Технически невозможно

Тело обволакивает покой - студеный, красный, он уносит злость на Ареса, смягчает тревогу. На недолгий срок, который требуется Стиксу, чтобы исцелить и обновить его оболочку, Загрея ничто не заботит. Да, он снова увидит отца и мать, ему придется с ними объясняться, будет нелегко. Но сейчас сквозь умиротворение вод Стикса он ощущает лишь смутную надежду и облегчение от того, что больше ничего не нужно скрывать и не нужно убегать. Поток доставляет его к знакомой купальне, и Загрей поднимается на ноги, чтобы, отряхнувшись, подняться по ступенькам в приемную. Его не было дома почти неделю - немыслимый срок. Как же он скучал по этим сумрачным залам. - Загрей! - его чуть не сбивает с ног верещащий от восторга Гипнос, налетевший с объятиями. Сопротивление бесполезно. - Я так рад, что ты умер! Тебя так давно не было! Причина смерти: Арес! Сам бог войны! Вот это да, ты с ним повздорил? - Можно сказать и так, - вздыхает Загрей, глядя поверх его плеча на замершего за столом отца, по правую руку от которого вскидывается Цербер. Когда Гипнос отлипает от него, Загрей идет к псу. Тот всегда тяжело переносил разлуку, и не погладить его было бы совсем непростительным свинством. - Недолго же продлилось твое отсутствие, - говорит Аид. Его голос... о боги, сейчас Загрей выслушал бы что угодно, сказанное этим голосом. Он так соскучился. Долю секунды он почти готов сделать что-то глупое - например, обнять отца. Тот, наверное, от злости сломал бы свой стол. Сразу после Загреевой шеи. Уголок рта сам поднимается не то в усмешке, не то в оскале. - У меня, знаешь ли, появились причины вернуться, - Цербер скулит и ластится всеми мордами сразу, почти сбивая Загрея с ног. - Можешь не задерживаться и уходить опять. У тебя еще много родственников, которых можно прогневить - уверен, они с удовольствием тебя убьют. Но сначала зайди к матери в сад. Она ждет, - Аид переводит взгляд с него на очередной свиток, развернутый на столе. - О, серьезно? - Загрей приближается к отцовскому столу. Оперевшись ладонями на край и нависнув над столешницей, шипит: - Что ты устроил? Я уходил, чтобы вам не мешать! Мы же договорились! - Мы ни о чем не договаривались, мальчишка. Все, что ты сделал, было по твоей собственной нелепой инициативе, - холодно отвечает Аид. Загрей закипает, неожиданно для себя уязвленный его спокойным ядовитым тоном. Аид не мог не беспокоиться за сына, но, разумеется, показать это хоть полусловом - ниже него. Как всегда, все, что нужно Загрею, - было нужно всегда, - глубоко запрятано и закрыто на семь замков. Пока докопаешься, триста раз успеешь отчаяться. Но ведь они есть: и тревога, и забота, и страх потерять... все же Загрей для него важен? Или больше нет? После того, как Загрей ушел, после того, как Аид рассказал о них Персефоне и та, видимо, восприняла это не лучшим образом... может ли быть так, что он правда больше не испытывает к сыну ничего хорошего? - Это все, что ты хочешь мне сказать, отец? - Да. Убирайся с моих глаз. - Понятно. Ну, удачи с бумажками, - стиснув зубы, Загрей проглатывает обиду - откладывает до лучших времен - и уходит в восточную часть Дома. Никта приветственно кивает ему. - Как ты, дитя? - Бывало и лучше. У тебя найдется время для меня? После того, как я проведаю маму? - Конечно. Нам давно следовало поговорить. - Спасибо. Загрей долго стоит перед дверью в сад, пытаясь собраться с мыслями. Так и не преуспев, берется за ручку и заходит, вдыхая воздух, напоенный запахом цветов и влажной земли. Персефона стоит на коленях и возится с семенами, раскладывая их в выкопанные лунки по одному и поливая водой из лейки. Она выглядит так же, как когда они встречались на поверхности: одета не в цвета Дома, на голове нет венца. Загрей с холодком в сердце понимает, что она и впрямь готова отбыть в любую минуту. Нужно быть осторожнее со словами. Он вытирает взмокшие ладони об хитон и приближается к Персефоне. Та оглядывается на звук его шагов, и от радости на ее лице становится нестерпимо стыдно. - Загрей, ты вернулся! - она поспешно встает, отряхивая испачканные в земле руки. - Да, мама. Я получил твое письмо. Теперь ты знаешь, теперь... я должен был тебе сказать раньше, но... Я не мог... - Загрей безуспешно пытается выдать хоть одну связную фразу. Хочется провалиться на месте. - Не надо так волноваться, сынок, - Персефона подходит ближе и касается его руки. - Я понимаю, что рассказать подобное непросто, а доверие между нами еще только начало устанавливаться, так что ты не решился. Это нормально. Ох, извини, я тебя запачкала землей! - она неловко смеется. - Ерунда. Мама... теперь ты снова хочешь уйти? - Этот Дом принадлежит твоему отцу. А с ним я точно не хочу иметь никаких дел - после того, что он с тобой сотворил. - Что он тебе наплел? - похоже, отец пытался его выгораживать и сейчас придется исправлять его неуклюжую ложь. Загрею не привыкать быть разочарованием для родителя, почему же его трясет? - Он ничего со мной не творил. Это я первый к нему полез, когда он просто меня обнял - еще до того, как мы с тобой встретились. Мне было так одиноко и так захотелось, чтобы он подольше со мной побыл, что что-то замкнуло в голове и... так все и случилось. Он вовсе не был со мной ужасен. Даже наоборот. И дальше почти всегда начинал я, он просто давал мне то, чего я хотел. - Загрей, о боги, - Персефона не выказывает отвращения, это хороший знак. Но вот слезы в ее глазах и то, как отчаянно она притягивает его к себе и стискивает руки на его спине - не особо. Но хотя бы не злится. - Прости, что не рассказал тебе, когда ты еще не переехала к нам, - Загрей осторожно обнимает ее в ответ, ожидая, что она отстранится. Но она только прижимается крепче. Светлые волосы щекочут ему щеку. - Это ты меня прости, Загрей. Я и представить себе не могу, каково тебе было. Я должна была заметить. Прости. - Ты ни в чем не виновата, ты просто доверяла мне... и отцу. - О, доверять ему было огромной ошибкой, - пальцы Персефоны сильнее сжимаются на спине Загрея, и он вздрагивает от гнева в ее голосе. - Ты так злишься, что он тебе изменил? - Это последнее, что меня заботит, - она все же отпускает его и встревоженно заглядывает в лицо. - Загрей, он твой отец! Никогда, что бы ни случилось, даже если ты сам его просил, он не должен был переходить черту! - Мама, я тоже взрослый, я тоже несу ответственность. Мы оба виноваты. - Ты так юн, сын мой. Ты почти всю жизнь провел в стенах этого Дома, и ты так мало знал о том, какой должна быть семья... - Я рос не в полной изоляции, а среди теней и хтонических богов. У меня были книги. Я не наивен и не глуп, мама. Я понимал, что происходит, - возражает Загрей, не договаривая так и просящегося на язык: и мне было плевать, как именно получить его любовь. - Конечно, - соглашается Персефона, хотя слышно, что Загрей ее не убедил. - Но спроси себя, чего тебе хотелось на самом деле. Почему тебе было так одиноко. Кто виноват в том, что рядом с тобой не было матери, кто взял ответственность за тебя и не справился. Он сделал вас обоих несчастными, а потом воспользовался тобой и втянул тебя в эту чудовищную пародию на любовь. - Мама, все не так драматично. Отец мной не пользовался! Мы оба этого хотели, я же сказал... Это я его уговаривал. - Не оправдывай этого мерзавца, Загрей. Он того не стоит. Не знаю, годы сделали его таким, или я просто не разглядела, кого брала в мужья, когда была молода... Нужно было насторожиться еще после твоих рассказов о том, как он лгал тебе и убивал тебя собственными руками, чтобы ты не добрался до меня. - Мама, он, конечно, совершил немало спорных поступков, но не со зла. Он делал, что мог, думал, что будет лучше, если ты будешь спокойно жить на поверхности. Он придурок, но он и сам от этого пострадал - он ведь любил тебя все эти годы. - Любил! - Персефона смеется, содрогаясь всем телом. - Так любил, что сделал такое с нашим общим ребенком. Он испортил тебе детство, он совратил тебя, когда ты вырос... - Мама, все было не так! Детство, конечно, вышло так себе, но... - Ты привязан к нему, сынок, потому и пытаешься его оправдать. Дети всегда любят родителей, даже если те ужасно к ним относятся. Но, пожалуйста, послушай меня. Ты теперь можешь выжить на поверхности, и тебе не обязательно здесь оставаться. Мы можем покинуть это место. Вдвоем. Видят боги, я была тебе не лучшей матерью, но я буду стараться. Я обещаю, Загрей. Покинуть Дом? Совсем недавно он сам это сделал. Это было ужасно. Он не хочет повторять. Он так по всем тосковал, и больше всего - по отцу. Даже если тот ведет себя... так, как он обычно себя ведет, это все равно лучше, чем невозможность его увидеть. - Мама, я не знаю, хочу ли уходить. - Конечно, тебе нужно время подумать, - Персефона нежно заправляет прядку волос ему за ухо. - Я буду ждать, сколько надо, я тебя не оставлю. Он не отнимет тебя у меня снова. Я так люблю тебя, сын мой. - Я тебя тоже, мама, - выдавливает Загрей, чувствуя себя чудовищно не вправе это сказать, но не желая огорчить ее еще больше. - Слушай, мне так неловко, но... можно, мы продолжим этот разговор в другой раз? Кажется, для меня это чересчур. - Конечно. Приходи, когда будешь готов. Или просто так - можем вместе поухаживать за деревьями или посидеть в тишине. Тебе вообще не обязательно говорить о том, о чем не хочется. Я прошу одного: помни, что я твоя мать, Загрей, и что ты можешь мне доверять. Между нами ничего не изменилось. Между ними изменилось все, но он не в состоянии подобрать нужные слова, чтобы это до нее донести. Даже когда они встретились впервые, она не казалась ему такой далекой. - Я обязательно приду, мама, - он пытается улыбнуться на прощание и разворачивается, почти панически сбегая из сада. Лишь уже за дверью он понимает, что не объяснил Персефоне, зачем уходил во внешний мир, да и вообще ничего толком не объяснил. Но сейчас он не может заставить себя вернуться к ней. Потом. Время еще будет. - Дитя? - окликает его Никта. И Загрею вдруг хочется сбежать и от нее, потому что это все - слишком. Он чувствует себя слишком открытым, слишком уязвимым, слишком скрытным, лживым, откровенным - все и сразу. Его тайна вдруг всплыла на поверхность и перестала быть тайной, и он не может выносить этот стыд, вихрь собственных мыслей, чужое сочувствие и любовь, которых не заслуживает. - Пойдем в твои покои. Он безвольно позволяет ей отвести себя в комнату и усадить на кровать. Никта присаживается рядом, касается прохладными пальцами его висков. Смотрит спокойными, отрешенными глазами, словно находится здесь и не здесь, видит Загрея и Тьму в нем, видит что-то во Тьме. - Ложись, дитя, - она похлопывает по своим коленям - нечастая милость. Загрей делает, как она сказала - как в детстве, когда она одним взглядом могла заставить его слушаться. Он лежит головой на ее коленях, глядя в склоненное над ним бледное лицо, и ему передается часть ее спокойствия. Переполнявшие его чувства отступают, вновь позволяя дышать. Никта гладит его по волосам, ничего не говоря, и молчание не давит, но дает собраться с силами. Загрей слышит пение Орфея, доносящееся из приемной, собственное дыхание, шелест одежд Никты, когда та шевелится. Близость, которую он ощущает, совсем не похожа на близость с отцом - та согревала объятиями, обжигала жаром одурительно горячего тела, была полной желания и огня. Присутствие Никты же скорее остужает его пыл, и сейчас он не мог бы пожелать ничего лучше. - Ты же знаешь, что происходит? - уточняет он, некстати думая, что она слышала их с отцом как минимум однажды. Кажется, он краснеет. - Насколько можно знать со стороны, дитя. Я слышала часть разговора Персефоны с Аидом и говорила с ней после. Также мне известно, какие отношения связывали - или продолжают связывать - тебя с отцом. - Тогда ты знаешь почти все, - Загрею становится неуютно на ее коленях, но уверенная ладонь надавливает ему на плечо, не давая встать. - И... что ты об этом думаешь? - Некоторым вещам предначертано случиться. Некоторые чувства тяжело или даже невозможно обуздать. - Я должен был. Я совершил глупость. Начал то, что теперь разрушает мою семью. - Если ты поступил так, а не иначе в какой-то момент времени, значит у тебя была достаточно веская причина это сделать. От того, что ты бранишь себя и чувствуешь вину, никому не станет легче, - она задумчиво поглаживает его по волосам. - Но как я могу себя не винить, Никта? Я уговорил маму вернуться, только чтобы ее предать. - В чем заключается твое предательство? - Никта продолжает гладить его, твердые ногти задевают скальп. Прозрачные желтые глаза проницательны и невозмутимы. - Я скрыл от нее то, что происходило до ее возвращения, и склонил отца к измене уже после - когда он спас меня из Мглы. Конечно, он тоже хорош, но моя вина от этого не меньше. - Разве в твоих действиях был злой умысел? Или они были продиктованы отчаянием и желанием получить тепло от обоих родителей? Загрей печально усмехается, не видя смысла отвечать. - Что, по твоему мнению, ты должен сделать? - Забыть отца. Держаться от него подальше. Но уходить из Дома нельзя, мама уйдет за мной и вряд ли вернется. Я должен остаться, объяснить ей, как все было на самом деле, чтобы она меньше злилась на отца, и найти способ их помирить. - Это вполне разумный план. Что мешает тебе начать воплощать его в жизнь? Загрей открывает рот, но ему не дает ответить комок в горле. Мысли, темные и не желающие быть вытащенными на свет, шевелятся на глубине сознания, как уродливые донные рыбы. Он закрывает глаза, чтобы не видеть лица Никты. - Я не хочу держаться подальше от отца, - слабо говорит он, внутренне содрогаясь: каждое слово, произнесенное вслух, будто делает его неправильные чувства материальнее, дает им силу, наделяет их большей властью над ним. - Я хочу противоположного. И я знаю, что рано или поздно сорвусь, даже если попытаюсь вести себя, как надо. - Ты хочешь его внимания именно в той форме, в которой это происходит сейчас? - неумолимая прямота Никты все же упрощает разговор. - Я не знаю. Я даже не знаю, что для него значу. И почему он соглашался быть со мной. Но если это продолжится, меня это устроит - да что там, я буду счастлив. Был бы, если бы это не било по маме. Я пытался ее уберечь, я уходил, чтобы ничего не вскрылось и они могли быть вместе. Но отец... - Он предпочел честность замалчиванию и новой лжи. Царица все равно отправилась бы за тобой и рано или поздно все бы выяснила. - Наверное. Никта, я ужасно себя чувствую. Это все из-за меня, а я даже не могу сделать то, что надо. - Потому что это надо не тебе. Ты думаешь о других, а не о себе, и их нужды, какими ты их видишь, противоречат твоим желаниям. - Но я хочу, чтобы мама с отцом были вместе! Я хочу, чтобы они были моей семьей, оба. И чтобы мама осталась в Доме и была счастлива. Но еще я хочу, чтобы отец... - он не может договорить. Не хочет давать этим словам еще больше силы. - Я не могу дать тебе совета: только ты сам знаешь, чего хочешь и что будет для тебя лучше. Но, возможно, мне удастся немного утешить тебя. Ты находишься в начале жизненного пути, который, если Мойры будут милосердны, окажется очень, очень долгим. Даже если последствия выбора окажутся хуже, чем тебе хотелось бы, на твоей стороне будет все время мира, чтобы придумать, как их смягчить. Кроме того, не всегда выбор одной из возможностей закрывает остальные пути. - Это все звучит отлично в теории, - горько смеется Загрей. - Но речь идет о тех, кого я люблю, и кому-то будет больно. Они уже страдают. - Как и ты. Кому-то всегда больно, но ни одна боль не длится вечно. Пойми, чего хочешь - ты сам, а не окружающие. Подумай, что тебе нужно от отца, попытайся поговорить с ним об этом. Он сложная личность, очень закрытая, но, быть может, тебе удастся до него достучаться. - Раньше удавалось, пусть и ненадолго. Я попробую снова - хуже все равно уже не будет, - Загрей садится, и на этот раз она его не останавливает. - Спасибо, Никта. Она поднимается с кровати и зависает над полом. - Я всегда рядом, если понадоблюсь тебе, дитя. Никта покидает его покои. Загрей долго сидит, гипнотизируя взглядом глянцевую поверхность зеркала Ночи. Кажется, обе его матери считают его лучше, чем он есть. Они обе призывали обдумать, чего ему по-настоящему хочется, словно надеялись, что все сведется к чему-то безобидному, вроде задушевных разговоров с отцом, совместного досуга, примирения. Но с собой Загрей честен: слишком поздно. После того, что он испытывал, когда они с отцом занимались любовью, ему уже ничего не поможет не хотеть повторения. В нем что-то необратимо поменялось, когда он впервые поцеловал Аида. Мысли изматывают, оглушительные в тишине. Не в силах выносить то, что творится в его собственной голове, Загрей выходит из покоев, не имея цели, кроме как размять ноги и отвлечься. И почти сразу натыкается на Мегеру. - Пошли, - она ловит его за ухо и больно тянет за собой в комнату отдыха. В углу под зеркальным шаром, подальше от других посетителей, отпускает: - Объясни мне кое-что, Заг. Не мое дело, с кем ты спишь, но... владыка? Серьезно? У Загрея пересыхает во рту. - А ты откуда знаешь? - Все члены Дома в курсе. Твои родители довольно шумно проясняли этот вопрос. - О нет... Так вот почему Танатос не стал отрывать ему голову. - Значит, так и есть, - безжалостно кивает Мегера. - И твое внезапное исчезновение было связано с этим? - Я хотел сохранить все в тайне. Как видишь, не вышло. И теперь мама настроена против отца. - Знаешь, Заг, - Мег бросает быстрый взгляд по сторонам. - Я солидарна с царицей. Ты же не думаешь, что владыка вдруг проникся к тебе любовью? Не хочу вдаваться в подробности вашей личной жизни, но сам подумай головой. Загрей сжимает кулаки. Мег там не было. Она не видела, как Аид вел себя после Мглы. Как она вообще может что-то говорить? И все же червячок сомнения точит его изнутри. Он должен знать. Надо... Надо пойти к Аиду и вытрясти из него хоть что-то. - У меня не было отца, - говорит Мегера. - Матери тоже, хоть мать мне отчасти и заменила Никта. Я не понимаю, почему ты так мечешься и жаждешь его внимания. Может, наконец отрастишь хоть немного достоинства и смиришься с положением вещей? - Нет, Мег. Смиряться - не в моем характере. Она провожает его хмурым взглядом, в котором беспокойство запрятано так тщательно, что можно обмануться и решить, что его там нет. Трон в приемной пуст. Документы на столе аккуратно разложены в стопки, чернильница закрыта - похоже, отец отлучился не на пару минут. Загрею это на руку. - Рад тебя снова видеть, парень, - Ахиллес кланяется ему, когда Загрей подходит близко. - Взаимно, сэр. Отец у себя? - Да, - Ахиллес бросает быстрый взгляд на амброзию и бокалы в его руках. - Боюсь, он не в том настроении. - Посмотрим. Загрей очень тихо приоткрывает дверь и заглядывает в комнату. Аид сидит на кровати, уронив руки на колени, и разглядывает семейный портрет. - Вон отсюда. - Он поворачивает к Загрею голову и морщится, заметив бутылку в его руках. - И ради всех богов, будь они прокляты, эта дрянь все еще запрещена в моем Доме! - Амброзию советуют пить в компании кого-то особенно важного, - мягко говорит Загрей, проскальзывая в покои и прикрывая за собой дверь. - Ты ненавидишь ее, потому что она яснее проявляет чувства и помогает быть честнее друг с другом? - Она развязывает язык, - Аид разглядывает его с неприязнью. - Мне кажется, это именно то, что нам нужно. - Тебе действительно кажется. С чего ты взял, что я стану с тобой разговаривать? - Ну естественно. Всем ведь известно, что, если не говорить о проблеме, она сама рассосется. Помнишь, как молчал про мою родную мать? Помогло? - Осторожнее, мальчишка, - Аид опасно понижает голос. - Мое терпение на исходе. Загрей мрачно смеётся. - Знаешь что? Я выпью сам, а ты как хочешь. Он придвигает кресло поближе к кровати - тяжеленное, - плюхается в него, пристраивает бокалы на подлокотнике и возится, открывая бутылку. - Твое здоровье, отец, - провозглашает он, глядя Аиду в глаза. Загрей пробует амброзию впервые. Он много слышал о ее вкусе от тех, кому ее дарил, но рассказы меркнут, когда он сам делает глоток. Сладость, свежесть, нотка горечи алкоголя, что-то фруктовое. Она прокатывается по пищеводу приятным теплом, оставляя мягкое послевкусие. Он прислушивается к ощущениям: на откровения пока не тянет. Наверное, как любому алкоголю, требуется время, чтобы подействовал. Не то чтобы Загрей собирался молчать и ждать. Он смотрит на угрюмого отца и чувствует куда меньше решимости, чем раньше, но все равно начинает: - Мне нужно знать, как ты на самом деле ко мне относишься. Ты все время говорил, что спать со мной неправильно, но все равно это делал. Почему? - Похоже, что я хочу это обсуждать? - Пожалуйста. Я совсем запутался. - Твоя мать наверняка сказала тебе разумные вещи, в том числе и об этом. Тебе стоит к ней прислушаться. - Она многое поняла неправильно. - Или твой взгляд на вещи искажен. - Тогда поделись своим. Пожалуйста, отец, это важно для меня. Почему ты со мной спал? Аид тянется за бокалом. Загрей отдает ему амброзию. На долю секунды кажется, что Аид сейчас разобьет ее об пол, но тот лишь наливает себе немного и ставит бутылку на столик. Загрей нервно обхватывает себя руками, наблюдая, как он пьет амброзию залпом, как дешевое вино, и кривится после. - Мне нравилось, как ты стонешь подо мной, - говорит Аид. - Когда я трахал тебя, то чувствовал, что ты мой. Наконец-то ты меня слушался и признавал мое главенство. Загрей удивленно поднимает брови, ощущая, как кровь приливает к щекам и не только. - Вот тебе правда, - криво усмехается Аид. - Не нравится? Ты ожидал другого? - Если хочешь, чтобы я завелся, продолжай, - Загрей твердо смотрит ему в глаза. - Может, это и правда, но не вся. - У тебя совсем нет стыда, - Аид первый отводит взгляд. - Я не знаю, что ты хочешь услышать, мальчик. - Что это для тебя значило? - Ничего особенного. Просто способ сбросить напряжение и извлечь хоть какую-то пользу из твоей никчемной персоны. Загрей знал, что он скажет нечто подобное, но какая-то часть него - то, что когда-то было ребенком, тщетно пытающимся понять, почему отец его не любит, - верит, сжимается в рыдающий комок и болит, пока то, что он привык считать собой, откликается: - Мог бы постараться и придумать что-то убедительное. И пустоголовый бы понял, что ты просто пытаешься меня оттолкнуть. - Убеждай себя в этом, если хочешь жить иллюзиями. Я лишь брал то, что ты предлагал. - И в наш последний раз рискнул отношениями с мамой ради сиюминутной прихоти? И рассказал ей, хотя спокойно мог солгать, тоже потому, что тебе плевать на меня? Аид стискивает зубы так, что проступают желваки. - Чтоб тебе провалиться. Уходи с Персефоной и оставь меня наконец в покое! - А ты что будешь делать? - напирает Загрей, почуяв слабину. - Часами пялиться на портрет и вспоминать прошлое? - О, поверь, я переживу отсутствие одного надоедливого мальчишки в моей жизни. А с отсутствием царицы я уже справлялся раньше. - Так справлялся, что срывался на всех подряд и врос в свое рабочее место. - Мое состояние тебя уже не коснется в любом случае. - По-твоему, я могу оставить тебя одного, зная, что ты будешь сходить с ума и заваливать себя работой? - Почему нет? Разве твое самолюбие не потешит тот факт, что я - твой никчемный, как ты любишь повторять, отец, - получу по заслугам? Загрей застывает с открытым ртом. - Нет, не потешит, - сердито отвечает он, сумев совладать с собой. - Тебе и так досталось от судьбы - и посмотри, каким это тебя сделало. Я не хочу, чтобы ты страдал. Я хочу... - Чего? - с искренним интересом спрашивает Аид. - Чтобы ты меня любил, - бессильно признается Загрей и встает, вдруг растеряв всю готовность продолжать разговор. К щекам приливает жар, сердце колотится так, словно хочет пробиться наружу. - Ладно, это глупо. Он делает шаг к дверям. - Стой, - велит Аид. Загрей замирает, не поворачиваясь к нему лицом. - Ну, - выдавливает он. - Давай. Язви, сколько влезет. - Ты прав, - неожиданно говорит Аид. - Я пытаюсь тебя оттолкнуть - потому что так будет правильно. Тебе нужно выбираться из того, что мы заварили. Уходи с матерью. Она с радостью даст тебе все, что не смог дать я. - Она не сможет. Она не ты, - Загрей чувствует взгляд отца - как будто фантомное касание обжигает спину. - И я никуда не уйду. Я же видел, каким ты умеешь быть, так что оставь отговорки про "не могу". Можешь. И мне это нужно. От тебя. - Ты не знаешь, когда следует остановиться, мальчишка, - с досадой вздыхает Аид. - Лучше бы я никогда с тобой не спал. - Тогда все осталось бы как раньше. - И это было бы к лучшему. - Да как ты можешь! - Загрей не выдерживает и разворачивается к нему. - Что с тобой не так? Почему, если ты даешь мне что-то хорошее, то жалеешь об этом? Можешь врать и себе, и мне сколько угодно, но я тебе тоже нужен! И не только мое тело! - Это не имеет... - Молчи!!! - срывается Загрей. - Просто молчи, отец. Я пытался что-то исправить, я пытался оставить вас с мамой одних, но тебя это не устроило! А теперь ты хочешь, чтобы мы с ней ушли, и не понимаешь, почему это не устраивает меня? В мрачно-решительном лице Аида что-то меняется, словно он все же понял, насколько глупой была его игра в самопожертвование. Загрей не дает ему вставить ни слова - просто не может остановиться. - Даже не надейся от меня избавиться! Можешь хоть выгнать меня из своего царства, я все равно пробьюсь обратно, ясно? Я пытался не лезть к тебе ради мамы, но теперь она знает. Терять особо нечего. Я не позволю тебе снова от меня отгородиться! Загрей вырывается из покоев отца, хлопнув дверью на прощание. Он стискивает кулаки, пытаясь обуздать в себе потребность крушить все вокруг, выплескивать ярость, пока ее не заменит звенящая пустота. За дверью звенит стекло: бутылка не пережила финала разговора. - Принц? - Ахиллес сходит со своего поста, тревожно глядя на воспитанника. - Не сейчас, наставник, - выдавливает Загрей и сворачивает в главный зал. - Пойду кого-нибудь убью. Поле зрения сужается до пола под ногами, гнев клокочет внутри - на отца, на себя... На мать, ставшую главным - непреодолимым - препятствием между ними. Пусть поймет, молит Загрей неизвестно кого. Пусть она поймет и не возненавидит меня, потому что я правда так не могу. Я устал притворяться хорошим сыном. Я не могу не хотеть того, что мне необходимо - неважно, каким образом. Он ныряет к себе. Пронесшись по комнате, влетает во внутренний дворик, хватает Варату - его все еще забавляет цинизм, заключенный в том, чтобы обращать это оружие против отца. Хотя сегодня он не уверен, что Аид встретит его у храма. А если и встретит, что будет делать? Выпихивать за ворота? В центре дворика возникает печать призыва, в которой вот-вот появится Скелли, но Загрей уже прыгает в окно, даже не подумав проверить, что за условия выставлены в Пакте о наказании. Первый же дар на пути - от Ареса. - Собрат, ты подарил мне прекрасный бой. Я не могу не наградить тебя моими сильнейшими благословениями, чтобы ты смог быстрее вернуться к нам наверх. - О, это очень кстати, хоть я к вам и не собираюсь. Спасибо, владыка Арес, - ухмыляется Загрей, чувствуя, как напитывается чужой кровожадной силой. - Проклятые - трепещите.