Технически невозможно

Путь наверх проходит на редкость бестолково. Загрей с трудом отбивает атаки проклятых, словно тело запаздывает за мыслью, а уж после встречи с Алекто, недовольной итогом прошлого боя, на нем не остается живого места. К Элизиуму он выбивается из сил настолько, что вынужден давать себе передышку после каждого зала. Раньше такое случалось всего единожды: когда он совсем себя загнал полудюжиной побегов один за другим. Пришлось признать, что даже богам иногда нужен отдых. Но в чем дело сейчас? Он же отоспался, а потом не занимался ничем физически тяжелым. Может, просто теряет навык от того, что мало практикуется? Или не привык к тому, что больше нельзя положиться на чужие дары? Ну, эти проблемы решить просто. Он снова начнет проводить по несколько проверок в день - или ночь, - и придет в форму. Тесею и Астерию почти удается отправить его домой, но все же Загрей побеждает. Утомлённо улыбнувшись своей преданной фанатке на зрительской трибуне, он хромает к выводу, стараясь не уронить выигранную бутылку амброзии - надо убедить отца разделить ее с ним - и как можно меньше опираться на раздробленную копытом минотавра ступню. Вода из фонтана исцеляет раны, оставляя усталость там, где только что была боль. Можно идти дальше, но Загрей останавливается у края платформы, глядя на вращающиеся шестерни и движущиеся цепи. Часть механизмов относится к лифтам между уровнями Подземного мира, но за что отвечают остальные? Надо как-нибудь спросить отца - теперь есть вероятность получить внятный ответ, а не нарваться на насмешку. Загрей довольно жмурится, представляя глубокий голос Аида, в котором все чаще звучат теплые нотки, когда он обращается к сыну. Хочется верить, что Мойры сжалятся над ними обоими и отец прекратит терзаться муками совести - Загрей хочет стабильности, хочет твердо знать, что его примут и будут любить: и сегодня, и завтра, и через столетие. Что не отвергнут, прикрываясь заботой о нем же или в надежде вернуть жену. Мечты, мечты. В знакомых тоннелях снова полно грызунов, сатиров и прочей нечисти. Еще бы, у них целый лабиринт ходов с сотнями обитателей - и наверняка Загрей видел лишь малую часть их владений. Неудивительно, что после каждой зачистки они опять появляются под храмом. Сатиры уже заделали пробитую в прошлый раз дыру - в этом месте каменная кладка свежая, строительный раствор отличается по цвету. Загрей проходит мимо. В нынешнем состоянии идти к той твари бесполезно, но на ее месте Загрей бы не расслаблялся. Он потренируется, дождется, когда снова можно будет принимать помощь родни, и тогда крысиному страшилищу точно придет конец. Было бы здорово взять с него какой-нибудь трофей и притащить отцу. Если бы речь шла о другом чудовище, можно было бы отрубить голову, но у этого их слишком много и выглядят они не то чтобы внушительно - хотя, отрежь Загрей все эти мелкие башки и вывали перед Аидом, тот бы точно впечатлился. И усомнился в душевном здоровье сына. Посмеиваясь, Загрей возвращается к Церберу, чтобы отдать мешок с падалью - отборной, с душком, все как любит преданный страж Подземного мира. Головы альфа и бета придирчиво обнюхивают принца Подземного мира - не иначе как пытаются учуять его намерения: вдруг снова решит исчезнуть? - И в мыслях не было, дружок, - Загрей гладит по носу голову гамма, зажавшую в зубах мешок. - У меня слишком много причин оставаться здесь. Успокоенный пес, повинуясь зову желудка, удаляется куда-то в глубины храма. Загрей подходит к неторопливо открывающимся дверям, вздрагивая от холодного ветра поверхности. У него не так уж много шансов выиграть в бою с отцом: грызуны и прочие гнусные создания неплохо потрепали вторгшегося на их территорию принца. Проклятье, да почему он сегодня так неуклюж с оружием? Что ж, иногда главное не победа, а участие. Дыхание вырывается облачками пара, снег хрустит под ногами и тихонько шипит, превращаясь в пар. Загрей выходит на площадку перед храмом, и сердце екает, когда он видит отца. Вспоминается, как он впервые увидел поверхность - и впервые осознал, что, чтобы пройти дальше, придется сразить Аида. Тогда Загрей его почти ненавидел, и все-таки даже мысль о том, чтобы его убить, ужасала. Но Аид не оставил ему выбора, кроме как попытаться. Это было не так давно, но насколько же все изменилось с тех пор, насколько они сблизились - только бы не потерять это хрупкое, едва установившееся взаимопонимание. Загрей останавливается в нескольких шагах от отца и спрашивает, стараясь не выдать свою нерешительность: - Опять насмерть? - А тебе этого хочется? - Аид оглядывается через плечо. - С чего бы? - Тогда... - Аид разворачивается к нему лицом. - Считай это спаррингом. Я пощажу тебя, если ты сдашься. Впрочем, если ты напорешься на мое копье, пеняй на себя. - При всем уважении к Гигаросу, это не то из твоих копий, на которое я бы хотел напороться, - вежливо говорит Загрей, стараясь не улыбаться слишком явно. Аид закатывает глаза. - И, конечно, я тоже тебя пощажу, если сегодня тебе не повезет. - Мечтай, - хмыкает Аид. - К делу. В первую же минуту становится ясно, что, несмотря на великодушное обещание, на полумеры отец размениваться не собирается. Осознание этого приходит вместе с ослепительной вспышкой боли в правой руке: Загрею удается избежать зубцов Гигароса, но древко встречается с его плечом. Хруст сломанной кости отдается нытьем в целых. Рука повисает плетью, меч падает в снег. Перехватывает дыхание, и Загрей едва уходит от следующего удара, который стал бы фатальным. Он призывает Стигий в здоровую руку: он обучен сражаться обеими. Не ведущей левой он закономерно владеет хуже, и исход боя с этого момента предопределен, но Загрей не сдается, выплескивая в безуспешных атаках раздражение на самого себя. Схватка заканчивается позорно быстро. Стигий звенит, натолкнувшись на Гигарос, и отлетает к воде, почти соскальзывая в нее. Ледяные зубцы касаются горла Загрея почти нежно, и он шипит, ощущая глубочайшее разочарование в себе. Аид держит слово и не торопится его убивать. Алые глаза испытующе оглядывают Загрея. - Я ожидал от тебя большего. Неужели мой сын ни на что не годен без помощи олимпийских родственников? Или ты рассчитывал на поблажки из-за наших... особых отношений? Вот ублюдок. Загрей уже побеждал его сам, без чужих даров. И победит снова. - Мне нужно время, чтобы освоиться с новыми возможностями. Вот увидишь, скоро ехидные вопросы тут буду задавать я! Аид серьезно кивает, развоплощая копье: - Рассчитываю на это, - он шагает вперед, нависая над Загреем, и вдруг окидывает его взглядом, от которого кровь вскипает без всякой магии. - Итак, ты проиграл. Что же мне с тобой сделать? Загрей сглатывает. Его потряхивает от адреналина. Он отвечает уклончиво, но не может сдержать ухмылки: - А чего бы тебе хотелось? - Видеть тебя в моей спальне, мальчик, - Аид приподнимает его подбородок пальцем. О, ну все, старый сухарь вошел во вкус. Наконец-то он сам это начинает - после стольких раз, когда Загрею приходилось самому предлагать себя, убеждать, упрашивать. Тело кажется легким, даже боль в руке уходит на задний план. Внутри плещутся восторг, предвкушение и почему-то - совсем немного, щепотка - страх, и Загрей не может понять, чего боится больше: того, что отец опомнится и передумает, или разочаровать его, или того, как с каждой их близостью рвется еще пара ниточек, связывавших Аида с Персефоной. Неважно, не время об этом думать, время брать все, до чего дотянешься, потому что никто, кроме Мойр, не знает, когда будет следующий раз и будет ли вообще. - Так что тебе мешает? - Загрей подается навстречу его руке. В ответ Аид подхватывает его под бедра и лопатки, чтобы легко поднять, прижимая к себе. Загрей обнимает его за шею здоровой рукой, вдруг особенно остро осознавая, какой он маленький по сравнению с отцом. Это вызывает и удовольствие - Загрею нравится его сила, нравится, что Аид такой огромный, - и смущение, и лёгкую зависть. Когда-то он яростно отрицал любой намек на то, что хоть в чем-то хочет походить на отца, и радовался любому отличию между ними; сейчас ловит себя на мысли, что был бы не против унаследовать его рост и телосложение. Они оказываются в покоях Аида - теперь это снова только его покои. Аид сгружает Загрея на кровать, а сам берет с прикроватного столика графин и разливает по стаканам воду. Загрей замечает портрет матери, стоящий на привычном месте, и чувствует себя неуютно. - Пей, - Аид протягивает ему один стакан, а другой осушает сам. - Это что, вода из фонтана? - понимает Загрей, глядя на вмиг затянувшуюся царапину на его плече. - Именно. Единственное, что твой побитый вид может возбудить сейчас, - это жалость. - Сначала бьешь, потом лечишь и жалеешь, - фыркает Загрей, отпивая из стакана и наслаждаясь тем, как встают на место обломки кости, сходят синяки, заживают следы укусов, исцеляются ожоги. - Очень непоследовательно, отец. - Предлагаешь драться против тебя вполсилы? - Аид опускается рядом. - Нет уж, мне нравится выкладываться по полной. А для нежностей есть постель. На которой, мы, кстати, и сидим, - Загрей одним движением садится на Аида верхом. Случайно скользнув взглядом в сторону, он старается больше туда не смотреть: кажущаяся счастливой семья с портрета словно осуждает его полным составом. Какое кощунство - они с отцом вот-вот переспят на той же кровати, где была с ним мать... Возможно, на этой же кровати Загрей был зачат. Не то чтобы он хотел знать наверняка. Он знает, что нарисованная Персефона следит с прикроватного столика за тем, что творят ее муж и сын, и ее взгляд обжигает ему спину. Загрей сглатывает внезапную горечь и думает: вон из моей головы, - не зная, к кому или чему обращается: к матери? К внутреннему голосу? К стыду и вине, с которыми успел срастись? Наверное, к ним ко всем. Он упирается Аиду в плечи и толкает его, заставляя лечь на спину. Никаких призраков прошлого, никаких сожалений. Здесь и сейчас он хочет отца, его внимания, любви - и получит, потому что тот сам хочет ими поделиться, потому что именно он привел его сюда, потому что его руки скользят по бедрам Загрея, пробираясь под хитон. Может быть, мать и знакома с отцом намного дольше, но есть вещи, которые объединяют Аида и Загреем и больше ни с кем. Персефона никогда не умирала от руки Аида и не убивала его сама. Она не отчаивалась, годами видя его безразличие, и не испытывала этого яростного, рвущего на куски изнутри счастья, когда безразличие сменилось встречным желанием, ей незнакомо сладкое, запретное чувство единения с кровью и плотью, которые когда-то дали тебе жизнь. Загрея с отцом связал двойной набор уз: они семья, но их тянет друг к другу как любовников, они заботятся друг о друге, как должно отцу и сыну, но чувствуют еще и влечение и страсть. Нити, протянувшиеся между ними, сплелись в канат - не разорвать. Загрей выпутывается из хитона, оставляя его болтаться на поясе, и выпрямляется, ловя на себе взгляд Аида. Ему жарко, в нем расцветает темное, собственническое желание, ему хочется, чтобы отец продолжал так на него смотреть - на него одного, словно больше никто в мире не важен. Загрей наклоняется вперед, чтобы обвести раскрытыми ладонями широкие пластины грудных мышц, и, упершись руками Аиду в грудь, поводит бедрами. Под ягодицами дергается начавший твердеть член. Аид тяжело сглатывает, и Загрей делает так еще раз, завороженный властью над его телом. Аид кладет руки ему на бедра, притискивая к себе, и подается навстречу, вжимаясь членом в его зад, и Загрею не терпится раздеться, ощутить нагое тело под собой, почувствовать отца внутри - низ живота сводит от возбуждения. Но он медлит, наслаждаясь триумфом: здесь и сейчас Аид - его, и пусть Персефона этим недовольна, она ничего не может поделать. Ладонь ложится ему на пах, надавливая на изнывающий член, и Загрей издает жалобный звук - полувсхлип-полувскрик, - но тут же зажимает себе рот рукой. - Не сдерживайся, мне нравится, когда ты стонешь, - сообщает Аид, и Загрей тут же убирает руку от лица. То, что отец хочет слышать его голос, греет, и Загрей не собирается ему отказывать. Аид продолжает легко массировать его через одежду. Слишком мало, недостаточно, Загрею нужно больше, нужно, чтобы отец стянул с него штаны и приласкал как следует, он хочет улечься на него сверху и тереться, хочет кончить, насытить тактильный голод и унять тоску по Аиду, разделить с ним удовольствие. Может, тогда наконец утихнет боль в сердце, разбитом сотнями обидных замечаний, сотнями раз, когда Аид показывал, что сын ему не нужен, и сотнями раз, когда одного из них, павшего от руки другого, забирал Стикс. Он пытается толкнуться отцу в руку, но тот ее убирает. Загрей разочарованно стонет, и от этого протяжного, откровенного звука член Аида ощутимо вздрагивает. - Нетерпеливый мальчишка, - Аид снова берет его за бедра и ведет ладонями вверх, останавливаясь на талии и притягивая к себе. Загрей послушно наклоняется, опираясь на постель по обе стороны от головы Аида и стараясь не придавить длинные волосы, разметавшиеся по простыням. - Загрей... - Мне нравится, когда ты зовешь меня по имени, - вырывается прежде, чем он успевает подумать. - Я запомню. Загрей растерянно смотрит в самое любимое лицо на свете. В груди растекается тепло от того, что его услышали. Аид ведет ладонью вверх по его спине и, дойдя до затылка, надавливает, заставляя наклониться сильнее. Загрей слушается, но вместо того, чтобы приникнуть к губам отца, опускается ниже и слизывает с кожи черный ихор - единственный след, который остался от зажившего пореза на груди, скромного успеха Загрея в сегодняшнем поединке. Загрею и жаль, что он ранил Аида, и в то же время вкус крови пробуждает в нем хищное удовольствие. Ткнувшись губами отцу в ключицу напоследок, Загрей приподнимается, обхватывая его лицо ладонями. Ни в мире живых, ни в мире мертвых у него нет никого роднее, ближе, желаннее, и он задыхается от восторга, видя на лице Аида такую же смесь благоговения, нежности и похоти, какую чувствует сам. Аид щурится, довольно и чуть насмешливо, и Загрей не может и не видит смысла противиться желанию накрыть губами его губы и целовать - долго, глубоко, чтобы голова шла кругом от вкуса отца и от того, как его язык сплетается с Загреевым. Ладони Аида ложатся Загрею на ягодицы, сминают их, тискают грубо и приятно, заставляя всю кровь в теле устремляться в пах. Похоже, сегодня он не выпустит отца из постели, пока они совсем друг друга не измотают. Мертвецам и бумагам придется подождать: царю Подземного мира в ближайшее время не будет до них дела. Загрей облизывается, усмехаясь, когда Аид задерживает взгляд на его губах, и... - Что здесь происходит? - раздаётся сзади голос, который Загрей еще никогда не слышал таким холодным. О нет. О боги, пожалуйста, только не это. Он в панике оборачивается и видит застывшее, как маска, лицо матери. Стыд ощущается как удар в живот. Загрей подскакивает, но, запутавшись в собственных ногах, неловко оседает обратно отцу на бедра и цепенеет, не в силах заставить себя обернуться снова. Аид садится на кровати и сам спихивает Загрея с себя. Тот опускает голову и видит только подол платья матери, когда она подходит ближе и останавливается перед ним. Он вздрагивает от прикосновения ее руки к плечу. - Загрей! - голос властный и полный негодования. - Пойдем со мной, ты вовсе не обязан ублажать этого... Что-то закипает внутри: может, горечь, может, отчаяние - или злость. Мать пришла так невовремя, они ничего не успели, а теперь точно уже ничего не будет - Загрея накрывает по-детски сильной обидой. - Разве похоже, что для меня это обязанность? - вскидывается он, оглядываясь на Аида в поисках поддержки, но тот на него не смотрит, все его внимание приковано к Персефоне. - Я сидел на нем полуголый, мама, - Загрей выплевывает последнее слово, как ругательство - совсем недавно он обращался к отцу в таком же тоне. - Я же говорил тебе, что сам этого хотел! - Не смей повышать голос на царицу! - одергивает его Аид, словно Загрей снова ребенок, словно он вернулся во времена, когда ничего не значил для отца, и Загрей замирает, чувствуя себя преданным, чувствуя себя дураком. Отец оттолкнул его, так легко от него отказался. Как всегда. Бравада бесполезна - когда Персефона рядом, Загрею не выиграть в этой конкуренции. Сама мысль о соперничестве отзывается болью: оно неестественно, нездорово, так не должно быть. Может, Аид это и имел в виду, когда твердил свое "это неправильно". Загрей вскакивает на ноги. Ему хочется оказаться как можно дальше от этого места, от родительской спальни, от этого Дома и царства, сбежать на поверхность, на край света, хоть на гору Олимп - лишь бы не видеть, как рушатся все его надежды. - Это окно не такое прекрасное, как то, что у меня во дворе... - говорит он чужим голосом. - Но тоже сойдет. Он легко перемахивает через подоконник. Вслед летит возмущенный крик Аида, зовущего его по имени, но Загрей бы не остановился, даже если б мог. Он приземляется на каменные плиты Тартара и, привалившись спиной к стене Дома, закрывает руками лицо. Его трясет. Жжет изнутри стыд за то, что он наивно ждал, что отец будет на одной с ним стороне перед матерью - хотя с чего бы? Когда он вообще был на одной стороне с Загреем? Тому казалось, что секс мог что-то изменить, но так ли это на самом деле? Он слышит голоса родителей, доносящиеся из окна, но он не хочет знать, о чем они говорят: ясно, что ни о чем хорошем. Гори оно все огнем. Загрей призывает Стигий в руку и бросается вперед: в Тартаре полно проклятых теней, на которых можно сорвать ярость и тоску. Один зал, другой, третий - он быстро теряет счет. Проклятые хамы и разбойники, пустоголовые и ведьмы, паразиты, сжиматели - Стигийский меч поет, вонзаясь в бесплотные подобия их тел. Загрея не заботят раны, не беспокоит боль. Но он не готов возвращаться, он не знает, чего ждать дома. Отец спихнул его с себя, прикрикнул, велел быть почтительным с Персефоной... Обида - горькая, горше, чем можно проглотить, - проливается жгучими слезами и черной кровью мертвецов, рассеченных клинком Стигия. Загрей тяжело дышит, ему не хватает воздуха, он ранен, но не может остановиться - иначе его догонят ужасные мысли и разорвут в клочья. Истекая кровью, он вваливается в следующий зал, и вдруг стены озаряет зеленая вспышка. - Загрей, что с тобой? - Танатос потрясенно оглядывает его. - Ты едва держишься на ногах. - Тан... - силы покидают Загрея, он опирается спиной на стену и сползает на пол. Меч звенит о каменные плиты. Он впервые остается в стороне, позволяя Танатосу расправляться с проклятыми. Наблюдая за росчерками косы в воздухе, Загрей пытается не думать ни о чем другом. Он снова сделал все еще хуже. Теперь мать видела, какой он на самом деле, видела их с отцом. А отец... глупо было ожидать, что он не отвернется от Загрея в ее присутствии. Но Загрей и не отрицает, что он глупый. Родители сейчас ругаются? Мирятся? Возможно ли, что они сейчас вместе, на той же кровати, где они с отцом чуть не занялись любовью? Ревность, давно угнездившаяся в подсознании, вспыхивает, подпитанная воображением. Как бы Загрей ни желал родителям счастья, он отчаянно не хочет оставаться один, без надежды снова привлечь внимание Аида. С последним взмахом косы на зал опускается тишина. Танатос приближается и зависает над Загреем. - Давно я не видел тебя в таком состоянии, - вздыхает он. - Я думал, ты занят на войне, - невпопад откликается Загрей. - Так и есть. Мне едва удалось выкроить немного времени, чтобы увидеться с тобой, но теперь я жалею, что не сделал этого раньше. Танатос опускается на пол. Пристроив косу у стены, он садится рядом с Загреем и вытягивает ноги. - Поделишься, что заставило тебя носиться по Тартару с безумным взглядом? - Дело во мне и в отце, - тускло говорит Загрей. Какой смысл скрывать, если всем и так известна его самая постыдная тайна и ему так нужно поговорить о ней с кем-то, кто в нее не вовлечен. - Ты же знаешь, что мы... вместе? - Знаю, Заг, хоть и не понимаю, как тебя угораздило. Совсем недавно ты терпеть не мог владыку и радовался, когда удавалось ему досадить, - помедлив, Танатос осторожно продолжает: - Я вынужден спросить... - Нет, он меня не заставлял. Хотя все почему-то сначала так считают. - Значит, ты сам согласился на такие отношения. Не могу сказать, что понимаю причины, но это твое дело. - Я и сам не до конца понимаю. Просто оказалось, что мы нужнее друг другу, чем я думал - ну, по крайней мере, отец мне точно нужнее, - Загрей подтягивает колени к груди, морщась от того, что начинают ныть синяки - он даже не помнит, как их получил. - Извини мою прямолинейность, но я не понимаю, как у вас дошло до секса. Семейные отношения его не подразумевают. - Нормальные семейные отношения, вероятно, нет. Но мы-то только и делали, что ругались. С той же силой, с какой мы друг друга отталкивали, нас потянуло друг к другу. - Это делает тебя счастливым, Загрей? - Да. Тебе это кажется отвратительным? - Нет. Разве что безрассудным - вполне в твоем духе. Но, если ты так решил и владыку это устроило, я не считаю себя вправе вас осуждать. - Спасибо, Танатос. Слушай, ты ведь уже потратил на меня кучу времени, - спохватывается Загрей. - Разве ты не не должен вернуться к работе? - И оставить тебя здесь одного, полувменяемого? Нет. Смертным придется подождать. Значит, что-то случилось между тобой и твоим отцом, раз ты бросился в бой очертя голову? - Я должен был оставить его в покое после того, как вернулась мама, но не сумел. Теперь они в ссоре из-за меня, и я не знаю, как их помирить... И даже не уверен, что хочу этого. И в то же время боюсь, что мама уйдет насовсем и больше не захочет меня видеть. Сегодня она застала нас с ним. Я не выдержал и сбежал. - Иногда чувства ошеломляют и требуется время, чтобы успокоиться. Мне это знакомо. - Да, я понял, что заставляет тебя внезапно исчезать, - слабо улыбается Загрей, но тут же серьезнеет. - Я догадываюсь, что мама скажет отцу. Что он должен все это прекратить, что это нездорово, что так нельзя... И я боюсь, что он ее послушает и все вернется, как было. А мне никогда не было так хорошо. Как будто он впервые меня увидел, разглядел что-то большее, чем просто набор функций, которые я отказываюсь выполнять... - Допустим, сейчас он относится к тебе лучше. Но раньше он порой и впрямь был слишком строг и несправедлив к тебе и, пожалуй, ожидал, что ты станешь тем, что попросту противоречит твоей природе. Ты простил его за это? - Я стараюсь не вспоминать прошлое. Сейчас он ведёт себя так, будто любит меня, и этого достаточно, - говорит Загрей и в тот же миг понимает, что это не так. - То есть... Это лучше, чем ничего, а прошлое все равно не исправить. - Но ты все еще злишься. - Да. Но, если начать копаться в старых обидах, мы опять поругаемся, а я не хочу. Все и так висит на волоске. - Это так на тебя непохоже, Заг, - качает головой Танатос. - Обычно ты не боишься быть прямолинейным. - Я не хочу потерять то, что уже есть. Отец правда стал совсем другим со мной, и мне это нравится. - Мне понятно твое желание не ухудшать ситуацию, но ведь обиды никуда не денутся. Ты пытаешься подавить часть своих чувств, а по моим наблюдениям это редко заканчивается хорошо. - И что же мне делать? - Не знаю, Заг. Хотя бы обсудить все это с владыкой. - И что дальше? Единственный способ, которым он может возместить мне тот ущерб... хотя бы попытаться возместить - это продолжать то, что происходит сейчас. Для этого вовсе не обязательно бесить его жалобами на то, каково мне было, когда он смотрел на меня, как на пустое место. - Ты ему не доверяешь. - Я боюсь, что все может закончиться в любой момент, - Загрей нервно лохматит себе волосы. - Он может утратить ко мне интерес, или разозлиться, что из-за меня теряет маму - уже потерял, - или я снова его чем-то разочарую. Не хочу своими руками приближать развязку. Я просто стараюсь наслаждаться тем, что имею. Сколько бы это ни продлилось. - Загрей... - в голосе Танатоса столько жалости, сколько не звучало, даже когда тот умирал на его руках. - Если ты и правда дорог Аиду, если он и впрямь понял, что обращался с тобой хуже, чем должен был, то разговор об этом сблизит вас сильнее. А если он всего лишь поддался мимолетному соблазну, то, что бы ты ни делал, финал все равно настанет. Не лучше ли как можно скорее узнать, как обстоят дела? Загрей молчит. Он давно понял, что чувствует к отцу и почему. Но сам Аид - что им движет, когда он соглашается заняться любовью с собственным сыном? Вдруг вся его доброта, вся любовь - следствие страсти, и, если та закончится, все опять станет, как прежде? "Я не такой, как ты себе нафантазировал". Что он имел в виду? Загрей яростно гнал от себя дурные мысли, цеплялся за любое их опровержение. Но теперь, когда их озвучил Танатос, отворачиваться от опасений уже не получается. - Я не знаю. Если я для него просто временное увлечение... - голос предательски дрожит. - Я не хочу об этом знать как можно дольше. Хочу побыть счастливым, даже если в итоге мне будет больнее. - Пожалуй, я зря завел об этом речь. Заг, - Танатос касается его плеча. - Хватит воображать ужасный исход, который не факт, что наступит. И еще... Ты зациклен на том, что происходит в твоей семье, это понятно. Но постарайся не забывать, что они не единственные, кто существует в этом мире. Тебя многие любят и ценят. Даже если все обернется скверно, ты не останешься без поддержки. И, пожалуйста, не надо снова убегать на поверхность, если не можешь разобраться в своих чувствах. Уж кто бы говорил, усмехается про себя Загрей, а вслух говорит: - Спасибо. И за то, что выслушал, и... за все. Он порывисто обнимает Танатоса, чувствуя его изумление и неловкость, и тут же отпускает, не доводя до того, чтобы он решил исчезнуть. Танатос улыбается, быстро и криво. - Могу я рассчитывать, что теперь ты будешь более осмотрителен в схватках с проклятыми? - Да. Нужно многое обдумать, но мне легче. - Я рад. Используй Морта, если тебе снова понадобится моя компания, - Танатос встает и берет в руки косу. - Мне пора. Береги себя, Заг. И он растворяется во вспышке зеленого света. Загрей тоже поднимается и идет туда, где пол обрывается, а внизу монотонно движется багряный поток. Призрачные руки Стикса, подрагивая, слепо тянутся к сводам потолка. Забытые тени, чьих лиц не различить, плывут над поверхностью воды. Загрей вернется домой. Он найдет в себе мужество и услышать, что скажет отец, и взглянуть в глаза матери, но не сейчас. Ему нужна передышка. Может, если пялиться на Стикс достаточно долго, тот поделится своим холодным спокойствием.