Городские байки

Тепло и спокойно. Так обалденно уютно и хорошо, так правильно. Сонный Митька мостится, ластится, жмётся тёплой поясницей к боку, притирается упругими ягодицами к бедру и вертится. Обнимаю его в полудрёме, прижимаю теснее и шепчу, особо не надеясь на ответ: — Митька, ну, ты чего? Я с тобой. Тише. Он весь напрягается, вытягивается, резко выдыхает и, крутанувшись в объятиях, обнимает поперёк груди. — Не спишь? — на ощупь находит шрам слева на груди, накрывает его открытыми губами и согревает дыханием. — Учись слушать сердцебиение и дыхание, — шепчу, целую его в висок и, сминая ягодицу под ладонью, притягиваю полусонную тёплую тушку ближе. — Для меня сейчас день. А ты чего не спишь? — Мак… — мальчишка начинает мяться, ёрзать и покусывать нижнюю губу. — Я хочу… — Да ну? — накрываю его член ладонью и легонько поглаживаю подушечкой большого пальца по стволу. — Вроде непохоже, но потенциал есть. Митька ржёт, перехватывает за плечи, опрокидывает на лопатки, лихо седлает бёдра и, склоняясь, выдыхает в губы со смешком: — Придурок! — отирается кончиком носа о мой нос, прикрывает глаза и прижимается лбом ко лбу; обнимаю его рефлекторно, не успевая подумать. — Шампанского, мандаринок и лакричных червей хочу. Сейчас! — Ну, самое время, милый, — хрипло ржу, приподнимаясь под его весом, и бросаю взгляд на тёмное окно. — Там снег, кстати, — ерошу шелковистые пряди на затылке Митьки, обнимаю лицо ладонями и целую веснушки на щеке. — Идём гулять, малыш? — Какой я тебе малыш?! — он так обалденно возмущается и смущается, что мне хочется ржать. — Я выше тебя на двадцать пять сантиметров! — милый. — На хер шире? — очень серьезно осведомляюсь, усиленно стараясь не заржать. — Дурак, — Митька лыбится, склоняется и мягко целует в губы, и эти его смеющиеся глаза… Раствориться. — У меня лапа сорок пятого размера и шмотки тридцать четвертого! Кто малыш?! — Лакричные черви, — лыблюсь, оглаживаю его спину и сминаю задницу; Митя ёрзает. — И мне четыреста лет, малыш. Так что, идём? — видя, как он хмурится, резко переключаюсь. — За червями. Вот только не думаю, что нам где-то шампанское в третьем часу ночи продадут. — Ну-ну! В свои… Четыреста, говоришь? — улыбается, вырисовывая подушечками пальцев снежинку на моём плече. — Так воот, в свои четыреста ты тоже неплохо трескаешь лакричных червей и с упоением сосёшь! — ржу, стараясь не включать в себе Ржевского, но не могу удержаться — звонко шлёпаю остряка по заднице, но тот лишь тепло выдыхает в губы:  — Я о чупа-чупсе, вообще-то. А ты о чём? — Вот о нём, сладкий, я как раз и не подумал, — мягко целую его улыбающиеся губы ещё раз и ещё, притираюсь лбом ко лбу, кончиком носа к носу, и стискиваю тёплую тушку до писка. — Хочу чупа-чупс с колой. Идём гулять? Митька сладко потягивается, издаёт детско-восторженный вопль и рывком поднимается с постели. — Я готов! Идём! — и так потешно выглядит, отсвечивая голой задницей, что хочется его затискать. — Да, милый. Только, вот, голяком жопу отморозишь, — усмехаюсь, облизывая заинтересованным взглядом аппетитную, хорошо вылепленную фигуру Митьки, и мысль прогуляться несколько притупляется. Но это чудо настроено довольно решительно. Озирается по сторонам в поисках своих шмоток и молча разводит руками, состроив при этом такую выразительную рожу, что слов не нужно. — Ну да, мой сладкий, — улыбкой отвечаю на неозвученный вопрос. — Теперь всё лежит на своих местах. В шкафу! Твои полки — три верхние, моя… — Блядь, Мак! — перебивает Митька и резко срывается в коридор, продолжая сверкать голой задницей. Щас добегается, зараза малая! Я хоть и древний, но не железный. Возвращается сразу и с довольной лыбой протягивает мне два огромных пакета. — Примерь, должно подойти, — бурчит чуть смущённо, нарвавшись на мой напряжённый взгляд. Любопытно… Сажусь на постели, сгребаю его, сминая бока, лихо разворачиваю и усаживаю к себе на колени, накрывая губами тёмное пятно засоса на шее. — Что там, мой хороший? — урчу, зализывая отметины от зубов, развожу колени шире, вынуждая и Митьку раздвинуть ноги, и с трудом сдерживаю себя, чтобы не огладить его бёдра с внутренней стороны, не накрыть ладонью член и… — Что-то интересное? Костюм Бэтмена? — с трудом заставляю себя переключиться и улыбаюсь, снова целуя кровоподтёк на коже. Митька сладко постанывает, с удовольствием подставляясь ласке, и заметно оживляется: — Не! Чёрный плащ искал, но… Холодно же. Поэтому, вот — пальто. Но чёрное! — и так очаровательно оправдывается, вынимая из пакета офигенное кашемировое пальто, что желание как-то противиться его заботе гаснет на корню. — И там это… — продолжает, соскальзывая с коленей, обалденно смущаясь и шурша пакетом. — Надо, чтоб ты примерил, потому что они меня там достали, и я не уверен, налезет ли, — частит, явно нервничая, пихая мне чёрный свёрток и какую-то коробку. Просто убираю всё это на край дивана, притягиваю Митьку за затылок и мягко целую. — Спасибо, я примерю, — мажу губами по пылающим щекам, по переносице — и он звонко чихает, заливаясь краской ещё сильнее. Пока Митька ищет свои шмотки среди аккуратных стопок на полках, быстренько вытряхиваю содержимое пакетов. Джинсы садятся идеально. Уж не знаю, как ему это удалось, но мне нравится даже больше, чем привычные бриджи. Сапоги тоже подходят отлично. Удобные, из мягкой кожи, тёплые, и в каждый ляжет по два ножа. Хмыкаю, отодвигаю вторую дверь шкафа и нагло выуживаю оттуда черную рубашку в тонкую серую полоску. Судя по состоянию и размеру, Митька надевал её один раз в жизни — на школьный выпускной. Мне она как раз впору. Тяну с полки темно-фиолетовый шарф, который малый всё равно не носит — никакой не носит, душно ему, видите ли — и накидываю пальто. — Я готов, сладкий, — оповещаю с улыбкой. — Меньше, чем горит спичка. Митя, кряхтя, стоит на одной ноге и натягивает трусы, придерживаясь на поясницу. Ноет, видать. — Мак! — восхищённо присвистывает, ныряя одной ногой в штанину. — А ты у меня… — и смешно прикусывает губу изнутри, тут же поправляясь: — Ну… Идёт тебе в общем. И всё впору. — Спасибо, милый, — улыбаюсь, наблюдая за тем, как Митька подпрыгивает, утрамбовывая себя в джинсы и, втянув живот, вжикает молнией. И глядит на меня со смешливым упрёком: — Кто-то слишком вкусно готовит… — А, может, кто-то слишком много ест? — ржу, подгоняя его ласковым шлепком по жопе. — На вот, — кидаю тёплую пайту, забирая из Митькиных рук олимпийку. Застёгивать на нём куртку под горло приходится почти насильно. Ну… Как — насильно: приходится мне — и только через долгие уговоры и поцелуи. Даётся неохотно. Но даётся же! Прогрессируем! И это меня по-своему очень радует. В седую пургу мы вываливаемся упакованными по полной программе. Пронизывающий зимний ветер завывает в ветвях полувековых акаций, швыряет пригоршни сухого снега в лицо и наметает сугробы около углового подъезда. Митька ёжится, накрывает мою ледяную ладонь своей, бурча, что нужно купить перчатки, и суёт обе в свой карман. Молча тянет меня за собой, огибая угол дома, и, заметив светящееся окошко неподалёку, довольно улыбается: — Щас согреемся! Не уверен насчёт червей, но бухло здесь всегда продадут! Может… Шампанского? — Всё, что захочешь, прелесть моя, — улыбаюсь, отмечая про себя, что этот пай-мальчик неплохо разбирается, где купить ночью бухло. И управляется он очень шустро — моргнуть не успеваю, как в моих руках оказывается пакет с бутылкой шипучки. — А теперь за мандаринами! Здесь недалеко, и он круглосуточный! — Митька по-детски лыбится, продолжая тащить меня за собой. И, бля! Мне это нравится! Нравится эта его почти детская непосредственность и лёгкость на подъём, нравится не выветрившаяся восторженность, нравится, что в нём кипит жизнь, и он ею заражает всех вокруг. Даже я чувствую себя… Живым. С ним — чувствую. И не могу припомнить, когда прежде чувствовал себя так же. Митька сжимает мои пальцы в горячей ладони, не позволяя вытащить руку из кармана, и тащит по узеньким старым улочкам окутанного метелью города. Искристо-белый снег переливается и сияет в свете фонарей. Светло почти как днём. От мороза покалывает морда, но оно того стоит. В воздухе пахнет свежестью — самое время погулять. И плевать, что три часа ночи. Для меня это день. А Митька выспится завтра, всё равно у него тренировка только вечером. — Идём! Как раз немного согреемся, — малый толкает плечом стеклянную дверь, и мы вваливаемся в супермаркет, на ходу отряхивая налипший снег. — Кто-то слишком много ест, я же говорил, — ржу, жопой чувствуя, что одними червями мы не отделаемся. И оказываюсь прав. Митька тянет меня в овощной и, сунув пакет в руки, начинает крайне придирчиво выбирать клементинки. Когда к ним попадают киви и виноград — я определить затрудняюсь. Но они уже в пакете, и деваться некуда. Иду искать пластиковые ложки, пока малый шуршит упаковками желейных конфет. Девушка в клетчатой форме, которая, кажется, на весь магазин одна, усиленно трамбует батончики на полки около касс. Решаю к ней прицепиться, очень быстро оказываюсь за спиной и замираю. Девчонка напрягается, выпрямляется, озирается и, взвизгивая от неожиданности, аж подскакивает. Только улыбаюсь и начинаю своим привычным голосом «для дам» — на пару тонов ниже, мягче, побольше патоки, чтоб аж слипалось: — Добрый вечер, сударыня. Простите, если напугал Вас. Не хотелось бы отвлекать от работы, но я вынужден обратиться к Вам с идиотским вопросом, — девушка хихикает и кивает. — Где я могу найти одноразовую посуду? Митька, наконец определившись с выбором и наполнив корзинку горой вкусняшек, тут же оказывается рядом и вдруг заливается румянцем. Не пойму: то ли это от перепада температур, то ли мой мальчик смущён. — Ну вот! Тебя и на пару минут оставить нельзя, — бурчит, начиная деловито выкладывать покупки, и широко улыбается в ответ на лучистый взгляд юркнувшей за стойку кассирши. — О! Ещё два… Три чупа-чупса пробейте. Тебе со вкусом колы? — бросает через плечо, щипая меня за ребро ладони. Забавный! Ревнует, что ли?! Только улыбаюсь и киваю. Его хочется кружить на руках, и ваще не ебёт, что он выше меня на полторы башки, тяжелее на энное количество килограммов, и непременно будет смущённо вопить и отбрыкиваться. Просто. Хочется. Девушка, пробив товар, переводит смешливый взгляд с меня на Митьку и расплывается в понимающей улыбке: — Это всё?! Ничего не забыли?! Малый качает головой и только сильнее розовеет щеками, улыбаясь так, что на них ямочки проступают. Я тоже лыблюсь в ответ. Аж скулы болят. От сдерживаемого желания заржать чешутся губы. Как же мне нравится смущать его, особенно, когда он старается не показывать этого смущения, а оно всё равно проступает розовыми пятнами под веснушками на щеках. — Ложки одноразовые, — со смешком кашлянув, напоминаю негромко. — О, и «Капитан Блэк» вишнёвые. Девушка улыбается. — Ложки принесу, а с сигаретами сложно. Нам такое не возят. — Красные «Мальборо»? — делаю попытку я. — Голд, — пожимает плечами девчонка, выскакивает из-за кассы и через минуту возвращается с одноразовой посудой. Тяжко вздыхаю, бросаю взгляд на сигаретную стойку за её спиной и усиленно ищу взглядом хоть что-то подходящее. — «Давидофф» классик? — делаю попытку, а вдруг фартанет, и я просто не увидел. — Голд, — почему-то виновато отзывается кассир. Скорчив скорбную гримасу, кошусь на Митьку. — Я не курю сегодня, — в голосе почти боль. — Значит, хочу киндер! — Пробейте ещё и киндер, пожалуйста, — малый даже не удивляется, а вот скучную смену кассира мы только что явно скрасили. — С машинкой! — капризно требую я, прикладывая все усилия, чтоб не ржать. Девушка тихо смеётся, опуская голову. Малый изображает такой картинный фейспалм, что в пустом магазине с выключенной музыкой отчётливо слышен шлепок. — С машинкой, пожалуйста, — на выдохе добавляет он. Из магазина выходим с довольно увесистым пакетом, и одному богу известно, нахуй нам столько жратвы… Снег, кажется, валит ещё сильнее, но холод почти не ощущается. Митька с таким рвением тащит меня сквозь метель и при этом так загадочно улыбается, что мне не терпится побыстрее узнать, что это чудо задумало. Пытаюсь отобрать у него пакет — нихрена! Вот упрямый детина… — Ты без перчаток! — рычит, лихо проезжаясь на своих двоих по островку льда. — И тут недалеко. За перекрёстком сквер. Покорно иду, подставляя морду морозному ветру, балдея от тепла ладони, сжимающей мои пальцы, и улыбаюсь. Чувствую себя полным энергии придурком, но мне постоянно хочется тискать его и целовать. И я не знаю, как… Не могу представить себя без него. Не хочу представлять. Не понимаю, когда это превратилось в зависимость, в острую необходимость постоянно касаться, говорить, находиться рядом. Но сейчас осознаю, как никогда четко: без него я сдохну. Буквально сдохну — и насрать, как по-идиотски, в духе дешёвых хреновых романов это звучит. Это правда. Впору бы запаниковать. Самое время, если серьёзно. Пора здравому смыслу заорать бы: «Макс, да ты ёбу дался! Как ты это допустил?! Когда ты позволил себе стать таким… Слабым?! Как ты себе это вообще позволил?!» — но здравый смысл молчит. Пока молчит. Высвобождаю пальцы из хватки, выуживаю полупустую пачку из кармана и закуриваю, сразу пряча сигарету в рукав пальто, выдыхая дым с паром в морозный воздух. Митька тормозит и непонимающе смотрит на меня обалденными лучистыми голубыми глазами. Стараюсь ободряюще улыбнуться в ответ. Как же, наверное, охуительно больно будет, когда тебе наскучит новая игрушка, малыш… Но, учитывая, как сейчас охуенно хорошо, я знаю, что не пожалею о проведённом с тобой времени ни разу. Оно того стоит. — Мак, ты чего? — хмурится малый, склоняя голову набок. — Да так, ничего, — улыбаюсь и выдыхаю облачко дыма. — Просто задумался, что же тебя так огорчило днём. Ты мне так и не рассказал ведь. Митька внимательно вглядывается в меня, смахивает с ворота пальто снежное крошево, уже открывает, было, рот что-то возразить, но не решается. — А… Это… — выбирая из двух зол меньшее, он досадливо машет рукой и, не сбавляя темпа, рассказывает и о мудаке-директоре, и об Андрюшке, до которого теперь хрен доберёшься, а потом вдруг заливается смехом: — А ещё, представляешь?! Меня хотели обрядить Дедом Морозом! Хотя… — прищуривается, смеривая меня оценивающим взглядом. — Если бы ты согласился Снегуркой… — Я?! — ржу, подскакиваю, сминая его плечи сквозь ткань куртки, и, обогнув Митьку, торможу так, что мы оказываемся лицом к лицу; сухой снег скрипит под подошвами сапог. — Снегуркой?! — улыбаюсь, качаю головой, размётывая кудри по плечам, и метким броском закидываю окурок в сугробообразную мусорку. — Разве что в индивидуальном порядке. Только для тебя и за закрытой дверью квартиры, — пячусь потихоньку, вроде бы пока вспоминая правильное расположение едва протоптанной в снегу тропинки. — А пацан твой… — выдыхаю, качаю головой и, тормознув, лезу к Митьке в пакет за конфетой. — Я слишком мало знаю о нём и его окружении. У тебя есть какая-то личная инфа на твоих учеников? Учится он где? Кто его окружает? Стрикса надо искать среди окружения ребенка. Найдем — грохнем. Грохнем — малый выживет, — выдыхаю, шуршу обёрткой, разворачиваю конфету и сразу запихиваю за щеку. — Стриксы — это, зачастую, на первый взгляд, обычные, весьма уважаемые люди, — продолжаю тем же тоном, не вынимая чупик; Митя посмеивается, но молчит пока. — Они любят власть и стараются устроиться на работу, которая непосредственно связана с их источником питания — с детьми. Эта нечисть любит примерять на себя роли педиатров, учителей, директоров детских садиков и школ, руководителей разных кружков, хозяев кондитерских лавок и магазинчиков игрушек. Эти твари тащатся, когда жратва сама идёт к ним в руки или тупые родители сами эту жратву к ним ведут. Учителя, репетиторы, тренеры, няньки на час — вот это наш контингент. Среди таких и надо искать. Они постоянно с детьми. Их любят и уважают. Они отлично выполняют свою работу и не сидят на одном месте больше пяти-десяти лет, чтобы не вызывать подозрений. Суки не стареют. Вернее, их костюмчики из человеческой кожи не стареют. Если стрикс не жрёт, он иссыхает и сдыхает. Одного ребёнка ему, от силы, хватает на четыре перекуса. Питается он раз в неделю. Тянуть нельзя. Если он жрёт твоего ученика давно, то скоро будет поздно. Нужна личная информация. Срочно. — Личная информация… — тянет малый, на миг затормозив, — да полно её у Леночки и Степаныча. Вплоть до анализов, фото, состава семьи… Только школа на два дня закрыта, а тянуть ещё больше… — и вдруг пихает меня прямо сквозь заснеженные лапы елей, заставляя пятиться назад, да так лихо, что с трудом удаётся устоять на ногах, и улыбается:  — Всё, родной! Мы на месте! Глянь, какая красота! Пробираясь сквозь ельник следом, Митька цепляет башкой верхние лапы и чертыхается, когда на него сваливается практически сугроб. Отплёвываясь, осматривается кругом:  — Ведь красота же, правда? Под искристым белым снежным покровом детская площадка в окружении сияющих ёлок. Качели тихо поскрипывают цепями под порывами ветра. На сидениях горки искрящегося снега. — Идём! — малый тянет меня как раз к ним. — Выпьем, я тебя покатаю, и подумаем, что делать с этим, как его… Шри… Жри… Сри… Бля! С этой хренью прожорливой! — Стрикс, — оперативно прихожу ему на помощь, улыбаясь, стряхиваю снег с качелей и плюхаюсь жопой на разноцветные промёрзшие дощечки. — Присаживайся, — похлопываю по ним ладонью. — Стрикса надо вычислить, в процессе кормёжки изловить, снести ему башку, посолить труп и сжечь нахуй. В принципе, все элементарно просто. Самое сложное — понять, кто жрёт детей. Вспоминай, может, тренер какой появился недавно и в пределах пяти лет работает? Вспоминай: может, док ваш, может, учитель какой? Вспоминай, в каких кружках твой боец, какие репетиторы ему преподают. Вспоминай, были ли случаи внезапных детских смертей без видимых причин у вас в городе. Надо поднять жёлтую прессу. В газетах всегда полно всякой срани, но в горе срани, как известно, бывает полезная инфа. Надо начинать грести дерьмо лопатой, чтобы докопаться до нужных сведений. Есть у вас подозрительные тренеры или учителя? — Да нет, наверное, — Митя плюхается на качели рядом, выуживает бутылку шампанского из пакета и начинает задумчиво открывать. — Появился в пределах пяти лет, интеллигентный сухонький экземпляр, женатый или замужняя за работой, никуда с коллегами почти не ходит, особых дружеских чувств не питает, но всегда приветлив с детьми, — решаю помочь сориентироваться. — Угощает конфетами, хвалит, поощряет. Дети его любят. Дети с ним советуются. Дети не чувствуют угрозы с его стороны. Они идут к нему, как грызуны к обладателю дудочки крысолова. Подумай. Ты знаешь эту тварь. — Ну, — Митя выдыхает и выстреливает пробкой. — Стаканы забыли! — хватает губами пену и, отпив шипучки, протягивает бутылку мне. — У нас таких много. Даже я подхожу под твое описание. И каратист наш, и информатик… — Ты не тощий, — улыбаясь, качаю головой и, отпив игристого, возвращаю бутылку малому. — Ты приятно аппетитный и любишь пожрать. К счастью, — хмыкаю, отталкиваясь от сугроба и раскачиваясь. — Дай киндер! Митька механически протягивает мне шоколадное яйцо и молча почёсывает в затылке. — Ну разве так вспомнишь?.. Степаныч ещё во время моих тренировок доком числился, да и выглядит уже под пятьдесят. А в школе этой я уже второй год зал арендую, — и вдруг Митькины глаза загораются лихорадочным блеском. — А знаешь! Ведь Степаныч мне тогда и позвонил, что власть в школе меняется, и с новым директором можно перетереть об аренде… Мак? — тянет малый, поджимая губы… — Неужели Степаныч?! — Нет, Степаныч старый, — качаю головой, сразу отметая этот вариант, сдираю фольгу и, разделив киндер на две части, протягиваю половину шоколадки мелкому. — А что насчёт нового директора? Он как? — зажимаю свой кусок замёрзшего шоколада в зубах и начинаю с остервенением раскручивать желток. Внутри не машинка — дракончик — облом. Аж плечи опускаются. Митька с любопытством заглядывает через плечо, сочувственно выдыхая:  — А по-моему дракончик лучше, не? — и отталкивается от заснеженной земли, чуть раскачиваясь. — Директор та ещё сука. Скользкий, гад. Приторно учтивый. Но, Мак? Я ни разу не видел Андрюшку рядом! Вздыхаю, отдаю малому игрушку и раскачиваясь сильнее, запрокидываю голову. — Я. Хотел. Машинку. Зелёную! — получается очень обиженно и нечётко из-за куска тающего во рту шоколада. — Дай хоть киви, если зелёной машинки нет! — ветер завывает, тормоша верхушки ёлок над головой. — А насчёт мелкого твоего… — выдыхаю облачко пара и прикрываю глаза. — Надо его личное дело. Срочно. И надо, чтобы ты обратил внимание на персонал школы. Кто-то из них жрёт детей. Митька шелестит пакетом и выуживает оттуда мандаринку с киви, с улыбкой протягивая мне на выбор. — Мак, а давай… — делает ещё один глоток игристого и, ловко слизывая пену с губ, выдаёт:  — До школы рукой подать, — шало подмигивает, — бабуля на охране, зуб даю, заснула под сериал. И если мы будем осторожны… Я улыбаюсь, перехватываю его искристый взгляд, притягиваю Митьку за воротник куртки, зажимая собачку молнии под ладонью, и, качнувшись вбок под скрип цепей, накрываю губы губами, слизывая винный привкус, мягко целуя. — А давай! — с лёгкостью соглашаюсь, подмигивая ему, забираю киви с ладони и лезу в пакет за ложкой. — Вот, допьём твою шипучку, сожрём червей — и самое время сходить в закрытую школу. По-моему, я дурно на тебя влияю, мой примерный хороший мальчик, — довольно лыблюсь и качаю головой. — Но, знаешь, меня заводит твоё рвение плевать на правила, бабушкина Красная Шапочка.