковатых росписей-граффити, самобытными вензелями украшавших более или менее все вокзалы страны. Поезд тормозил и покачивался, лязгая металлическими сочленениями, со скрежетом остановился; где-то в тамбуре хлопнула забытая автоматикой дверь, и еще одна, и еще…       София философски пожала плечами, легко спустила на перрон свой неразлучный велосипед и завертела головой в поисках булочной. В столице она бывала крайне редко; со времени прошлого ее приезда с вокзалом сталось что-то непонятное: куда ни глянь, везде решетки да перегородки, затянутые брезентовыми транспарантами, за которыми в эти ранние часы уже слышались голоса и шум стройки. Все спутали, все перекроили! Теперь София смутно вспоминала, что вокруг вокзала была какая-то смута, шум и демонстрации — об этом она слышала из неумолкающего радио на работе, но политикой не интересовалась ни тогда, ни тем более теперь. — Ладно, без булок я обойдусь, — проворчала она, недовольно глядя на улыбающегося с плаката мультяшного крота, от лица которого немецкая железная дорога оповещала путешественников о ремонтах. — Но кофе-то где? Что за свинство?       Идея, пришедшая в голову Софии еще ночью, будто сама напоминала: не забудь, напиши! То летать ей, видите ли, захотелось, то крот ей перегородил дорогу… Прочитанная в детстве сказка Андерсена словно сама просилась ей под руки: перепиши да перепиши! Девушка тряхнула головой и снова принялась оглядываться. Пес с ним, с кофе, но где в этом беспорядке четырнадцатый перрон, ежели после седьмого снова крот?!       И тогда-то на пустом перроне появилась, волоча за собой тяжеленный чемодан, белобрысая веснушчатая девчушка лет семнадцати на вид. В облике ее, пожалуй, было ровно столько же необычного, сколько в любой жительнице большого города: длинные русые косы, куртка — как будто с чужого плеча, зеленая юбка до щиколоток со многочисленными кармашками, под которой виднелись тяжелые походные ботинки. Но что-то еще было в ней особенное, несвойственное державшей Софию три года кряду монастырской глуши — то ли, как целенаправленно она шагала по перрону, или заколотый в волосы странный, будто живой желтый цветок? София, видимо, задержала взгляд несколько дольше приличного, потому что та покраснела и принялась усиленно разглядывать свои ботинки. Впрочем, это стоило юной путешественнице не только душевного равновесия, но и физического: едва поравнявшись с Софией, она запнулась о собственные шнурки, и в следующее мгновение медсестра уже ловила и падающий чемодан, и его обладательницу. — Извините! — автоматически выдала она. — Ой, вы меня извините! — пискнула девочка. — Нет, это вы меня… — Что вы, не стоит! — Нет, вы же из-за меня споткнулись, — отчего-то настаивала София, — это я должна извиняться! — Разве?       Такой спектакль извинений вполне соответствовал немецкому обычаю и мог бы, кажется, продолжаться вечно, но девочка хитро улыбнулась и потянула свой чемоданище, который тут же снова опасно накренился. — Извиняю, — хихикнула она. — Простите, — спохватившись, крикнула ей вслед София, — а где тут четырнадцатый перрон?       Та, конечно, не услышала — а может, не захотела? Впрочем, до отправления было еще достаточно времени; пораздумав секунду, София решительно хмыкнула и, показавши кроту-железнодорожнику фигу, отправилась гулять по расчертившему вокзал лабиринту. И только через четверть часа, вынырнув из-за тысячного транспаранта точно на нужный перрон со стаканчиком заветного кофе в руке, она нежданно-негаданно снова встретилась со своей случайной знакомой! Девчушка стояла перед открытой дверью вагона и в замешательстве глядела то на свой чемодан, то на целые три ступеньки, ставшие для него почти непреодолимым препятствием. — Эй, — оценила ситуацию София. — Не можешь поднять? Девочка выразительно развела руками, мол, да как? — А я могу, — просто сказала София, закидывая стаканчик из-под кофе в мусорное ведро, а свою нехитрую поклажу в тамбур поезда.       Каждая медсестра в душе немного грузчик, говорила ее начальница, потирая многострадальную поясницу. Велосипед и рюкзак почти ничего не весили для тренированной медсестры; буквально минуту назад она бодро пробежала с ними два пролета лестницы, балансируя к тому же стаканчиком с кофе. Но чемодан, виденный ею доселе только на плоском и ровном асфальте перрона, на входе в поезд повел себя совершенно иначе, чем это представлялось Софии. Даны были проклятые три ступеньки и дверь, почему-то очень узкая, чемодан влезал туда только боком, а уж поднять его боком девушки даже вдвоём никак не могли. Серьёзно, как эта девчушка его собиралась везти? София недовольно фыркнула: корячимся, мол, точно каракатицы, проводников не видать, пассажиры все словно попрятались! — Пожалуйста, освободите дверное пространство, — прошипели динамики с потолка.       «Так-с! Поезду ехать пора,» — отчаянно подумала София, — «а мы тут застряли!» Печальные мысли вереницей пронеслись в ее голове: что хвасталась она зря, и что теперь — о, ужас! — из-за нее кто-то другой в этом поезде, возможно, будет опаздывать на следующую пересадку…       Но не успела она свыкнуться с этой унизительной мыслью, как в тамбуре за чемоданом появилась еще одна ухмыляющаяся физиономия. Обладатель физиономии окинул взглядом пыхтящих девчат, оценил ситуацию и принялся тянуть безразмерный чемодан, который — теперь уже тройными усилиями — всё-таки втолкнули в поезд. Доброволец по инерции чуть не упал, тут же снова выпрямился в полный рост и бросился поднимать уже лежащий там же софиин велосипед. София же тем временем торжественно водворила чемодан на предназначенное ему багажное место, совсем немножечко погнув решётки.       Вагон пустовал; места было предостаточно, и в любое другое время все расселись бы поврозь, да еще сумки бы свои на соседнее сиденье поставили, чтоб никто и не подумал подсаживаться! Тем не менее девушки, не сговариваясь, уселись за один столик. Их случайный помощник, юный джентльмен лет тринадцати, сверкнул щербатой улыбкой и тоже подсел рядом. Внимательный взгляд его синих глаз бегал без остановки, будто выхватывал из образа медсестры мельчайшие детали. София машинально поправила прическу и в свою очередь с интересом уставилась на посланных ей волею судьбы попутчиков: светлые, белокурые, — в отличии от самой Софии с её жёсткими каштановыми кудрями, — похожие, словно брат с сестрой. Длинноногий, как журавлик, мальчишка смотрел с затаенным озорством; из-под лёгкой джинсовой куртки выглядывала красная футболка с надписью «Волонтёр — чем я могу Вам помочь?» — наверное, с фестиваля, — а в одном ухе белой капелькой торчал наушник. Беспроводной, позавидовала было София. Попутчица же ткнула пальцем в майку парнишки: — Рим, одиннадцатый год? — удивилась она. — Давно же. Ты разве был там? — О! Нет, у старших выменял, — как само собой разумеющееся отвечал мальчик.       Следующие пара фраз прозвучали сущей галиматьей, нашпигованной к тому же любимыми всеми немцами аббревиатурами, из которых София выхватила только предположительное название летнего лагеря в Риме, какого-то Camporée. Поразительнее всего было, несомненно, что не видевшие друг дружку до сего дня попутчики говорили между собою, как давние знакомые. — Анди Вейланд, тринадцать лет, Эннинген-1, — мальчишка протянул руку, пыжась от собственной важности, — к вашим услугам! — Классно, я как раз к вам и еду, — радостно пожала предложенную руку девочка, — Эллен Санти, двадцать лет, «улица Фирнгабера».       Двадцать? София сама не заметила, как ее брови поехали вверх, а лоб забавно наморщился; это, конечно, заметил за нее хитрец Анди и повернулся, буравя ее любопытными глазами. — София Вегнер. Приятно познакомиться, — автоматически протянула руку София: пальцы у нового знакомца тоже были длинные и тонкие, ну точно журавлиная лапка! — Я тоже к вам, в Бад* Эннинген. Только почему «один»-то?       Не поняв из их разговора ровным счетом ничего, она зацепилась за последнюю фразу про «Эннинген-1». — Так это церковь, — пожал плечами паренек, — их у нас две на город. — Эннинген 1 и 2? — Неа. Эннинген-1 и «Маран-афа». — То-то вы спелись, — рассмеялась София. — Тайное братство иллюминатов? — Адвентистов**, — невозмутимо поправил Анди. — Почему же тайное! — воскликнула девочка. — Хочешь с нами пойти в субботу? — Нет уж, спасибо!       Неловкое чувство посетило душу Софии: с одной стороны, в ее сердце уже зарождалась симпатия к случайным попутчикам; с другой же порожденное непониманием и лишь наполовину шутливое опасение угодить в местечковую секту несколько сдерживали ее любопытство. — Я в Солнечный Рог еду собеседоваться, — зачем-то сказала она, будто чувствуя на себе обязанность немедленно оправдаться перед набожными попутчиками. — В клинике не то что по субботам, а в воскресенье запрягут, заработаешься! Вот, сегодня пробный день будет. — Ага! — весело кивнул Анди. — Добро пожаловать в Санаторий! У меня мама там работает. А ты, Эл?       Сказать «он обернулся» было бы неточным; парнишка все время вертелся, словно заводная игрушка. Его внимание словно не могло надолго оставаться прикованным к одному лишь объекту, глаза метали одинаково цепкие взгляды на лица девушек, проплывающие за окном пейзажи, покачивающийся на крюке шоссейный велосипед. София попыталась хотя бы примерно представить невообразимую траекторию мысли мальчика, но тут же была вынуждена отказаться от этой затеи: у нее сразу пошла кругом голова. — Я тоже в Санаторий, — кивнула Эллен и мгновенно исправилась, — почти! Ботанический сад. — А там тоже наши есть, — только что не подпрыгнул от радости мальчик. — Этьенди знаешь? А не знаешь, так я познакомлю! Он там почти всем заведует. — Я с ним уже полтора года как знакома, — невозмутимо возразила Эллен, — к нему и еду! То, что паренек ее постоянно перебивал, ей, кажется, совсем не мешало. — Это кто еще, — проворчала София. — О, я сейчас покажу! — обрадовалась Эллен и, выхватив из кармана юбки треснутый смартфон, принялась торопливо листать переписку: со своего места Софии было видно, что та состояла из одних только голосовых сообщений. Те немногие фото, что попадались, она решительно отвергла и наконец протянула Софии остановленное на середине видео. — «Этьенди», да? — проворчала медсестра. — Это что-то турецкое?       С экрана на нее смотрело лицо совершенно неопределимого возраста и национальности: смуглое, скуластое, с неровно выбритым подбородком. Почти-заведующему ботанического сада с одинаковым успехом могло быть и двадцать, и тридцать, и даже сорок лет: настолько сбивали с толку старомодные роговые очки и строгое, пожалуй, даже чуть недовольное выражение. Взгляд его почему-то сразу же не понравился Софии. «Едет наша Эллен ко взрослому мужику к черту на кулички,» — подумала она со скрытой неприязнью, в последний момент догадавшись, что разумнее промолчать. В конце концов, «девочке» уже двадцать, всего на год меньше, чем ей самой, да и София ей никто — так, случайная попутчица, и потому не вправе раздавать советы. — Да нет, он Эди на самом деле, просто прозвище смешное. Он там и правда главный. Я тоже на садовницу учиться буду, — сказала Эллен задумчиво и протянула руку за телефоном. — Мама меня все хотела в университет отправить, говорила, негоже после гимназии в ремесло идти, а папа сказал, мол, сердцу не прикажешь.       После этих ее слов София совсем не знала, что и сказать еще; потому, послушно вложив треснутый телефон в беленькую ручку его хозяйки, она достала собственный и углубилась в раздумия. Еще полминуты назад она думала невзначай дать Эллен свой номер, будто бы чтобы та прислала ей видео, на котором помимо странного садовника перед глазами зрительницы проходил и весь остальной Санаторий. Теперь же она легко нашла видео в интернете, но смотреть его не стала; придуманная ночью сказка не давала покоя, тихими, настойчивыми пальчиками стучалась в черепушку, выглядывала между строк реальности птичьими крыльями, насмешливым кротом… и нежными лепестками цветка в русой шевелюре девчушки. Забыв обо всем вокруг, София выбивала привычную чечетку на клавиатуре редактора. Не заметила она, ни когда прикорнула на своем сиденье, свернувшись кулечком, Эллен; ни как вертелся Анди, прищелкивая пальцами в такт неведомо какой музыке — на руках у него яркими полосами светились резиновые браслетики, — пока не перегнулся через подлокотник и не принялся нахально подглядывать, что же там пишут? — В некоем царстве, в тридевятом государстве, на краю большого города жила-была Ласточка, — прочитал он с выражением.       Эллен оживилась, будто вовсе не спала, захлопала длинными ресницами; София же смотрела на бесцеремонного мальчишку мрачно и недоверчиво, но телефон не подняла — напротив, положила на столик, на всеобщее обозрение. «Однажды наступила зима», — было написано там, — «и не могла больше ласточка оставаться в городе. Полетела она в теплые края, но настиг её сильный и страшный ливень; крылья ласточкины намокли, и упала она на лесную опушку, как раз на самом краю большого поля, и не шевелилась более. Сама размокшая земля обвалилась под Ласточкой и погребла ее! Так и лежала бы птица в сырой могилке…» -…не останься в лесу последний лучик летнего солнца, — неожиданно продолжила неоконченную фразу Эллен. — Девочка, рожденная цветком! — Откуда ты?.. — опешила София. — Дюймовочка! — выдал Анди, беспорядочно взмахнув длинными руками, и уставился на Софию в ожидании похвалы. — Да! Ой, подожди, — Эллен зашарила по карманам в поисках убранного незнамо куда телефона. — Как интересно! Ты пишешь? А где ты свои тексты выкладываешь? Если ты, конечно, вообще планируешь… — тут она совершенно сбилась и замолчала.       София раскрыла рот от удивления. В одну случайную встречу за день она еще могла поверить — вот Эллен и нашла себе единоверца, пусть и в лице чересчур вертлявого мальчишки, — но второе, куда более редкое на ее скромный взгляд совпадение? — Ты сказки пишешь? — сформулировала она со второй попытки. — Вроде того, — немедленно снова сконфузилась Эллен и замолчала, ощупывая трещинки экрана. Тишина на мгновение повисла, неловкая и шершавая, как мембрана музыкальной колонки; София смотрела на беспокойные пальцы попутчицы и никак не могла высказать вопрос, показавшийся ей вдруг бесконечно тупым и недостойным «нормального» человека: слишком табуированным оказалось вполне приличное в ее случае творчество. — Фанфикшен***! — драматично раскинул руки Анди, только и ждавший возможности снова вмешаться в разговор. — Она фанфики пишет, я прав или да? По каким произведениям, позвольте поинтересоваться? Шерлок Холмс? Фэнтези, сериалы? — Я как раз по детским сказкам пишу, — призналась красная как томат Эллен, смущенная никак не меньше Софии. — Ничего такого! Братья Гримм, Астрид Линдгрен, Андерсен как раз-таки. — Подожди-ка, — ахнула София, — а не ты ли рыцаря Като**** пожалела и десять глав про него накатала? — Ой, я! — засияла Эллен. — А я тебя случаем не читала? По сказкам ведь мало кто пишет. — Нет, я только в стол пишу, чукча читатель. Можно мне твой номер? — наконец осмелилась София. — Никогда фикрайтерок вживую не видела, и сразу тебя встретила, чудеса какие-то! У меня все твои работы до дыр зачитаны. Слушай, а может, лучше ты про Ласточку напишешь? — Не могу, — хитро улыбнулась Эллен, — Дюймовочку — пожалуйста, а Ласточку твою повторить не смогу. Знаешь, для скандинавов нужен этакий… мрачный пафос, наверное: будто бы сказку пишешь, но в этой сказке и радость, и боль. Хочешь, вместе напишем? — Смеешься?! — «Ласточка, милая Ласточка!» — подал голос Анди: девушки разве что не подскочили от неожиданности. — «Забери меня, Ласточка!» — Это же голос Эллен! Ты как это делаешь? — честно поразилась София. — А вот так, — ответил уже голосом самой Софии паренек. — Я же вас давно слушаю. Можно я с вами? Экой ты длинный, да голосистый, и майка твоя красно-белая что-то напоминает… — Конечно. Где такое видано, чтобы сказка Андерсена была без Аиста? — рассудительно пожала плечами София.       Пейзажи за стеклом менялись, становились все площе и суше, приобретая даже некоторое сходство со средиземноморскими: среди зеленеющих по весне полей вились покрытые белесым щебнем дорожки, выглядывали живописные, поросшие серебристым бурьяном и мелкими цветами пустыри. Времени до прибытия оставалось как раз достаточно, чтобы, обменявшись номерами со своими новыми соратниками, София наконец обратила внимание вперед — на ждущий ее в недалеком будущем лично, ныне же запечатленный умелыми руками незнакомого оператора на экране ее телефона Санаторий.