Технически невозможно

Загрей бредет, понуро загребая пылающими ступнями снег. Он добирается до старого домика матери - того, где не нашел ее в первый раз, но где она потом дождалась его, озадаченная заледенелыми отпечатками босых ног на крыльце. Здесь сохранились следы ее присутствия: зеленая лужайка перед входной дверью и несколько фруктовых деревьев, ветви которых клонятся к земле под тяжестью плодов. Загрей срывает один и долго вертит в руках, не решаясь попробовать. Когда он все же набирается смелости укусить глянцевый бок, незнакомый сладкий вкус вяжет на языке. Все время кажется, что дверь домика распахнется, и оттуда выйдет мама. Загрей грустно улыбается, кладет недоеденный плод в траву и двигается дальше. Если идти быстро, не так холодно. Знакомые места остаются позади, слева и справа вырастают заснеженные холмы, вдалеке виднеются скалы. Чуть поближе - темная стена леса. Мама рассказывала, что построила второй домик где-то там, на берегу озера. На солнце снег сияет нестерпимой белизной, приходится щуриться и прикрывать глаза ладонью. Вокруг слишком большое открытое пространство, над головой слишком огромное небо. Загрей чувствует себя ничтожно маленьким и уязвимым, пока прокладывает себе путь, увязая в снегу по колено. В лесу становится чуть легче. Тень и прикрытие разлапистых деревьев приободряют его, а еще становится теплее. Деметра, узнавшая, что с ее дочерью все в порядке, смилостивилась над смертными и даровала им долгожданную смену сезонов. Лишь стужа вокруг входа в Подземное царство осталась угрюмым предостережением, напоминанием о том, что Деметра ничего не забыла, но Загрей уже ушел достаточно далеко. Он натыкается на мелкий ручеек и долго спускается по течению, пока не выходит к небольшому озеру, отражающему светлое небо. На другом берегу ярким зеленым пятном выделяется сад. Пока он обходит озеро, опускаются сумерки. Его ступни пылают в полумраке, а это значит, что он заметен издалека. Разумеется, он способен себя защитить, но ему знакомы лишь опасности Подземного мира, а к чему готовиться здесь, он не знает и ощущает постоянное напряжение. Лес полон звуков: крики зверей, шорохи, далекое хлопанье крыльев. На поверхности тоже есть летучие мыши? Он видел летающих существ в небе, но они были слишком высоко, чтобы их рассмотреть. Если вокруг прошлого жилища Персефоны чувствовалось призрачное присутствие хозяйки, то здесь все дышит ей. Мягкая, не замерзшая земля, в которой разбиты аккуратные грядки и цветочные клумбы, увитая виноградной лозой изгородь, низкие заборчики, корзины с не тронутыми тленом зачарованными плодами. Столько труда было вложено во все это. Загрей толкает дверь дома и входит внутрь. Здесь всего одна комната со скудной обстановкой - наверное, Персефона предпочитала проводить время снаружи, ухаживая за растениями. У дальней стены под книжными полками стоит стопка пустых глиняных горшков, на полу перед узкой кроватью, рассчитанной на одного, расстелен плетеный коврик. В голову вдруг приходит, что он не так уж хорошо знает мать. Чем она занималась, пока жила здесь? Только садом? Работала ли она днями и ночами, чтобы не думать о прошлом? Чтобы не сойти с ума? Кровное родство не дает ему сведений о том, что скрашивало ей перерывы в повседневных хлопотах, как она справлялась с горем от того, что ее долгожданный сын родился мертвым, с тоской от того, что оставила позади всех, кого знала и любила, с одиночеством. Он собственными руками пресек возможность узнать ее лучше. Загрей растягивается на кровати, утопая в неожиданно мягком матрасе. За этот день он устал куда сильнее, чем ожидал, и с тревогой прислушивается к себе: вдруг Мгла лишь дала ему больше времени наверху, а не освободила от проклятия совсем? Но на близость смерти его состояние не похоже. Загрей достает цветок граната - зачарованный Персефоной, неувядающий, свежий, будто только что сорванный. Кладет рядом с собой на подушку. Рядом размещает печать мертвых - кусочек Дома, прихваченный с собой. Если воззвать к отцу, услышит ли он отсюда? И если даже услышит - благословит ли своевольного сына? Он не казался довольным тем, что Загрей ушел. Остается лишь надеяться, что через какое-то время он успокоится, остынет и поймет. Осознание того, что он сделал, вдруг наваливается на Загрея всей мощью. Он никогда не был так далеко от Дома. Теперь он сам по себе и не знает, что делать дальше - он не строил планов, чем конкретно займется. Наверное, надо пойти к смертным, иначе как они узнают о его существовании, чтобы начать ему молиться и просить благословения? Надо продолжить путь - рано или поздно он должен наткнуться на поселение или даже город. А может, ему встретится кто-то по дороге и можно будет спросить его. Загрей сворачивается клубком, с тоской вспоминая Дом и его обитателей. Как бы он хотел, чтобы уходить не пришлось. Чтобы можно было снова бродить по залам и болтать со всеми подряд, слушать песни Орфея, наблюдать, как отец, скучающе подперев голову рукой, отклоняет прошения, поданные трясущимися тенями из очереди. Загрей был бы согласен терпеть и соблюдать приличия, когда мама дома, но, пока она на Олимпе, он мог бы иногда согревать отцовскую постель... Их с мамой постель. Как подло. Хорошо, что ему хватило силы воли уйти. Может быть, через несколько лет или десятилетий влечение к отцу утихнет - должно же оно когда-нибудь утихнуть. И сам Загрей, став лучше, опытнее, сильнее, сумеет быть достойным сыном родителям. Это хорошие мысли. Они утешают. С ними получается заснуть. *** Загрей спит долго - будто вернулся в те времена, когда Аид пытался заставить сына работать, тем самым сделав его жизнь настолько тягостной, что не хотелось просыпаться. Но приходилось - чтобы заступить на смену или не пропустить тренировку. А сейчас спешить некуда, и он просто лежит и смотрит сны, в которые вкрадывается тяжелая хандра. Когда он все же открывает глаза, за единственным окном светает. Он не уверен, проспал одну ночь или больше, но это не имеет значения. Забрав печать и цветок с подушки, он выбирается наружу. Солнце обливает золотом верхушки деревьев - елки, наконец вспоминает он, мама называла их елками. Ему зябко, хоть он переживал и худшие холода. Загрей долго бродит по саду, не уверенный, стоит ли продолжать путь или задержаться здесь, в созданном мамой уюте, пока знакомый голос вдруг не заявляет с осуждением: - Без обид, братец, но ты словно напрашиваешься, чтобы тебя нашли. - Загрей обалдело оборачивается и замечает сидящего на крыше Гермеса. Тот болтает ногами, на которых трепещут золотые крылья. - Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы проследовать от храма Стикс по цепочке отличных, четко видимых следов, ведущих к лесу! Среди деревьев, конечно, пришлось попетлять, но в целом это было разочаровывающе просто. И ушел ты совсем недалеко. - Я не такой быстрый, как ты, владыка Гермес, - пожимает плечами Загрей. - Делаю, что могу. - Такое чувство, будто ты и не старался. Но дело твое. Что заставило тебя выбраться на поверхность, братец? Пока Загрей мнется, думая, что бы такого ему наплести, Гермес уже предполагает сам: - Семейный разлад? Частое явление на Олимпе, скажу я тебе. - Да, у меня возникли разногласия с отцом, - определяется Загрей. - Так что я решил уйти на время. Ты же никому не говорил, где я? - О, я всегда много болтаю, но никогда не выбалтываю чужих секретов... по крайней мере, если у меня нет такого намерения. А его пока нет. Значит, ты хочешь скрыться? - Да. Я не хотел вовлекать в это никого из родственников: мы только заключили мир, было бы неразумно их тревожить. - То есть ты прячешься от Олимпа и владыки Аида? - От мамы тоже. Не хочу, чтобы она пыталась помирить меня с отцом. - Думаю, я могу помочь. Непохоже, что ты хорошо знаешь поверхность. Было бы неплохо свести тебя с кем-то, кто тебя с ней познакомит. Не хочешь принять участие в войне? Одна вот-вот начнется! - Война? - Загрею вспоминается рассказ Ахиллеса о том, как тот отказался сражаться, и его глубокие сожаления, что он вообще когда-то решил воевать. Еще вспоминаются крысы и сатиры с их живой красной кровью. Загрей привык лишать их жизни, почти не испытывая угрызений совести. Можно ли привыкнуть точно так же убивать людей? Не хотелось бы проверять. - Я не хочу убивать. - О, надо будет делать совсем противоположное! Раз твоя мать - богиня плодородия, а отец - бог мертвых, то у тебя наверняка должны быть интересные способности, и я знаю кое-кого, кто найдет им достойное применение! И он неболтлив. Главное - постарайся не нарваться на Ареса, - Гермес подмигивает. - Он будет очень настаивать, чтобы ты присоединился к нему в бою. Мой воинственный брат всех утомил, разглагольствуя о твоих выдающихся боевых умениях и о том, как прекрасно было бы увидеть их воочию. - Звучит неплохо... кроме части про Ареса. - Не беспокойся, вряд ли вы пересечетесь, если сам не начнешь его искать. Я дам Асклепию знать о тебе, так что готовься и жди, - Гермес взвивается в воздух. - Да, кстати. Один наш общий знакомый бог смерти выглядел очень обеспокоенным в последний раз, когда я его видел. И даже спрашивал, не встречал ли я тебя, пока доставлял тени, и я, разумеется, сказал, что нет - ведь так оно и было. Но с тех пор ситуация изменилась. - Я понял, - Загрей с трудом вклинивается в паузу. - Скажи ему, где я, если вдруг снова спросит. Я... наверное, и правда многих озадачил. - Договорились. Береги себя, братец! - Гермес исчезает во вспышке золотого света прежде, чем Загрей успевает его поблагодарить. Оставшись в одиночестве, Загрей задумчиво чешет затылок. Он не знает, во что ввязался, но какая в сущности разница? Теперь у него хотя бы есть причина на какое-то время остаться в этом месте, на земле, впитавшей заботу мамы, и пусть и неясные, но все же перспективы. *** Аид чувствует присутствие Персефоны сразу, как только она пересекает границу царства, где воды Стикса становятся из прозрачных кровавыми. Сначала он себе не верит. Но она и впрямь здесь, плывет в ладье Харона. Он выходит встречать ее в сад. Серебристо-лиловая мягкая трава остается шелковистой и живой, не сгорая от огня его ступней. Сила Персефоны, наполнившая жизнью этот уголок бесплодного царства мертвых, обычно безмятежная, сейчас давит беспокойством. Сама Персефона, поднимающаяся по ступеням в дальнем конце сада - одетая в светлый хитон, еще без царского венца, с колосьями в волосах, - кажется совсем чужой, слишком солнечной для Тартара, слишком чистой для грядущего разговора. Лучше бы она сразу отправилась искать Загрея. Аид так и не смог придумать, какими словами рассказать ей о произошедшем, чтобы причинить меньше боли. - Аид! - она устремляется к нему, нахмуренная и встревоженная. Останавливается в паре шагов, смотрит в лицо снизу вверх, но, как всегда, про разницу в росте забываешь, когда видишь властный взгляд. - Рассказывай все по порядку. Где Загрей? Как ему удалось преодолеть притяжение Стикса? И главное - почему ему потребовалось уходить? Слишком много вопросов. Аид начинает с легких, оттягивая неизбежное еще на пару минут: - Я не знаю, куда он собрался. В глубинах Подземного мира, глубже владений Первородного Хаоса, живет сила, которую он попросил помочь с выживанием на поверхности. Ему удалось получить то, чего он хотел. - Значит, нашлась управа на проклятие... он в порядке? - Да. - Ладно. Это хорошо. Ты знаешь, почему он решил уйти? Аид медленно кивает. Внутри все смерзается в ледяной ком. Сейчас он ее потеряет. Сейчас она поймет, кто он на самом деле, отшатнется, посмотрит с отвращением. И больше никогда не сможет любить. - Так расскажи же мне, - она смотрит спокойно, но с подозрением. Она не подошла обнять его после прибытия: догадалась, что Аид виноват в побеге сына. Она не доверяет ему, но все равно дает шанс объясниться, и это разбивает то, что еще осталось от его сердца. - Есть кое-что, о чем ты не знаешь. Дело в том, что я... - он запинается, подбирая подходящую формулировку, будто слова еще способны ему помочь. Обозлившись на себя, говорит прямо: - Я спал с нашим сыном, и не раз. Повисает пауза. - Спал? - недоуменно повторяет Персефона, еще цепляясь за надежду, что не так расслышала, не так поняла. - Ты же... ты его не... - Я говорю про секс, - Аид слышит себя словно со стороны. Забавно, как бесстрастно звучит его голос. - Нет, - она трясет головой так яростно, что развязывается лента, державшая волосы, и они рассыпаются по плечам. - Нет, такого не может быть, ты не мог! Она шагает вперед и хватает его за руку чуть выше запястья. Требует: - Скажи, что это неправда. - Мне жаль. Персефона заглядывает ему в лицо и, похоже, то, что она там видит, убеждает ее, что сказанное - не ложь и не жестокая шутка. Она убирает руку от Аида и отшатывается от него. Аид почти тянется обнять ее, но вовремя останавливает себя: едва ли ей захочется, чтобы он ее касался. Она молчит, собираясь с мыслями. Аид разглядывает клумбу с белыми крупными цветами на колючих стеблях. - Я видела, что что-то не так, - тихо говорит Персефона. - Между вами. Только не думала, что настолько. О боги... - она замирает, потом впивается жестким взглядом в Аида: - Сколько ему было? Когда ты начал... - Он уже был взрослым. Все началось незадолго до твоего возвращения, - как будто это его оправдывает. - Как тебе пришло в голову принудить нашего сына... к этому? - Я не могу назвать это принуждением, Персефона. Когда он впервые прорвался на поверхность и не нашел тебя, я попытался его утешить. Все пошло не так. Я пытался сказать ему, что нельзя этого делать. Он не хотел слушать. Персефона качает головой. - Ты ужасно обращался с ним с рождения, а потом вдруг проявил каплю доброты... Неудивительно, что он захотел больше внимания! - она зло запускает руку в растрепанную прическу. - Но почему ты этим воспользовался?! Аид вспоминает, как отчаянно Загрей целовал его в первый раз, как, тревожно глядя в глаза, впервые дотрагивался до отца там, где никогда не должен примерный сын. Аид должен был его остановить. Аид сам слишком истосковался по теплу, слишком устал быть один. Единственный, до кого ему было дело в этом забытом богами месте, вернулся после того, как он успел поверить, что этого не случится. И не оттолкнул отца, не послал подальше со всеми неуклюжими утешениями, а напротив, жадно потянулся навстречу, хоть Аид этого и не заслуживал. И вдруг показалось, что еще можно что-то исправить, хотя на самом деле это был прямой путь в бездну. - Расскажи мне, что тобой двигало? Похоть? Многие тени сочли бы за честь разделить с тобой ложе. Ты хотел сломать Загрея? Ощутить власть над ним? - она почти кричит, и наверняка ее слышно за пределами сада. - Тебе хотелось его страданий? Аид стискивает кулаки. - Можешь думать обо мне что угодно, Персефона. Но я не насильник и не садист. Я ужасный отец, но я не сделал бы ничего против его воли. - Ты оправдываешься передо мной - или перед собой? Потому что передо мной бесполезно. Для меня ты ничуть не лучше твоих братьев, Аид. Я так любила твою порядочность. Принципиальность. Куда все ушло? Или я видела в тебе только то, что хотела видеть? - Я знаю, что не имею права просить прощения... - Верно, - ледяным тоном соглашается Персефона. - Это было неправильно, но я не в силах отменить прошлое. Мне жаль. - Когда был последний раз, Аид? - Перед тем, как он сбежал. - И меня не было рядом, чтобы его защитить... - плечи Персефоны поникают. - Он не нуждается в защите. - Он сбежал, Аид. Это довольно много говорит о том, что он на самом деле чувствовал. Аид не находит в себе сил рассказать об истинных намерениях Загрея. Пусть Персефона спросит его самого, когда они встретятся. - Я, как дура, хотела объединить нашу семью, исправить прошлые ошибки, жить наконец в покое... Бросалась громкими словами, что нам стоит быть честнее друг с другом, что мы в одной лодке... а мой собственный муж обманывал меня и надругался над нашим сыном. Моя наивность забавляла тебя, Аид? Он пытается возразить, но она обрывает его: - Я услышала достаточно. Оставь меня. Я больше не хочу тебя видеть. - Ты покинешь Дом? - Как только пойму, где мой сын, - кивает она, и что-то обрывается внутри него, хоть он и думал, что был к этому готов. - Никта хотела отправить Танатоса на поиски. Если он... - Я обращусь к Никте. Твое участие необязательно, - отрезает она. - Как пожелаешь. Он позволяет себе посмотреть на нее в последний раз - сокрушенную, полную ярости и разочарования. Ее доверие к нему разбито, и раскол уходит вглубь - дальше будет только хуже. От осознания, что причина ее горя - он сам, боль становится нестерпимой. Он давит это чувство, заталкивает поглубже. У него нет права страдать, он знал, на что шел, знал - и все равно спал с Загреем. Он ранил ее, но как он мог промолчать? Его сын, его не слишком умный, но самоотверженный сын был готов расплатиться за их общие грехи в одиночку. Кем был бы Аид, если бы это допустил? Он покидает сад и сбивается с шага, когда Никта выплывает ему навстречу - темные волосы развеваются на незримом ветру, ленты, которыми украшено платье, парят в воздухе, отрицая земное притяжение, бледное лицо задумчиво. - Ты ей нужна, - бросает Аид. - Потому я к ней и направляюсь, - кивает Никта и исчезает за дверью сада. Когда-то взаимный интерес жены и воплощения ночи беспокоил Аида. Заставлял мучиться от ревности. Сейчас он чувствует облегчение - потому что Персефону есть кому утешить. Пытаясь не прислушиваться к тихим голосам, доносящимся из сада, Аид понимает, что стоит аккурат напротив покоев Загрея. Где тот сейчас? Каким он видел свое будущее наверху, когда уходил? Ему не хватит терпения и осторожности скрываться от Олимпа, как это делала его мать. Рано или поздно он присоединится к ним, и они накинутся на новую забаву. Через несколько столетий им наскучит с ним развлекаться, и они выкинут его, оставив на нем следы своих жестоких игр. Тогда он приползет домой. Либо за это время станет таким же, как они. У него есть все задатки: гордыня, импульсивность, легкомысленность, неспособность ценить то, что он имеет. Наверняка в его голове все выглядит иначе. Что он там себе придумал, собрался стать настоящим богом? Обменивать благословения на поклонение смертных? Он понятия не имеет, что значит быть ответственным за тех, кто взывает к его помощи - так же, как и его родственники с Олимпа. Достаточно взглянуть на тысячи искалеченных их усилиями судеб, нашедших завершение в царстве мертвых и забытых бывшими покровителями, чтобы понять, насколько те лицемерны и никчемны. Загрею нужен кто-то, кому можно доверять в том чужом мире. Тот, кто предостережет его от очевидных ошибок - и к кому он прислушается. Никто не справится с этим лучше родной матери. А за саму Персефону Аид спокоен: та достаточно умна и прекрасно умеет обращаться с родней. Да и Деметра, как бы он ни презирал ее, не позволит и волосу упасть с головы дочери. Аид возвращается за рабочий стол, испытывая горькое удовлетворение. Вот и все. Сын сбежал, жена считает его чудовищем. Она права. Он не должен был посягать на неприкосновенность тела Загрея. Больной извращенец. Мальчишка просто тянулся к теплу - а Аиду льстила его бескорыстная любовь, и так он мог дать ему хотя бы физическое удовольствие, если уж не был способен залечить душевные раны. Аид вспоминает: непроглядный мрак, бессильно обмякшее, почти холодное тело в его руках. То, как Загрей жался к нему и дрожал, тратя последние силы на то, чтобы вцепиться в отца и не отпускать. То, как Аиду хотелось его укрыть, согреть, убедиться, что он в порядке, чувствовать его рядом, близко, соприкасаться обнаженной кожей, гладить, убеждаться, что он живой, что он здесь, что все закончилось. Он пытался устоять, когда Загрей уговаривал его пойти дальше, но все же сдался, дал сыну то, чего тот хотел, и сделал то, чего хотелось самому - хоть как-то выразить огромную, ужасную нежность, успокоить растревоженную старую рану, отогнать страх потери. Разложить сына, ослабелого и доверчивого, на мраморном полу купальни, брать его, хмелея от чужого удовольствия больше, чем от своего. Что чувствовал Загрей помимо телесного наслаждения? Что обязан отцу? Что тот уйдет, если ему не отдаться? Или он убеждал себя, что хотел именно того, что получил? Неважно. Главное, что теперь наконец все будет правильно. *** Никта застает Персефону сидящей на земле. Привалившись спиной к стволу гранатового дерева, она рассеянно гладит ладонью траву и отсутствующе смотрит перед собой. - Моя царица... Персефона переводит взгляд на нее. - Ты ведь слышала, о чем мы говорили. Никта, ты знала? - Да. - Почему ты молчала? И почему не защитила Загрея? Только у тебя в Доме была возможность пойти против Аида... - Я молчала, потому что Аид дал понять, что намерен похоронить эту часть прошлого. Мне не хотелось ранить тебя рассказом о том, что осталось лишь в воспоминаниях и, как мне казалось, не будет иметь продолжения. Я приношу извинения за молчание и за мою недальновидность. Я ошиблась, моя царица. Ничего не закончилось. - Почему ты вообще это допустила? Почему позволила Аиду совращать нашего сына? Он ведь и твой сын тоже - ты растила его, ты... дала ему жизнь. - Верно. Для меня Загрей - мое дитя не в меньшей степени, чем те, кто был порожден непосредственно мной. И, если бы ему что-то угрожало, а в моей власти было бы помочь, я сделала бы это не задумываясь. Но угрозы не было. - Как - не было? Никта, что ты такое говоришь? Аид манипулировал Загреем, чтобы за его счет удовлетворить свои низменные нужды. Он запугал и застыдил его настолько, что наш несчастный сын не осмелился обратиться за помощью и сбежал, лишь бы оказаться подальше от этого тирана! - Персефона... Я понимаю твой гнев, но, боюсь, все может быть не так однозначно. Я не знаю, что именно произошло перед тем, как Загрей сбежал, но мне точно известно, что притяжение между ними было взаимным. - Я более чем уверена, что Загрей просто хотел хорошего отношения к себе. Если ребенок тянется к родителю, это еще не значит, что нужно тащить его в постель, о боги... - Персефона закрывает лицо руками. - Боюсь, только он сам сможет рассказать, чем это для него было. Я могу лишь предположить, что они оба воспринимали физическую связь как способ сближения. Не идеальный, проблематичный сам по себе... Но все еще больше, чем у них было все эти годы. - Способ сближения! - выплевывает Персефона. - Аиду мало было разрушить семейные отношения с сыном, он решил еще и осквернить то, что от них осталось! Никта молчит. - Мой отец был смертным, - говорит Персефона. - Моя мать... строгая, властная... Для нее существовало лишь ее мнение и неправильное. Ее любовь удушала меня. Мать отказывалась видеть, что я расту, что у меня появляются собственные мысли, чувства, желания. Но любовь моего отца была самым светлым, что у меня было. Там, где мать подавляла меня, он меня поддерживал. Он принимал меня, что бы я ни натворила, он всегда был на моей стороне и ничего не требовал взамен. Сейчас я стараюсь любить Загрея так же, как когда-то мой отец любил меня... и не понимаю, как можно настолько прогнить изнутри, чтобы свести родительские чувства к похоти. Никта молчит. На заре времен все было проще. Еще не было правил, как и кого любить, не было правил, что можно и нельзя делать с телами друг друга, степень близости определялась лишь желанием или нежеланием вступающих в нее существ. Мир изменился с тех пор. Боги многое переняли от смертных - особенно те, в чьих жилах ихор смешался с человеческой кровью. Но насколько разумно применять мораль тех, чья жизнь мимолетна, к тем, кто бессмертен? - Есть ли что-то еще, что мне нужно знать, Никта? Какие еще скелеты скопились в шкафу за время моего отсутствия? - Больше ничего, о чем я бы знала. - Я не знаю, кому верить. Я думала, что хтоническим божествам чужды интриги, но что мне думать теперь? - Мне жаль, Персефона. Уверяю тебя: мое молчание было лишь попыткой уберечь тебя от ненужной боли, а не коварством. - Знаю. А ты знаешь, что я бы предпочла боль неведению. Но что ворошить прошлое, нужно думать, как жить дальше. - Могу ли я чем-то тебе помочь, моя царица? - Надо найти Загрея. Успокоить его. Он не должен остаться со всем этим один на один. - Я велю Танатосу начать поиски. - Спасибо, Никта. - Могу ли я сделать что-то еще? Персефона колеблется, внезапно смущенная. - Обними меня. Никта опускается в траву рядом с ней и прижимает Персефону к себе. Та с горестным вздохом опускает подбородок ей на плечо, теплая и усталая. Никта гладит ее по спине и не позволяет себе ничего больше. Это не приглашение возобновить их старый роман, это просто просьба утешить. Впрочем, всему свое время. *** Торжествующий вопль одной из кер разносится над полем битвы, которая продолжается вдалеке. Керы носятся в небе, высматривая умирающих солдат, чтобы забрать их души, грубо оторвав от тела. Ничего общего с аккуратной четкой работой Танатоса, как тот ее описывал. Воздух в шатре пропитан металлическим запахом крови и пряным - лечебных трав. Ветер гудит снаружи, иногда заглушая тяжелое дыхание и стоны раненых, лежащих на войлочных подстилках. Асклепий - серьезный подросток в некогда белом, но безнадежно заляпанном багровым хитоне, сосредоточенно ополаскивает инструменты в антисептической смеси. Змейка с изумрудной чешуей блестит глазами, обвившись вокруг его шеи. - Спасибо, что согласился помочь, Загрей, - говорит Асклепий уже в третий или четвертый раз за день. - С тобой получается спасти куда больше пострадавших. - Я рад, - напряженно улыбается Загрей. Не допустить, чтобы пациенты хотя бы в пределах их шатра не истекли кровью, нелегко, однако у него получается, несмотря на скромное количество практики. "Не позволяй глупой гордости за незначительное достижение взять над тобой верх, - откликается на эту мысль голос отца из прошлого. - Стремись к большему, прикладывай больше усилий - может быть, тогда из тебя выйдет что-то стоящее." Улыбка Загрея увядает. Раньше, когда он вспоминал об отце, первыми в голову приходили сочащийся презрением голос и жестокие уроки. Теперь он помнит еще и вкус настойчивых губ, надежность рук и "как ты посмел так меня пугать". Узнать его таким... оно того стоило. Несмотря ни на что. Воин, чьими ранами занят Асклепий, слабо стонет, пока юный бог с сосредоточенным выражением лица зашивает его вспоротый живот. Этот стон не идет ни в какое сравнение со звуками, которые он издавал, пока Асклепий возвращал на место его вывалившиеся кишки, но Загрея все равно передергивает. - Я не знал, что смертные испытывают такую боль, - признается он. - Я сам много раз умирал и получал раны, но это не было так мучительно. И не так долго. - Быть живым - значит страдать. Плоть смертных уязвима для болезней, старости, голода, холода, стали, - Асклепий закрепляет шов и ободряюще хлопает воина по плечу. Тот хрипит что-то благодарное. - На войне эта уязвимость проявляется еще ярче. Война - жестокое дело. Грязное. Столько крови, гноящихся ран, увечий... Никогда не понимал, почему дяде Аресу она так по душе. - Лечение - тоже довольно грязное дело, насколько я успел увидеть, - за этот день Загрей узнал о физиологии смертных больше, чем когда-либо хотел. - Как ты понял, что хочешь им заниматься? - Меня воспитывал кентавр Хирон, он с детства учил меня охоте и целительству. Потом Аполлон, мой отец, увидел, что я делаю успехи, и начал обучать меня сам - он и вдохновил меня заниматься этим всерьез, поддерживал... Он бог солнца, искусства, лечения и предсказаний будущего - довольно широкая сфера влияния, требует много внимания. Мне хотелось снять с него часть обязанностей, - Асклепий склоняется над новым пациентом. - Здесь потребуется ампутация. Загрей, передай, пожалуйста, пилу. - Держи. Загрей почти не морщится от звука распиливаемой кости. Слова Асклепия вызывают в нем горькую зависть. Может, если бы Аид... ну, не поддерживал и вдохновлял - это было бы слишком хорошо даже для фантазии, - но просто был терпелив с Загреем и не унижал за каждый промах, тот бы не возненавидел бумажную работу. И вообще многое пошло бы иначе. Отец, какого черта? Почему обязательно было вести себя именно так? Загрей тяжело вздыхает и сосредотачивается на пульсе смертных в шатре. Один лихорадочно частит: воспаление? инфекция? Пусть Асклепий разбирается. А пока Загрей делится с воином каплей силы, чтобы тот дожил до своей очереди. Шатер озаряет знакомая зеленая вспышка. - Владыка Танатос, у меня все живы, - Асклепий вскидывается, сжимая окровавленную пилу в руках. - Не трогайте их, пожалуйста! - Я здесь не за тем, - отмахивается Танатос. - Заг... - Привет, - осторожно говорит Загрей. По логике, Танатос должен на него злиться, но по сдержанному выражению лица ничего не понятно. - Асклепий, прошу меня извинить, мне придется ненадолго отвлечь твоего помощника. Нам нужно поговорить. - Конечно-конечно, - соглашается Асклепий с явным облегчением от того, что воплощение смерти не заинтересовано в его пациентах. Танатос выплывает из шатра. Загрей идет следом. Солнце стоит в зените, белое и злое. Как только Аполлон с ним управляется? Свет обжигает чувствительный правый глаз. Горячий ветер - после долгой зимы Деметра благословила смертных засушливым жарким летом, - доносит крики и ржание лошадей. Хохот кер эхом мечется в близком ущелье. - Тебе письмо от царицы, - Танатос вручает ему запечатанный сургучом свиток. - Гермес бы обиделся, узнай он, что я делаю его работу, но мне хотелось посмотреть тебе в глаза. - А, - глубокомысленно выдает Загрей, поглаживая край свитка. - Ну, ты в них смотришь. И как, что видно? - Когда ты пытался добраться до матери, твой взгляд мне нравился больше. Не хочешь поделиться со мной, что случилось? Если я хоть сколько-нибудь тебя знаю, ты бы не сорвался невесть куда без серьезной причины. - Причина имеется, Тан. Извини, не могу сказать больше. Танатос кивает без удивления, будто ожидал чего-то подобного. Вздыхает: - И снова ты даже не попрощался. - Боялся, что если начну, то либо меня отговорят, либо сам не смогу уйти. Пожалуйста, поверь, так было надо. И мне жаль, что я так поступил с тобой и остальными. - То есть ты не вернешься? - Танатос внимательно разглядывает его. - Царь и царица очень взволнованы твоим уходом. Персефона не покидает сад с тех пор, как спешно прибыла с Олимпа. Владыка тоже сам не свой. Сам не свой? Что это значит? Сердце пропускает удар. Загрей чуть было не начинает просить подробностей, но вовремя останавливает себя. - Тан... давай не будем об этом. Я знаю, им нелегко, но это меньшее из зол. - Допустим. Но царица могла бы явиться к тебе, раз уж ты отказываешься вернуться домой. - Нет, исключено. Не говори им, где я! - Ладно, - Танатос пожимает плечами. - Заг... я существую давно и многое повидал. Если ты молчишь, потому что считаешь, что я могу тебя осудить... Загрей нервно сглатывает. Возникают нехорошие подозрения, что Танатос знает больше, чем показывает. Но откуда? Никта? Ахиллес? Нет, они не стали бы так грубо выдавать его секрет. Наверное, у него просто паранойя. Интересно, как бы Танатос на самом деле отнесся к тому, какие отношения связывают царя Подземного мира и его сына? - Нет, просто это касается не только меня. Извини. Танатос склоняет голову, скорее печальный, чем раздраженный. - Тогда до встречи, Загрей. Я постараюсь заглянуть к тебе снова в скором времени, так что ты сможешь передать через меня ответ. Танатос исчезает. Загрей долго стоит, глядя туда, где он только что был, прежде чем наконец уделить внимание посланию от Персефоны. Он срывает печать, разматывает шнурок и пробегается взглядом по строчкам. Разумеется, почерк принадлежит матери - и Загрей тут же расстраивается, потому что... отец, неужели так сложно было написать хоть что-то? Но когда он вчитывается в аккуратные строчки, то тут же понимает, почему Аид не приложил руку к письму. "Мой дорогой Загрей! Твой отец сознался в том, что между вами происходило. Это не меняет моего отношения к тебе: ты мой сын, и я люблю тебя. Твоей вины в случившемся нет. Я сожалею, что мне не хватило проницательности, чтобы понять, что с тобой творится. Но тебе не нужно проходить через это в одиночку. Я готова прийти к тебе, где бы ты ни был, либо ты можешь вернуться в Дом твоего отца: я останусь здесь, пока жду твоего ответа. Пожалуйста, доверься мне. Нам о стольком нужно поговорить. С любовью, Твоя мать, Персефона" Кровь застывает у Загрея в жилах. - "Дом твоего отца", - повторяет он. - Не "наш Дом". Аид сошел с ума? Они с Персефоной могли просто жить вместе, а теперь она снова на грани того, чтобы уйти. Старый дурак. Почему он не смог сделать ее счастливой? Загрей создал ему все условия, зачем было обесценивать его жертву? Делать бессмысленным побег? Однажды Персефоне стало невыносимо находиться в Подземном мире и бояться войны, а мертворождённый ребенок стал последней каплей. Ее любви к Аиду не хватило, чтобы остаться. И она утверждала, что неплохо жила на поверхности, что ей нравился ее домик, она не собиралась возвращаться... Пока не появился сын, которого она для себя давно похоронила и оплакала. Именно он убедил ее, что ей будут рады. Именно поверив ему, она вернулась. А он сам не знал, насколько сильно поврежден. Он и сам думал, что сможет не тянуться к отцу, но оказался слишком слаб, жажда получить ласку Аида заглушила и голос разума, и совесть. А она пишет, что ни в чем его не винит. Как такое возможно? Что ей наговорил отец? Нужно объяснить ей, что Загрей сам настаивал, сам упрашивал Аида взять его. Но поможет ли это? "Дом твоего отца"... Загрей сгоряча материализует Стигийский меч, но вид хищно мерцающего лезвия отрезвляет. Не факт, что, заколовшись, он попадет домой. Отсюда, с поверхности, его может занести и на Олимп, где воскресают местные боги. Нет, если возвращаться, то так же, как попал сюда: его забрал Асклепий, которому Аполлон одолжил одну из своих колесниц. Загрей убирает меч и ныряет обратно в шатер. - Что-то случилось? - спрашивает Асклепий, споро растирая в ступке сухие травы. - Проблемы дома. Сможешь подвезти меня обратно? - Пока война не кончится, нет, - огорчается Асклепий. - Для раненых моя помощь - вопрос жизни и смерти. Загрей беспокойно переступает с ноги на ногу. Его разрывает изнутри необходимостью что-то делать, куда-то бежать, но... мама писала, что пока останется в Подземном мире. Насколько наивно надеяться, что она успокоится, пока Загрея нет, и они с отцом успеют договориться сами? В крайнем случае все еще можно себя убить. Даже если он окажется на Олимпе, то сможет договориться с кем-то, чтобы... - Загрей, у двоих опять открылось кровотечение! - Простите, - бормочет Загрей, нашаривая взглядом побледневшие лица и пытаясь взять себя в руки. Он все еще занят этим, когда в шатер вваливается окровавленная фигура, в которой с трудом можно опознать Ареса - в погнутой кирасе, без шлема, со зловещим выражением на темном лице. - Собрат! - восклицает он, вперившись в Загрея. - До меня доходили слухи, что у Асклепия появился ассистент и воины возносят молитвы неизвестному божеству. Но я и подумать не мог, что это ты оставил Подземный мир. - Эм... рад встрече, владыка Арес. - То, что ты решил врачевать раны, а не наносить их, разочаровывает меня. Но то, что ты даже не поздоровался со мной, словно я недостоин твоего внимания - настоящее оскорбление, - Арес выглядит предельно серьезным. - Я рассчитывал на большее уважение после бесчисленного множества раз, когда помогал тебе. - Я... прошу прощения? - Загрей предчувствует беду, но все равно слабо надеется, что Арес сменит гнев на милость. - Слов недостаточно, собрат, - Арес берется за рукоять меча. - Оскорбления смываются кровью. Ты можешь защищаться - я ожидаю, что ты будешь защищаться. Мне не терпится с тобой сразиться. - Дядя Арес, это я пригласил владыку Загрея. Он... - Не вмешивайся, племянник. Собрат, пойдем, - холодно говорит Арес - так же, как когда Загрей выбирал не его во время испытания богов. - Я не могу надолго отлучаться с поля битвы. Солнце все такое же безжалостно яркое. Загрей щурится и призывает Стигий. Он считает себя умелым воином, его обучал сам Ахиллес, но логика подсказывает, что до воплощения войны ему далеко. Они расходятся на несколько шагов. Предвкушающая улыбка Ареса не сулит ничего хорошего. Загрей принимает стойку. Арес движется легко, словно танцует. Обманчиво неторопливые движения взрываются каскадом ударов, которые Загрею удается парировать - все, кроме одного. В плече вспыхивает режущая боль, и улыбка Ареса становится оскалом зверя, почуявшего кровь. Загрей раздосадованно шипит, но не отступает. Они ожесточенно рубятся, пока Арес не подается назад, со смешком уходя от удара. - Ты хорош, - одобрительно кивает он, обходя Загрея по дуге. Тому приходится развернуться - солнце бьет в глаза. - Я знал, что это будет славный бой. Но пора заканчивать. Он нападает, и Загрей слишком поздно понимает, что выпад был ложным. Не успев защититься или хотя бы увернуться, он лишь ахает от пронзившей грудь боли. Арес невозмутимо вытягивает меч из его тела и слизывает с лезвия алую человеческую кровь. - Я больше не злюсь на тебя, собрат, - сообщает он. Что-то булькает в заполняющихся влагой легких Загрея - так противно и мучительно, что он мысленно подгоняет смерть. - Я не стану больше навязывать тебе поединки, но, если захочешь реванша, я всегда к твоим услугам. - Дядя, - доносится до него возмущенный голос Асклепия, тише и тише с каждым словом. Зрение заволакивает темнота. - Мало того, что твои войны отвлекают меня от изучения болезней, так ты еще и убил единственного бога, который согласился... Все-таки за ним приходит Стикс.