Технически невозможно

Проснувшись, Загрей чувствует, что противная слабость отступила. Ему лучше - физически. Вот бы он мог сказать то же о своем душевном состоянии. Он сползает с кровати и, потянувшись, выходит в восточное крыло. Никты нет - вот и славно, было бы неловко с ней столкнуться сейчас, когда он еще не определился, как относиться к тому, что видел. Загрей невольно бросает взгляд на дверь в сад и вздрагивает. Мысли в таком смятении, что нечего и думать заглянуть к матери. Страшно представить, чего он мог бы ей наговорить. Казалось бы, у него нет никакого права ее осуждать, он знает, что ей нелегко, ему самому на руку, что она так быстро нашла замену отцу, но почему-то ему неприятно. Он поспешно ретируется в главный зал. Там все как всегда: Аид за столом возится с пергаментами, Гипнос дремлет, зависнув над кушеткой и прижав к себе планшет. Цербер приветственно тявкает со своей лежанки, завидев Загрея, и тот немного успокаивается. Эта часть его мира стабильна, даже если другие рушатся. Дом будет стоять вне зависимости от межличностных драм его обитателей. Загрей убеждается, что, пока он спал, подрядчик и Дуза не теряли времени и закончили свою работу. Он проверяет все лично, прежде чем обратиться к Аиду: - Комнаты готовы, отец. Хочешь взглянуть? - Ну давай посмотрим, что ты с ними сотворил, - Аид поднимается из-за стола и, кривясь, хрустит шеей. Они начинают с покоев Персефоны. Загрей постарался, чтобы они выглядели уютными: заказал мягчайший пушистый ковер, вместо бархатных штор оттенка венозной крови велел повесить более светлые и легкие, добавил светильников, чтобы прогнать темноту, прячущуюся по углам. Еще он взял на себя ответственность заменить кровать - прежняя была слишком маленькой, а на этой, если что, может поместиться не только Персефона, но и кто-нибудь еще, даже если он будет таким же огромным, как Аид. Всякое бывает. Аид сверлит взглядом эту кровать, но лишь сухо говорит: - Думаю, царица останется довольна. - Надеюсь. Не хотелось бы огорчить ее ещё больше, - Загрей проглатывает просящееся на язык несправедливое "хотя она, кажется, не очень-то огорчена". - Думаю, для нее будет достаточно, что подготовкой комнаты занимался ты. Она тебя любит. Загрей опускает глаза, додумывая не сказанное отцом: не то, что меня. - Пошли дальше, я не могу позволить себе стоять тут полдня, - говорит Аид. И они направляются в новую административную секцию, минуя помещения с занятыми работой тенями-клерками. Те заметно напрягаются в присутствии Аида, однако, на их счастье, тот не в настроении делать им замечания. Дверь захлопывается, отрезая звуки перьев, скользящих по пергаментам, и шорох свитков, и Загрей и Аид остаются наедине. И пусть Загрей уверен, что все в порядке, пусть от него здесь не так много зависело, глубоко въевшаяся привычка ждать критики от отца заставляет его нервничать. Новый зал выглядит примерно так же, как и остальные: стеллажи для бумаг вдоль стен, ряды письменных столов, пустой пока кулер в углу и пара диванов там же вдоль стен - зона отдыха, которой едва ли кто-то будет пользоваться. - Сойдёт, - кивает Аид, проходя вдоль столов. Загрей облегченно вздыхает, стараясь сделать это незаметно. Остановившись возле диванов, Аид оглядывает их и морщится, но никак не комментирует, а вместо этого говорит: - Я уже подобрал кандидатуры сотрудников, которые будут здесь работать. - Почему ты вдруг решил расширить штат? - Это была идея твоей матери, еще до того, как... До ее отъезда на Олимп. Она убедила меня доверить некоторые рутинные дела опытным теням, которые работают на меня не первое столетие, а на их места набрать новичков. Загрей невольно улыбается: надо же, Персефоне удалось убедить Аида изменить порядок вещей, существующий много веков. Но улыбка быстро тает. Это очередное подтверждение того, насколько она важна для отца, и Загрей не знает, какое из чувств хуже: ревность или печаль, вызванная тем, что родители больше не вместе. - Хорошая мысль, - говорит он. - Ты ведь постоянно говоришь, что ничего не успеваешь. А так у тебя, может, появится хоть немного свободного времени - тебе было бы на пользу. - Работа никогда не заканчивается, мальчик. И она помогает отвлечься. Загрей вздыхает. Ну да, причина, по которой Аид решил похоронить себя под горой бумаг, беря на себя еще больше обычного, лежит на поверхности. - Отец... - зовет он, собравшись с духом. - Что? - Я видел маму и Никту в саду. Они... кажется, они более близки, чем мне казалось. - Что ты имеешь в виду? - Они целовались. Аид не выглядит ни удивленным, ни разгневанным - разве что усталым. - Их роман начался давно, - ровно говорит он. - Иногда я сомневаюсь, кто привлек Персефону первым: я или Никта. Я не интересовался их взаимоотношениями после того, как Персефона вернулась, но не вижу ничего странного в том, что они снова сошлись. Особенно в свете последних событий. - Постой, так мама была одновременно с вами двумя? - конечно, Загрей знал, что отношения родителей в прошлом не были безоблачно счастливыми - что-то сделало их настолько хрупкими, что его собственное появление на свет стало последней каплей. Но еще он видел, как сосредоточены друг на друге они были сразу после воссоединения, и считал, что больше им никто не нужен. - Верно, - Аид награждает его мрачным взглядом, намекающим, что тема разговора ему неприятна, но Загрей слишком ошеломлен услышанным, чтобы на этом остановиться. Выходит, он ошибался, и отец с матерью были так увлечены лишь из-за того, что ожившие после многолетней разлуки чувства были остры? А на самом деле, когда страсть поутихла бы, они бы относились друг к другу спокойнее - настолько спокойнее, что одной потребовался бы кто-то третий, а другой бы это допустил? - Как так вышло? - Иногда ей не хватало меня. У меня много забот, я не всегда расположен к разговорам, со мной бывает скучно. Ей хотелось чего-то еще. - Ты, конечно, тот еще зануда и трудоголик, но... это звучит печально, - Загрей растерянно переминается с ноги на ногу. От Аида веет застарелой, привычной болью, и его хочется утешить, отвлечь, поддержать, но пока не удается придумать, как это сделать, чтобы он не замкнулся в себе снова. - Когда у тебя за плечами десятки веков, к таким вещам относишься проще. Меня устраивало все, что делало ее счастливой, - отрезает Аид слишком жестко, чтобы можно было поверить в его искренность. - Хочешь сказать, что не ревновал? - Загрею за него обидно. Да, он испытал на себе, что с отцом бывает непросто, но это же не значит, что можно... А с другой стороны, Персефона ведь не обманывала и ничего не утаивала. Она говорила, как есть - и о наличии любовницы, и о причинах, по которым та ей понадобилась. И Аид дал свое согласие на то, что Персефона будет не только с ним. Ничего ужасного, всего лишь договоренность, так? Но ведь она не могла не видеть, что Аид не в восторге от происходящего. Загрей наверняка знает одно: что бы не стал так с ним поступать. - Ревность - бессмысленное и эгоистичное чувство, мальчишка. Оно рождается из желания присвоить того, кого любишь, себе. Твоя мать - не вещь, чтобы заявлять на нее права. - Но ожидать верности от того, кого любишь, вполне нормально, - Загрей вспоминает ненависть, с которой Персефона отзывалась об Аиде, и его захлестывает неприязнь. Значит, когда ей мало одного мужа, все в порядке, а когда тот начинает проявлять интерес к кому-то еще, то нет? Ладно, наверное, он погорячился. Ее приводит в ярость то, что Аид выбрал в любовники сына. Может, потому что тогда она сама чувствует себя причастной к инцесту: Загрей и она оказались в каком-то смысле связаны через Аида теснее, чем им обоим хотелось бы - оба бывали в его постели, пусть и в разное время. - Хватит! - Аид не выдерживает и повышает голос. - Теперь все это не имеет значения. Она больше не со мной. - Мне всегда казалось, что ты любишь ее сильнее, чем она тебя. Я поначалу не мог поверить своим глазам: никогда не видел тебя таким сговорчивым. Ты выполнял все, что бы она ни сказала, а вот она сама была сдержанней. - Молчать! Как будто ты что-то понимаешь. Она любила меня не меньше, пока я сам все не разрушил, - от тоски в голосе отца у Загрея все переворачивается внутри. Странно видеть его таким уязвимым и подавленным - сколько лет он считал, что Аид в принципе не способен испытывать чувств, кроме узкого диапазона от раздражения до бешенства? И ведь этот гордец всегда все держит в себе и винит только себя, он даже не способен ни с кем разделить ответственность, потому что это значит упустить контроль над ситуацией... насколько же ему тяжело? Загрей злится на себя, потому что в голову приходит только один способ на время облегчить боль отца - неуместный и, возможно, более выгодный ему самому. Но бездействовать еще хуже. - Думаю, она остынет. Может, еще нескоро, но когда-нибудь... - Пустые надежды, - отмахивается Аид. - Ты неважно выглядишь. Я знаю, тебе сейчас трудно… - Загрей осторожно дотрагивается до его руки. - Думаешь, мне нужна твоя жалость, мальчишка? - огрызается Аид, уходя от прикосновения. - А как насчет сочувствия? - не отстает Загрей, обхватывая ладонь отца своими. - Я справляюсь. Это все, что тебе нужно знать. Аид всегда говорил, что Загрей нахальный и дерзкий, но сейчас он не чувствует в себе ни того, ни другого - только робость и стыд. И все же он набирается мужества осторожно сказать: - Я могу помочь тебе отвлечься. - И торопливо добавляет под тяжелым нечитаемым взглядом отца: - Не знаю, насколько уместно предлагать.. - Как именно ты собираешься мне помочь? - угрожающие нотки готового прорваться наружу гнева в голосе Аида заставляют Загрея внутренне сжаться. - Я хотел бы предложить что-то получше, но у меня ничего нет, кроме меня самого, - боги, почему его голос звучит так уныло? Он давно смирился. - Если не хочешь, давай просто разойдемся. Почему-то эти слова заставляют Аида смягчиться. - Я хочу. - Тогда сядь, пожалуйста, - Загрей машет в сторону дивана. Менять локацию - значит дать отцу возможность передумать. Не стоит рисковать. - Тебе кажется, что это подходящее место? - Почему нет? Ты же не стесняешься своих верных подданных? - подначивает Загрей. - Да они ничего и поймут, если мы будем вести себя тихо. Аид недовольно сужает глаза, но садится. Диван жалобно скрипит. Загрей подходит ближе и долю секунды колеблется, решая, забраться отцу на колени сразу или не наглеть и для начала устроиться рядом. Аид разрешает его сомнения, вытягивая руки в молчаливом приглашении к объятию. Загрей шагает навстречу, и Аид привлекает его к себе. Загрей забирается на диван, расставляя колени по сторонам от бедер отца, и садится на него верхом, обнимая за шею и прижимаясь всем телом. Ладони Аида ложатся на спину, большие и надежные, и Загрея омывает знакомой смесью тепла, нежности и безопасности. - Ты такой маленький, - тихо произносит Аид. - Совсем как она, да? - вырывается у Загрея и он тут же мысленно аплодирует себе: молодец, испортил момент, молись теперь, чтобы отец не рассердился и не прогнал тебя - после того, как тебе наконец удалось получить его согласие на близость. - Вы не так уж сильно похожи, - голос Аида скорее печален. - Прости, что не могу тебе ее заменить. - Кто сказал, что я этого жду? Загрей озадаченно молчит, не зная, что Аид имел в виду: что Загрею не сравниться с Персефоной? Или все же что Загрей дорог ему сам по себе? - Ты трижды заставлял меня поверить, что я тебя потерял. Это были жестокие уроки, но доходчивые. Я их усвоил, - в голосе Аида сквозит смертельная усталость и горечь. - Я не хотел преподавать тебе никаких уроков. - Разве? - Я не думал, что так важен для тебя, что ты без меня будешь страдать. Мне жаль, что я причинил тебе боль, - Загрей немного отстраняется, чтобы видеть лицо Аида. - Думаю, это был единственный способ пробиться сквозь мое упрямство, - Аид не смотрит на него в ответ. - Я больше не собираюсь тебя покидать, - обещает Загрей, кладет ладонь ему на затылок и, заставив наклонить голову, притягивает к себе, прижимается лбом ко лбу. Ему волнительно от того, что он может ласками тела хоть частично выразить и без того огромное, но разрастающееся все шире сложное чувство, в котором смешались сострадание, вина, нежность и обжигающая, сумасшедшая любовь. Он закрывает глаза и, вслепую найдя губы отца своими, встречает жадный отклик. Они борются за лидерство, сплетаясь языками - оба слишком упрямые, чтобы уступить, пока не прерываются отдышаться. Губы Аида влажно блестят от их смешавшейся слюны, и Загрея прошивает возбуждением от одного вида. Он запускает пальцы в волосы отца и, наматывая на руку тяжелые гладкие кудри, тянет, заставляя запрокинуть голову. Аид упирается, не понимая, что Загрей задумал. - Расслабься, - просит Загрей, глядя в настороженные алые глаза. - Дай позаботиться о тебе. - Ну попробуй... мальчишка, - с сомнением хмыкает Аид и поддается. Получив разрешение, Загрей скользит раскрытыми губами по мощной шее, останавливаясь под кадыком, чтобы вобрать в рот нежную кожу. Аид судорожно сглатывает. Загрей исцеловывает подставленное горло, пьянея от того, что ему это позволяют - вплетаться пальцами в волосы, целовать шею, губы, скулы, снова губы, обеими руками прижимать к себе голову отца, постанывать в его рот, забыв о том, что за стенкой работают тени. Наконец-то. Наконец-то можно. И пускай он устроил все это ради Аида, это не значит, что он не может наслаждаться сам. Рука Аида тянется к лицу Загрея, и тот этим пользуется, поймав ее за запястье: касается губами костяшек, трогает кожу между нагретыми теплом тела перстнями. Не удержавшись, втягивает указательный палец в рот и ликует, поймав изменившийся потемневший взгляд. Он потирается ягодицами о пах отца, чувствуя, что происходящее не оставляет того равнодушным - прекрасно. Загрей выпускает палец изо рта и выворачивается из объятий, чтобы стечь на пол. Все тело бросает в жар от того, что Аид задумчиво наблюдает, как Загрей тянется к его поясу и достает из штанов тяжелый налившийся член, впервые видя его настолько близко. Поначалу это не столько страсть, сколько любопытство - Загрей обхватывает его ладонями, оценивая толщину и вес, прослеживает линии набухших вен, мягко взвешивает яйца в ладони, гладит шов на мошонке. Оживает сладкое воспоминание о том, как отец заполнял его этим членом, как он ощущался внутри - они повторят, обязательно повторят, но не сейчас. Он заглядывает Аиду в глаза снизу вверх - тот следит за ним неотрывно, и, когда Загрей представляет себе, каким он его видит, стыд только подстёгивает возбуждение. Загрей прижимается ртом к стволу сбоку и движется вверх, касаясь языком шелковистой кожи. Осознание, что он беззастенчиво трогает самую нежную и чувствительную часть отцовского тела, ударяет в голову не хуже вина, и тяжесть в паху становится болезненной. Он дотрагивается губами до головки и осторожно подается вперед, вбирая ее в рот и обводя языком, слизывая солоноватый вкус смазки, сочащейся из щели на верхушке. Аид сидит, замерев, и, кажется, даже забывает дышать. Загрей пытается двинуться дальше, но губы быстро пересыхают, приходится ждать, пока накопится слюна, прежде чем скользнуть еще ниже. Он насаживается, пока не чувствует давление на заднюю стенку горла. Губы ноют, растянутые вокруг ствола, и не получается взять больше, чем наполовину, но в целом не так уж это и сложно - только немеет от непривычного положения челюсть, и не получается ничего сделать со слюной, текущей по подбородку - когда он пытается сглотнуть, горло сжимается вокруг члена, и Загрей почти давится. Он снова поднимает глаза на Аида - тот смотрит на него со странным выражением, которое не выходит распознать - по крайней мере, с такого ракурса. Ему не нравится? Он разочарован неопытностью Загрея? Или ему отвратительно, что сын ведет себя так непристойно? Аид кладет ладонь ему на голову. Загрей ожидает, что он придержит его, чтобы толкнуться глубже, но его только гладят, пропуская пряди волос между пальцев, и почему-то это заводит даже сильнее. Не выпуская член изо рта, он трется макушкой об отцовскую ладонь и неожиданно для себя закашливается. Аид убирает руку, позволяя ему отстраниться и отдышаться. - Ты не делал этого раньше? - тихо, мягко спрашивает он. Загрей мотает головой. Он вообще не бывал с мужчинами до отца. - Точно уверен, что хочешь?.. - опять это странное выражение лица. - Хочу, - кивает Загрей и склоняется над его пахом. - Не бери так глубоко, - инструктирует Аид. - Придержи рукой... Загрей делает, как он говорит, и дело идет на лад. Он обхватывает ствол одной ладонью и двигает ей и головой в одном ритме, с удовольствием отмечая, как учащается дыхание отца, как напрягаются его живот и бедра, когда он пытается остаться неподвижным. - Можешь не сдерживаться, - неохотно прервавшись, Загрей прижимается к его члену щекой. - Просто выеби меня в рот. - В другой раз. Продолжай, - Аид откидывается на спинку дивана, снова зарываясь пальцами в волосы Загрея, но не столько прижимая его к себе, сколько обозначая такую возможность. Снова сомкнув губы вокруг ствола, Загрей дразнит головку быстрыми движениями языка и поглаживает мошонку, массируя поджимающиеся яйца. Хочется коснуться себя, но тогда он не сможет сосредоточиться на отце, а это важнее. Он работает головой, втягивая щеки от усердия, и так увлекается, что почти не обращает внимания на свою каменную эрекцию. Челюсть совсем занемела - он не привык держать рот открытым так долго, - но он и не думает остановиться. С каждым движением гладкая головка проезжается по языку, ствол скользит между натруженных чувствительных губ, и установившийся ритм погружает Загрея в почти медитативное состояние, из которого его вырывает голос отца: - Загрей, - слабо зовет он, почти стонет. - Я уже почти... В ответ Загрей с вызовом смотрит ему в глаза, потираясь об уздечку языком, пока на него не брызгает теплое и солоноватое. Лицо Аида искажается от удовольствия, принимая беспомощное, уязвимое выражение, когда он теряет контроль над собой - когда Загрей заставляет его утратить контроль. Он не успевает толком сглотнуть, вязкие капли стекают из уголка рта, смешиваясь со слюной. Он сжимает головку губами, выцеживая остатки семени, пока член не прекращает пульсировать. Аид откидывается на спинку дивана, не прекращая смотреть на сына, и такое умиротворение на его лице Загрей видел всего несколько раз - когда они занимались любовью в прошлом. Он все бы отдал, чтобы видеть его почаще. Загрей отодвигается, вытирая рот ладонью и облизываясь. Он чувствует себя неуверенно - вдруг это было слишком? Вдруг он был недостаточно хорош, ведь старанием не заменить умения? Аид заправляет член в штаны и наклоняется к сыну. Загрей позволяет подхватить себя под мышки и притянуть ближе. Он садится на колени отца боком, и их лица оказываются совсем близко. Аид задумчиво дотрагивается пальцем до нижней губы Загрея - припухшей, наверняка ярко-красной. - Тебе понравилось? - робко спрашивает Загрей. - Не совсем хорошо получилось с зубами. Извини. - Будет легче с ними управляться, если будешь больше практиковаться, - Аид чуть уловимо усмехается. - Не ожидал, что ты решишь встать передо мной на колени. - Почему нет? - о, Загрей бы с радостью сделал это снова. - Я хотел, чтобы тебе было хорошо. Обычно ты для меня все делаешь, и мне захотелось... вернуть тебе услугу? Звучит по-дурацки. Отблагодарить? Тоже не то. Просто сделать что-то и для тебя, чтобы ты мог расслабиться и получать удовольствие. Хотелось бы верить, что ты его получил. - Не сомневайся, - кивает Аид и целует его. Загрею лень шевелиться, и он просто приоткрывает рот, позволяя отцу проникнуть туда языком. Аид кладет руку на его пах, сжимая твердый член сквозь штаны, потом пробирается под ткань. Они грязно, мокро целуются, пока Аид ласкает его. Близость отца действует одуряюще: теплое объятие, мягкие настойчивые губы, его ладонь, мерно движущаяся по члену. Аид прерывает поцелуй, оставляя Загрея беззвучно хватать воздух ртом, пытаясь не забыть, что в соседнем зале - тени и издавать громких звуков нельзя, пусть и очень хочется. Взгляд Аида задерживается на лице Загрея, кривящемся от удовольствия. Трудно выдержать этот нежный интерес в глазах отца - словно он видит Загрея насквозь, но вместо того чтобы разочарованно отвернуться, смотрит на него, как на нечто прекрасное. - Я твой, - в приступе откровенности шепчет Загрей, отчаянно толкаясь в его ладонь. - Я всегда буду с тобой, сделаю все, что захочешь, только не отвергай меня больше. Пожалуйста. Отец, пожалуйста. Аид молча целует его в висок. Загрей зажмуривается. С закрытыми глазами ощущения ярче, и он очень скоро выплескивается в уверенную руку и, обессиленно привалившись к отцу, утыкается лбом ему в плечо. Загрею лениво. Спокойно. Очень уютно. Обиженный нелюбимый ребенок, которым он когда-то был, которым он не переставал быть, расслабляется и впитывает ласку, которой наконец-то в достатке. И совсем не хочется думать о цене, которую платит его семья за то, чтобы он был счастлив. - Не вздумай на мне засыпать, - ворчит Аид, ероша волосы на его затылке. - У меня нет времени служить тебе подушкой. - Да ладно, мертвые никуда не денутся, - бормочет Загрей, коротко прижимаясь губами к выступающей косточке на плече отца. - А подушка из тебя удобная. Пальцы Аида сжимаются в его волосах и тянут вверх. Загрей поднимает голову, и отец усмехается в ответ на его недовольную гримасу. - У тебя красивые глаза. Загрей скептически поднимает бровь: - Раньше они тебе не нравились. "Не смей так пялиться на меня своими разномастными глазами" - слова намертво врезались в память. Загрей напрягается. Не время для этого. Он вообще не хочет это помнить. - Раньше я видел в тебе только плохое, - произносит Аид почти извиняющимся тоном. - А теперь? - Напрашиваешься на комплименты? - Возможно, - как будто не видно, что для него драгоценно каждое доброе слово от отца. Сколько же их понадобится, чтобы забыть все, что он слышал, пока рос? - Наглый мальчишка, - то, как мягко Аид поглаживает его шею сзади, почти помогает смириться с разочарованием. Ну что ж, хорошенького понемножку. - Мой перерыв затянулся, мне пора. И ты тоже займись чем-нибудь полезным. Загрей нехотя сползает с него, и Аид поднимается, чтобы уйти. Оставшись в одиночестве, Загрей откидывается на спинку дивана и недоверчиво качает головой. Красивые глаза. С ума сойти можно.