Городские байки

День не задаётся с самого утра. Мак пока так и не приспособился спать без гроба, и напоминает сейчас скорее измождённого затраханного упыря, чем неотразимого охотника на нечисть. Сказать, что меня это удручает — не сказать ничего. Завтра же что-то решу. Да и Рыжий с Багирой зажигают! Облюбовав для вылизывания яиц место на подоконнике, эти двое уже расколотили мой полудохлый кактус, вынудили сдвинуть жалюзи до половины, открыв обзор на нашу студию всем жаждущим хлеба и зрелищ, и надрывно орут хором, требуя жрать! Степаныч ещё… Я понимаю, что Андрюшке так и не стало лучше. Но, чтобы помочь, я должен показать пацана Максиму. А Степаныч категорически запретил малому появляться на тренировках. Из лучших побуждений, естественно. Не могу же я рассказать доку всего. Впрочем… Если ситуация не изменится — придётся. Но окончательно меня добил директор. Как раз на встречу с Вольдемаром Эдуардовичем я и еду ни свет ни заря. Хотя, интерес этого мудака к моей персоне совсем непонятен. Договор на аренду зала в порядке — ещё три года с пролонгацией. Может, желание видеть меня связано с предстоящими новогодними праздниками? Но я не Дед Мороз, бля! Ладно. Разберусь. Но главное! Мне до воя хочется обратно. С каждым шагом удаляясь от нашей с Маком берлоги, я словно что-то теряю. За дни, что он рядом, мы перетрахались на всех горизонтальных и вертикальных, но мне его мало. Ещё и наше утро так бесцеремонно изгадили! Вместо дымящейся чашечки ароматного свежесваренного кофе с Маком в обнимку, я глотаю сейчас морозный воздух, с трудом уворачиваясь от хлёстких порывов ветра. К зданию школы добираюсь основательно заведённым, но когда на входе меня встречает охранник Серёга, с невозмутимым видом требуя показать документы, я едва сдерживаю желание съездить ему по роже. — Совсем охуел, Серый? Какие нахер документы?! — зыркаю из-под капюшона, растирая задубевшие руки. — Я изо дня в день перед твоей рожей маячу! Блюститель порядка, бля! — рычу сквозь зубы и довольно грубо отпихиваю парня в сторону. — Вольдемар Эдуардович строго-настрого приказал… — мямлит тот, заливаясь краской. — Ты бы лучше сигареты у малых на входе забирал… Вольдемар ему приказал… — раздражённо бурчу и, в сердцах махнув рукой, оставляю растерянного Серого на посту — пусть на других упражняется. Перед кабинетом Вольдемара останавливаюсь, чтобы перевести дух. Ничего хорошего от встречи ожидать не приходится, но и послать гада вот так просто — не могу. Откашливаюсь и, пару раз ударив по двери костяшками пальцев, не дожидаясь приглашения, вхожу. Секретарша Леночка приветливо улыбается, тут же многозначительно округляя глаза — что означает: ещё утро, а её уже достали — и едва слышно, чуть виновато выдыхает: — Шеф у себя, но встал сегодня не с той ноги… — Лен, да он всё время не с той! Но ты права — меня на ковёр вызывает впервые. Не дрейфь! Отстреляюсь! — вытряхиваюсь из куртки и сразу зябко ёжусь. — А чё у вас так холодно?.. Леночка только молча пожимает худенькими плечами и плотнее кутается в шерстяную шаль. — Ни пуха, — тепло и как-то обречённо шепчет мне в спину. — К чёрту, — отвечаю, не оборачиваясь. На миг зависаю перед дверью в кабинет директора и, поцеловав перстень на пальце в тигровый глаз, нехотя вхожу внутрь. Вольдемар Эдуардович облизывает меня таким дружелюбно-приветливо-паточным взглядом, что сразу хочется умыться. — Здравствуйте-здравствуйте, Дмитрий… Ммм… — Олегович. Но можно без церемоний, — натужно улыбаюсь, вместо приветствия кивая головой. — Вы настаивали на личной встрече, Вольдемар Эдуардович. Чем обязан? — Ну зачем же так сразу, Дима! Сейчас Леночка приготовит нам кофе… Согреемся! Вы, кстати, заметили, как у нас холодно?! — хитро прищуривается, подаваясь вперёд. — Присаживайтесь, пожалуйста! — указывает взглядом на кресло и зычно рявкает в сторону двери: — Леночка! Два кофе! И живенько! Предложение присесть принимаю — в ногах правды нет — но от кофе предпочитаю отказаться. — Давайте, пожалуй, приступим сразу к делам, Вольдемар Эдуардович. Сами понимаете, у меня тренировки, и… — Вот об этом, дорогой, я и хотел поговорить! — перебивает, слащаво улыбаясь. — Вы же заметили, как холодно? — Ну, так зима же… — тяну, наконец, начиная соображать, куда он клонит, но вида не подаю — обломится. — Именно! Зима! — восторженно восклицает он. — А у нас беда — котёл полетел…— обиженно кривит губы, и эту его гримасу отчаянно хочется смазать кулаком. — Вот, на завтра уже подписал распоряжение отменить занятия и, соответственно, все культурно-массовые и… — Да у меня ж соревнования на носу! — вскакиваю с кресла и нависаю, упираясь ладонями в ледяную столешницу, над удивительно спокойным и, кажется, удовлетворённым моей реакцией директором. — Понимаю, Дима. А у нас учебный процесс… — чмокает пухлыми губами и растягивает их в полуулыбке. — Давайте искать точки соприкосновения и… что-то решать. — Какие точки? Что решать? По договору, мы арендуем помещение и отношения к отоплению школы не имеем вообще! «Всё включено»! Ваши слова — не мои! — его наглая довольная рожа заводит меня вполоборота. — Конечно! Я и не отказываюсь, Димочка! Но существует форс-мажор и… Санэпид требования, наконец! Леночка, шурша длинной юбкой, старается не отсвечивать, молча сгружает с подноса две чашки кофе и спешно удаляется, послав мне полный сочувствия взгляд. — Конкретнее, Вольдемар Эдуардович. Вас ждёт проверка СЭС? Пожарных? Электриков? — силюсь сдержать гневные нотки в голосе, но явно теряю терпение. — Сожалею. Но врядли имею к этому отношение. — Нет! В наших общих интересах не допустить никаких проверок! Всё, что нужно, это оплатить работу печника! — оживляется директор, приступив к основной — вымогательной фазе разговора. — Не думаю, что десять тысяч для вашего клуба такая уж неподъёмная сумма… А у нас — бюджет, сами понимаете! — И естественно, наличкой! — брезгливо хмыкаю я, доставая из бумажника нужную сумму. Вольдемар жадно слизывает его содержимое и скользит алчным взглядом по перстню, подаренному Максом. — А ещё в зале предстоит замена окон, и… — глаза директора удивлённо округляются: — Откуда у вас это кольцо? — Это имеет какое-то отношение к вашему вопросу? — грубо отрезаю я, и Вольдемар, спохватившись, что перегнул, сразу отводит взгляд. — Вот-вот. Как и я к замене окон. У вас всё? — Бог с ней, с заменой окон — это по весне! — стараясь вернуть беседе дружественную атмосферу, юлит директор. — У нас на носу Новый Год! В прошлом году на роль Дед Мороза приглашали тренера по карате, но… — Хватит! — теряя остатки терпения, рявкаю я. — Вот вам ещё пять тысяч! Надеюсь, на коньяк для Деда Мороза достаточно! — Зачем же так грубо, Дмитрий Олегович?! — сгребая деньги в ящик стола, Вольдемар слащаво добавляет: — Надеюсь через день-два проблема с печником решится, но сегодня и завтра — увы… — Всего хорошего, Вольдемар Эдуардович, — не дослушивая, ухожу, плотно прикрыв за собой дверь. Мерзкий тип. На пятнадцать штук развёл и не скривился. За стойкой у Леночки встречаюсь взглядом с жилистым Владимиром Александровичем — тем самым тренером каратистов — и не могу сдержать усмешки. Ему бы Кощея играть, бля! Дед Мороз! Надо же! — Сколько? — одними губами спрашивает тот. — Пятнадцать, — рисую в воздухе указательным пальцем и, по-дружески похлопав по плечу «товарища по несчастью», удаляюсь. Серый на вахте шарахается в сторону, беспрепятственно выпуская меня из школы — вот и хорошо! Не цепляйте меня сейчас! Никто! Пятнадцать штук, блядь! А я собирался купить Максу человеческую одежду. В моей он как леший выглядит. И эти кружевные рубахи с вельветовыми бриджами… Понятно, что на карте достаточно, но… Ладно, если б и правда печнику! Ненавижу суку Вольдемара! Так! Нужно выдохнуть, и решить вопрос с сегодняшней тренировкой. А потом в магазин. И ещё. Чаю бы. Зуб на зуб не попадает. Свернув в ближайшую забегаловку, не глядя в меню, заказываю имбирный чай. Первым же звонком договариваюсь о совместной тренировке в зале партнёров и, наконец, выдыхаю. Интересно, чем сейчас дома занимаются эти трое?! Уходя, я бросил котам по куриному крылышку — от корма их, видите ли, воротит — а Маку оставил пакет кефира и пару бананов. Нихрена не жрёт ведь! И заснул мой упырь только под утро, с головой укутавшись в одеяло. Ну не притащу же я ему гроб в квартиру! Может, свыкнется? Мысли о Максе приятно греют. Да и чай оказался на удивление вкусным. Выходить из кафешки совсем не хочется, но до треши ещё четыре часа — времени как раз хватит прошвырнуться по магазинам. С чёрными джинсами определяюсь сразу — на сухожопую фигуру Мака с ногами-спичками выбор офигенный. Раздражённо отмахиваюсь от услужливых тётушек, настойчиво предлагающих мне размерчик побольше, но когда слышу эту же фразу в обувном, меня начинает нервно потряхивать. Нет, бля! Я себе, вместо сорок пятого, беру сорок второй! А чё?! Нравится мне, когда пальцы в трубочку и пятки в кровь… С трудом, но и добротные сапоги из чёрной кожи с натуральным мехом внутри, мне удаётся выбрать без участия Макса. Остаётся полтора часа на поиск пальто. Почему-то спортивную утеплённую куртку для Максима даже не рассматриваю. Да! Чёрное полупальто с воротником-стойкой будет в самый раз. Войдя в магазин мужской верхней одежды, заранее отыскиваю взглядом девушку-консультата с проблеском интеллекта в глазах, и в двух словах объясняю, что мне надо. Умница! Без лишних вопросов подбирает пару вариантов, и я оплачиваю тот, где больше карманов. Только вот на кассе снова облом! Угу! Именно в мужском магазине мне в подарок суют набор резинок для волос! Хотя… Представив платиновые локоны Максима, собранные в хвосты, улыбаюсь. Это будет, как минимум, забавно! А как максимум — выльется в жаркий секс. С моим упыриной других вариантов просто нет! Сказать, что я затрахался — не сказать ничего. Но, довольно сжимая в руках пакеты с покупками, решаю сразу заглянуть в продовольственный. Хозяюшка, бля! Ворчу, но, на самом деле, совсем беззлобно — я до чёртиков счастлив, что теперь меня дома ждут. Притормозив у стеллажей с молочкой, выбираю кефир для Макса пожирнее — не хочу сдаваться! Ну, как можно любить однопроцентную кислятину? Кладу в корзину сливки для котов и зависаю. Мак точно заказывал что-то ещё… Набрать его не успеваю — телефон сам вибрирует входящим сообщением, и я с удовольствием отмечаю, что это от Макса. Ну, наконец-то мой неандерталец разобрался с чудом техники! Открыв сообщение, пару секунд туплю: * Мука пшеничная в/с — 1кг. * Сметана 20% — 1п (200г) * Масло оливковое — 1б (250мл) э/в. * Помидоры вяленые — 1б (450мл) * Пармезан 150 г * Моцарелла 200 г * Дорблю 150 г * Кетчуп — 1шт * Ветчина — 300 г * Грибы (шампиньоны королевские коричневые мохнатые (как яйца)) — 300 г * Пиво темное 2*0,5 (будвайзер) * Смазка НЕ клубничная (объем любой, на твой вкус))) Бля! Перечитываю снова и снова и — да! — мечтаю «это» развидеть! Яйца ему мохнатые в пармезане! И где я в обычном маркете найду вяленые помидоры?! И ху из Дорблю? С удивлением отмечаю, что смазка в данном списке меня почти не возмущает. Все продукты, которые напрягли мой мозг, заменяю тёмным пивом, и отправляю ответкой: «Вернусь через три часа голодный и злой. Со смазкой 3 по 150! Объём устраивает?! На вкус не пробовал». Мда. Этот день, видимо, послан мне свыше за прегрешения, не иначе. Решивший подвезти меня после тренировки водитель расплатился за своё участие пробитым колесом, и теперь я, как грёбаный эквилибрист, балансирую с тремя пакетами на припорошенной снегом льдистой дороге за триста метров до долгожданного тепла. А там Мак. И Рыжий. И Багира. И еда! А вокруг лишь непроглядная темень и лютый холод… Колкие снежинки с порывом обжигающего ледяного ветра летят в лицо. Останавливаюсь, ставлю пакеты на крыльцо и растираю, кажется, покрытые ледяной коркой руки. Ччёрт! Как же холодно. Телефон в кармане пиликает входящим Вайбера. Выуживаю смарт и мучительно тыкаю по замерзшему сенсору задубевшими пальцами. На фотке румяная пицца под золотистой сырной коркой, вяленая рыба, четыре бутылки будвайзера на фоне моего полотенца, и надпись на салфетке ядовито-зеленым маркером: «Я тебя жду, Митенька. Поужинаешь со мной?)» И меня разом отпускает. Да так, что преодолеть последние метры, кажется, не хватит сил. Ползу, стискивая пакет с продуктами в руке, где-то злюсь, что всё это оказалось не при делах, и Мак как-то выкрутился сам, но… Внутри разливается такое тепло от того, что он меня ждёт! Прямо сейчас, за этой грёбаной дверью. Да ещё и с горячим ужином! Скребусь, опираясь плечом в косяк, и жду. Не звоню — Мак меня чувствует. Знаю, что не услышу его шагов, и буквально падаю на грудь Макса, когда дверь со скрипом открывается. Он сгребает меня вместе со всеми пакетами, прижимает к себе и, припечатав лопатками к захлопнувшейся двери, нависает, упираясь ладонями в её поверхность по обе стороны от моего лица. Жарко выдыхает на замёрзшие губы, улыбается и вжимается теснее, вклинивая тёплое колено между ног. Глаза в глаза. У Макса зрачки почти полностью топят радужки. Как наркоша. — Как день, сладкий? — спрашивает на грани слышимости, расстёгивая куртку и сдирая с меня шапку с шарфом. — Замёрз? — Паршивый день, — жмусь к нему теснее, сразу запуская озябшие пальцы под ткань растянутого старого свитера, и сцепляю их на пояснице Мака. И становится так… Сжать до хруста! — Замёрз, как собака! — выдыхаю обветренными губами. — О, милый… — очень понимающе и сочувствующе начинает он, сдирая куртку с моих плеч. — Сейчас я тебя согрею, — рвёт к себе, заставляя отлипнуть лопатками от двери, и вытряхивает из водолазки. — И день станет лучше — гарантирую, — подаваясь вперёд, с такой силой припечатывает меня к лакированной поверхности, что из лёгких вышибает воздух. Спину сразу холодом обжигает. Шиплю, ёжусь и вздрагиваю, непроизвольно выгибаясь. — Уже… — ловлю губами его улыбающийся рот и мягко засасываю, сразу отпуская. — Уже лучше, родной. — Я же ещё ничего не сделал, — лукаво лыбится Макс, с нажимом оглаживая бока и поясницу, — но сейчас исправлюсь, — сминает ягодицы, за бёдра рвёт меня к себе, заставляя выгнуться, и без объявления войны бухается на колени, гулко прикладываясь о паркет. Глядя снизу вверх, пересчитывает подушечками пальцев рёбра, с нажимом скользит ладонями по бокам — и я уже скулить готов. Тепло — наконец-то, бля, тепло! — и это такой кайф, что почти подгибаются колени. Мак перехватывает пояс джинсов, рывком расстёгивает ширинку, стягивает их на бёдра и лыбится, отираясь губами о ствол сквозь ткань плавок, тепло выдыхая, притираясь щекой. Как же… Закостеневшие от холода ладони сами тянутся к его затылку, зарываются в шелковистых прядях и вжимают голову Мака в пах. Жаром окатывает. Перед глазами всё плывёт. Пульс беснуется так, что это ощущается физически. Максим глухо урчит, сминает под ладонями ягодицы и, мотнув башкой, выворачивается из-под моей руки, улыбаясь. — Скажи словами, прелесть моя, — голос бархатный и глубокий, такой издевательски ласковый, что впору завыть. — Что ты хочешь, чтобы я сделал, Митенька? Хочешь, поцелую? — и, продолжая лыбиться, на миг накрывает головку губами, оглаживая сквозь трикотаж. — Вот здесь, например, — тепло выдыхает, немного отстраняясь, цепочкой поцелуев поднимается вверх от основания и сразу повторяет путь языком, накрывая ладонью и легко сминая в горсти мошонку. — Или здесь… — проходится языком вдоль ствола ещё раз и ещё, перехватывает резинку и рвёт плавки на бёдра. — А может, хочешь выебать в горло? — немного отстранившись, интересуется очень деловито, глядя снизу вверх, и, кажется, даже тембр его голоса меняется. — Пока не скажешь, я не пойму. Только охуело хлопаю ресницами, не находясь, что сказать, путаясь в мыслях, отказывающихся собираться в предложения. И Мак этим пользуется — чувствует меня, зараза! — рывком за бёдра в одно движение разворачивает, впечатывая грудаком в дверь, выпрямляется за спиной и, отираясь всем телом, вклинивает колени между ног. — А может, ты совсем другого хочешь? — лыбится, шепча в ухо, щекоча дыханием. — Хочешь же — я знаю. Скажи! Накрывает член ладонью, обхватывает плотным кольцом горячих пальцев и с нажимом проходится по стволу, зажимая головку, выворачивая кисть и ритмично сжимая. — Мак… что-нибудь, блядь, сделай! — хриплю на рваном выдохе, прогибаясь в пояснице и отираясь задницей о его пах. — Нееет, сладкий, — издевательски тянет он, продолжая лыбиться. — Что-нибудь — меня не устраивает. Я хочу конкретики, — оттягивает мошонку, легко сминает и, зажимая в ладони, полирует головку. — Говори! Через рот. — Трахни меня… — горячечно шепчу, цепляя его рукой за бедро. — Так, чтобы скулил… чтобы имя своё забыл… — и так по-порнушному всхлипываю, вжимаясь задом в его стояк, что от собственных стонов краснею. — Вот так, — улыбается, сволочь довольная, и мягко целует в шею под линией роста волос, в загривок. — Вот так — уже лучше, — ослабляет хватку, оглаживает член ладонью и, притягивая за бедро, прочерчивает подушечками пальцев линию по боку, по рёбрам, по солнечному сплетению, прижимает ладонь к груди, замирая на какие-то секунды, будто сердцебиение ловит, и, сжимая, оттягивает левый сосок. — Хороший мальчик. Послушный. Надо поощрить такое послушание. Покажи мне, где ты хочешь, чтобы я тебя поцеловал вначале, а потом посмотрим, так ли легко исполнить твое желание. — Блядь, Мак! — кусаю губы, дурея от его близости, от бархата голоса, путаясь в желаниях. — Я везде хочу! Везде! Тебя… — и тянусь дрожащими пальцами к ягодицам, чуть оттопыривая зад, подставляясь и оттягивая края ещё тугой дырки в стороны. Возбуждением размазывает. Больше не стыдно — нет тормозов, ограничений. Есть мы. Есть Мак — близкий до одури. — Мой хороший, — Макс довольно лыбится, оглаживает шею, накрывает ладонью кадык, на миг чуть ощутимее стискивая пальцы, перехватывает за подбородок и, вжимаясь теснее, отирается всем телом, заставляя повернуть голову, целует в губы, засасывая и прикусывая обветренную холодную кожу, согревая под касаниями, сминая под губами, оглаживая рот языком. — Умничек мой, — целует ещё раз, ещё, и, плотнее сжимая кольцо пальцев, слитным движением проходится по стволу. — Смелее, — ещё раз. — Говори, — и ещё. Я глухо всхлипываю, выгибаясь, вытягиваясь, вставая на носочки, силясь толкнуться в горячую ладонь. Хочется приложиться лбом о дверь. Щёки пылают. По телу прокатывается волна крупной дрожи. До тянущей боли и звона в яйцах хочется. Прогибаюсь сильнее, плавным кошачьим движением отираюсь, вжимаясь ягодицами в пах, скольжу подушечками пальцев по холодному лакированному дереву двери и выпаливаю скороговоркой: — Хочу тебя всего, хочу в себе глубоко и быстро, почти больно, до скулежа, до вскриков, до выбитых выдохов и жжения в заднице, сжаться на тебе хочу, до дрожи зажать в себе, прогнуться и подставиться, не думать хочу, чувствовать тебя, везде чувствовать, чувствовать, что твой, — рвано выдыхаю и утыкаюсь пылающим лбом в холодную дверь, выгибаясь, сводя лопатки, вжимаясь ягодицами, отираясь о стояк. Жарко… Как же жарко, бля! До сбитого дыхания. — Укуси! — получается требовательно, почти капризно и слишком громко, и я даже не успеваю удивиться собственной смелости — рву Мака к себе за шею, склоняя голову набок, притягивая за затылок, почти вжимая мордой в пульсирующую вену. — Кусай! — и Макс подчиняется — глухо утробно рыкает и вгрызается. Вскрикиваю, выгибаясь и дрожа. Почти больно. На внутренней стороне прикрытых век рассыпаются искры. — Сильнее, — глухо выдыхаю сквозь зубы. Максим рывком притягивает меня, перехватывая поперёк ключиц, и вжимается вплотную, вгрызаясь ещё раз. Вскрикиваю, сминая под пальцами серебристые пряди его волос, дрожу и выгибаюсь, удерживая, не позволяя отстраниться. Мой упырь с явным удовольствием сглатывает несколько раз подряд, ритмично надавливает языком на прокушенную кожу, чуть поворачивает голову, делает ещё укус и с глухим урчанием пьёт. Дурной эйфорией, почти наркотическим приходом размазывает по двери. Так сладко и остро, так ярко и горячо, что закладывает уши. Держусь на ногах только потому, что Мак вжимает меня в себя. Колени дрожат. Рывком за волосы оттаскиваю его от покусанной шеи и, изворачиваясь, выдыхаю, вгрызаясь в окровавленный рот, оцарапывая губы о клыки, которые Макс не успевает втянуть. Стискивая его патлы в кулаке, заглядываю в пьяные зелёные глаза и снова надавливаю на макушку. — Ещё, — голос как чужой. Мак проявляет чудеса послушания — грызёт ещё: за плечо, за загривок, под лопаткой, за ребро, за бок — больно, остро, так сладко на пике глотка, что меня выгибает, от каждого укуса омывая волной жара, накрывая с головой. Сердце силится проломить грудак, дыхание сбивается, пульс частит, от возбуждения и адреналина дрожат пальцы. Вплетаю их в кудри Максима и, извернувшись кое-как, рывком тяну его вниз. — На колени! — это я сейчас?! В голосе звенит металл, вплетающийся в бархатные глубокие нотки обжигающего возбуждения. Почти позорно — так капризно и требовательно. Но как сладко… Уверен, этот гад сейчас довольно лыбится. Гад, впрочем, послушал бухается на колени и рвёт меня к себе, заставляя выпятить задницу. — Поцеловать? — деловито урчит, оглаживая ягодицы. — Кусай! — рыкаю, сгребая его за патлы, вжимая мордой в бок. И Макс кусает. С голодным рыком вгрызается ещё и ещё, чередуя засосы с обжигающими укусами, хаотично покрывая наливающимися отметинами бёдра, ягодицы, бока и поясницу. — Сюда! — сгребаю серебристые пряди чёлки в кулак и рву Максима ближе, утыкая мордой меж ягодиц. — Ты спрашивал, где поцеловать? — надавливаю на затылок, заставляя вжаться теснее, и, накрывая ягодицы ладонями, раздвигаю, подушечками пальцев оттягивая края тугой горячей дырки. — Здесь! Сюда поцеловать. Ну! Не заставляй меня повторять дважды! — голос не узнать, тон не мой, но пьяная дымка в башке после трёх десятков укусов как-то сглаживает впечатление, позволяя не концентрироваться на этом — только на ощущении горячих губ Максима на подрагивающей заднице. Хочется на грани боли, хочется все ощущения и эмоции на максимум, и Мак… Бля… Стыдно скулю, подставляясь его губам, извернувшись, дрожащими пальцами ощупываю его лицо, затылок — везде, где могу дотянуться. В ушах шумит, ноги становятся почти ватными, и если Мак остановится сейчас, то, я сам! Сам распластаю его на грёбаном полу и оседлаю лицо! Но Макс не останавливается и больше не медлит. Оглаживает мой стояк, зажимает в горсти мошонку, оттягивает, засасывает кожу под ней и широко влажно чертит линию до копчика, а после больно вгрызается в ягодицу. Скулю и, выгибаясь, луплю по двери, всхлипывая, часто глотая воздух, дрожа. Башка пьяно кружится. Возбуждением топит от каждого нового прикосновения. Мак чертит ещё одну линию, и ещё, ещё… Мажет кончиком языка по моим пальцам, накрывает растянутую дырку губами, с урчанием всасывает и сразу ввинчивается внутрь горячим языком. Ору, выгибаюсь, выпячивая задницу, и нагло рву его за затылок, удерживая. Максим, впрочем, и не пытается отстраниться. Быстро вылизывает вкруговую, оглаживая языком горячие дрожащие стенки, растягивая тугие мышцы, толкаясь глубже, всасывая горячие края, сминая под губами. Накрывает ягодицы ладонями, раздвигая шире, одним движением проталкивает внутрь пару пальцев на всю длину, оттягивает дырку снизу, засасывает сверху и ощутимо надавливает под мошонкой. Перехватывает член другой ладонью, с нажимом оглаживает, оттягивает, зажимая в кулаке головку, надавливает подушечкой большого пальца под ней и, огладив, выворачивает кисть. Бляя… Контрастами размазывает. Мак! Он — везде! Вскрикиваю, подаюсь назад, насаживаясь на его пальцы до шлепка, сжимаюсь на его языке до дрожи и накрываю, судорожно стискивая его ладонь на своём стояке. Кажется, ещё одно касание… Его до одурения много и до обидного мало. — Трахни! Сейчас! Ну же! Мак! Крупно дрожу, хватая раскалённый воздух растрескавшимися губами, снова и снова сжимаюсь на его пальцах, выгибаюсь подставляясь и, если он, сука, не трахнет меня сейчас — выебу его сам. Макс выпрямляется, рвёт к себе за бёдра, прижимаясь всем телом, вжимаясь горячей грудью в лопатки, раздвигает мне ягодицы, втирается стояком, мажет головкой по мокрой растянутой дырке и одним толчком входит под таким углом, что я звонко вскрикиваю, выгибаясь и запрокидывая голову, дрожа и сжимаясь вокруг ствола, царапая лак двери короткими ногтями. Ярко и много. И так остро, что выть хочется. Прикусываю ребро ладони и глухо скулю, жмурясь и выгибаясь, постанывая и дрожа, глотая наэлектризованный раскалённый воздух, потому что Макс не останавливается, не делает паузу на вдох, не даёт привыкнуть к обжигающей заполненности и лёгкой тянущей боли внутри — он наращивает темп, почти выскальзывая, оставляя только головку и снова до упора толкаясь в пылающую пульсирующую задницу, притягивая меня за бедро, удерживая насаженным до упора. С глухим рыком вгрызается в загривок, накрывает мой член ладонью, оглаживает и, обжимая горячими пальцами, быстро, почти жёстко дрочит, не церемонясь, не нежничая, выворачивая кисть на пике, подстраиваясь под ритм, сглатывая кровь на каждом толчке. И я окончательно срываюсь. Не соображаю — то ли падаю вниз, насаживаясь на его стояк и судорожно обжимая горячей пульсирующей дыркой, то ли взрываюсь в ладони, растворяясь в обжигающем кайфе. Меня разрывает на атомы и выкидывает за грань. Не осознаю, где заканчиваюсь я и начинается Макс. Мы единое целое. Кусай. Пей меня. Я понимаю, что больше не смогу, не захочу отстраниться — всё слишком, до одури остро и пьяно. Теперь весь контроль на нём. Пусть пьёт меня. Всего. Шепчу что-то пересохшими губами, не слыша себя, не понимая, как, не отдавая себе отчёта в собственных действиях. Знаю, что прижимаюсь к тёплой груди, знаю, что обнимаю за шею. Как оказываюсь в горячей ароматной ванне — не знаю. Просто обнаруживаю себя в пене. Пахнет бергамотом и табачным дымом. Воздух тяжёлый от пара, и так обалденно тепло, что растечься хочется. Максим юркает в воду за моей спиной, и я с протяжным выдохом таки растекаюсь по его груди. Вишнёвый табак. Чуть сладковатый фильтр прижимается к губам. Глубоко затягиваюсь, обжимая запястье Мака кольцом пенных мокрых пальцев, прикрываю глаза и медленно выдыхаю дым. Максим ерошит волосы, целует в макушку и мажет чем-то мокро-холодным по плечу. — Ты просил пить, но не уточнял, что, — тихо хмыкает, делает глоток и тоже затягивается. Ёрзаю, забираю покрытую конденсатом бутылку и делаю пару глотков тёмного ароматного пива. На губах остаётся карамельное послевкусие. Согревшиеся ступни покалывает. Вытягиваюсь в ванне, упирая их в запотевший кафель, теснее прижимаясь лопатками к груди Максима, и запрокидываю голову. — Дай тягу! — так капризно и требовательно, как в коридоре, не получается. — А по жопе? — он улыбается, обнимает поперёк груди и подносит фильтр к губам. — Ты ж не куришь — забыл? — Угу, и не трахаюсь снизу! — отмахиваюсь, разбрызгивая пену, затягиваюсь и, накрывая его затылок мокрой ладонью, рву к себе, заставляя склонить голову, целую в губы и выдыхаю дым. Вот так. Именно так и хотелось весь этот грёбаный день! И он знает. Всегда знает, что именно мне нужно. Макс вдыхает, тягуче-сладко целует в ответ, немного отстраняется и улыбается. — Начинает попускать, да? — рожа довольная, глаза сверкают — сытый упырь, обожравшийся крови. — Погоди, я тебя ещё ужином накормлю. Но, думаю, уже в постели. «Кости» или «Ганнибал»? — его тон интересно меняется, и я не могу наградить названием эти забавные нотки. — «Мыслить как преступник», — фыркаю, улыбаюсь и откидываюсь на плечо. — Но сначала прогреть кости. — Кости? Мак?! Во мне сейчас нет костей… Я ни хрена не чувствую! Честно, — расслабленно шепчу в его губы и мягко целую снова. — И жрать! Дико хочется жрать! — последнее слово запиваю очередным глотком, с наслаждением прикладываясь к бутылке. Макс целует меня в макушку и поглаживает костяшки пальцев. — Ещё пять минут, и я соображу пожрать, а ты отогревайся. — Ммм… — делаю ещё несколько сладковато-терпких глотков обжигающе холодного пива и глухо постанываю от контрастов. Горячая согревающая ванна… Мак — до одури близко — кожей к коже, так, что нежностью размазывает. И приятная прохлада внутри. — Так можно целую вечность, родной, — обдолбанно улыбаюсь, забирая его ладонь себе и укладывая вниз живота. — Митька, — Макс лыбится, тычась губами в висок, — вечность нельзя. Ты уснёшь и примёрзнешь жопой к ванне. И ужин остынет. Давай, догревайся, а я пока соберу, —целует ещё раз и выскальзывает, оставляя меня в пене. Улыбаюсь, провожая взглядом голую задницу Мака, и сглатываю вместе с очередным глотком пива слюну. Я, блядь, снова хочу его! Эту жилистую упругую задницу! Всегда хочу! Ежесекундно! Вытягиваюсь в ванной, насколько позволяют её размеры, и расслабляюсь, прикрывая глаза. Время замедляется и, кажется, останавливается совсем. Эхом слышу доносящиеся с кухни звуки. Где-то звякнула посуда… прошлёпали по полу шаги… Всё лишь фоном. Температура воды равняется с температурой тела, и я реально теряюсь. Наверное, так и заснул бы сейчас, если бы Мак не рявкнул кошакам: — Не жрать пиццу! Ммм… Пицца… Пицца?! Рывком поднимаюсь, выныривая из пены, и проморгавшись, навожу резкость. Как, блядь, Рокфор, на сыр! Разом прихожу в себя, осознавая, что если меня не накормят!.. Наспех смыв пену, выбираюсь из ванны, опоясываюсь полотенцем, и тихонько, стараясь оставаться незамеченным, шлёпаю босыми ногами в комнату. Между кухней лишь перегородка и… Это невыносимо. Невыносимо прекрасно! Ароматы стряпни Мака щекочут ноздри, дразня предвкушением и разнообразием вкусов мой бедный изголодавшийся желудок. Уверен, он урчит сейчас громче Рыжего и Багиры, вместе взятых. Ныряю в халат, который удивительным образом оказывается под рукой. Озираюсь, наконец, замечая, что комната начищена до блеска — начиная от окна, стекло которого, кажется, отсутствует совсем — ни единого развода — до моей запасной, наглаженной, аккуратно сложенной формы… Компьютерный стол, бумаги — всё в идеальном порядке! Я обожаю тебя, Мак! Хочется рвануть на кухню, подхватить своего дампира на руки и кружить, зацеловывая везде, куда дотянутся губы. Думаю, я счастлив сейчас. Реально счастлив. Вот он — дом! Теперь. Рядом с ним. Мак неожиданно накрывает ладонью плечо и, скорчив странную гримассу, суёт в ладони поднос с пиццей, пивом, орешками и мясной нарезкой. — Подержи-ка, — и подхватывает меня на руки, сука! — Ты какого хрена лазишь босыми ногами по холодному полу?! — гаркает очень возмущённо и тащит меня в постель на свежие простыни. — Ну, так я это… Пакеты хотел разобрать, — несу откровенную чушь, пожирая голодным взглядом всё, что Мак аппетитно выложил на подносе. — Мак… Давай поедим, м?! — почти жалобно скулю и снимаю губами кусочек сыра с пиццы. — Опусти меня куда-нибудь! Я без рук только отсосать могу! Макс глухо ржёт, усаживает меня в гнездо из тёплых одеял и ищет пульт. — Дались тебе те пакеты, чё в них срочного такого, давай пожрем, — лыбится, вытаскивает искомый объект из-под жопы Рыжего и выпрямляется. — Так чё смотрим? — Ган-ибала давай! — стараюсь произнести как можно разборчивее, но сквозь смачное жевание, до Мака, видимо, доносятся лишь обрывки слов. Ржёт, накидывая мне на мокрые волосы полотенце, и сцеловывает крошки с губ, тепло выдыхая:  — Ммм?.. Ганнибала, ты хочешь сказать? — и в смешливых глазах черти пляшут. Юркает за спину, прижимает меня лопатками к груди, натягивает на ноги одеяло так, что я только успеваю поднос приподнять, а второе набрасывает себе на плечи и закутывает нас обоих. Коты моментально находят тёплое место и устраиваются по обе стороны от моих бёдер. Мак щёлкает пультом, мучаясь с набором названия, и шипит, судя по интонации, матюки на незнакомом языке. Выдыхаю, запрокидываю голову, скашивая взгляд на лицо Максима, и сую ему в рот орех в сырной оболочке. Затыкается и послушно жуёт, наконец-то выбрав и запустив фильм. Тепло. До кончиков пальцев на ногах. Впору отключиться совсем, но меня сверлит, не отпуская, мысль… — Откуда это всё, Мак? Ты же писал… Я купил продукты. Там молочка и остальное… — поглаживаю кончиками пальцев его ладонь на животе и накрываю, чуть сжимая. — Ну, ты ж сказал, что вернёшься голодный, злой и со смазкой, — пожимая плечами, он отпивает пива и утаскивает орех из пиалки. — О продуктах в твоём сообщении речи не было. И я быстренько сгонял в магазин, потому что уже настроился на вечер испечь пиццу. У тебя ж в хате — шаром покати. Одними протеиновыми батончиками и пепси я тебе питаться после тренировок не позволю, так что надо было что-то решать. — Бля! Ну так продукты — это само собой! — растерянно шепчу. — Постой. А деньги? Ты же не взял у меня ни хрена! — Ну, во-первых, нахрена мне брать, — ещё более беззаботно отзывается он, оплетая меня ногами так резво, что я едва успеваю поднос приподнять. — Мне за перевод перечислили днём. Просто выползать не хотелось, я как раз уборку затеял. А во-вторых, я не знаю, где их у тебя брать, тем более — без тебя. — Угу, — хлопаю ресницами. — За какой перевод? Ты ж три дня, как из склепа своего, Мак?.. — пытаюсь натянуть новую информацию на голову, но выходит с трудом. — Ты ж мобилу в руки брать не хотел! А тут… Переводы… — Ну, — тянет Максим, начиная загибать мои пальцы под одеялом, — латынь, немецкий, английский, французский, украинский, немного польский. — Я подумал, что если уж мобила у меня в руках, то должна приносить какую-то пользу. Переводить тексты — это всё, что я могу. Не, ну, ещё мочить кровожадных злобных тварей, — очень оживляется он, но резко затухает, — вот только за это не платят. Сидеть у тебя на шее я не стану, даже не начинай выступать, это ниже моего достоинства. Значит, переводы. Ты мне лучше скажи: тебе больше нравится три сыра, курица с грибами или ветчина с помидорами и кукурузой? — Мак, ну моих нам с головой на двоих хватит, — оторопело пытаюсь возразить, и восхищённо шепчу, мазнув губами по скуле: — Шесть языков… Бля! Да разве важно… Три сыра! Я, кажется, люблю тебя, знаешь? — Ничего не знаю, — моментально напрягается он, явно упираясь. — И чему ты удивляешься? — но быстро отходит и начинает лыбиться. — Мне четыреста лет, скоро песок сыпаться начнёт. Меня жизнь хорошо покидала, и не только по Старому Свету. Хочешь хуярить в шахтах в старой Европе — учи язык. Хочешь мыть золото в Америке — учи язык, а не только учись объёбывать лошков в покер и «Фараона». — Зато я знаю, — бурчу почти беззвучно. — Ну… Я догадывался, что ты у меня древний, но не настолько же! — стараюсь перевести разговор в шутку, потому как, уложить в голове и осознать, что Максу почти полтысячелетия у меня до сих пор не выходит. И что он совсем непрост… тоже. Знаю, что мне хорошо и правильно с ним. А остальное? Да разве оно важно? — Милый, не парься, — Макс заметно веселеет, стискивает меня в объятиях и мажет губами по щеке, улыбаясь, будто чувствуя, — я за собой подмету, ты и не заметишь. Звук включи. Он же сейчас начнёт подкатывать. Ну, по логике — должен бы. Не врубаюсь, потихоньку проваливаясь в сон. Что он собрался мести… Кто куда подкатывает… Перед полуприкрытыми глазами мелькают лица, периодически включая моё внимание, но вскоре исчезают совсем. Макс включает звук сам, осторожно убирая поднос на тумбочку, обнимая меня и кутая в одеяло. Телевизор успокаивающе бухтит, Мак греет спину, коты тёплыми урчащими клубками жмутся к бёдрам — и мне спокойно. Плавно вырубаюсь с единственной очень правильной фоновой мыслью: я дома.