Городские байки

Сухой снег шелестит по лобовухе. Мак дожидается зелёного на перекрёстке. Воздух в салоне кажется наэлектризованным. Вот-вот заискрит. Я даже знаю, почему так, а не иначе. Мы молчим. Только дыхание и сердцебиение. Запах адреналина пьянит. Макс отстукивает пальцами по рулю, не попадая в ритм музыки. Звук убавлен до предела. Я чувствую, сейчас бомбанёт. Загорается зелёный, Максим выворачивает на трассу. Такое чувство бывает, если перекрутить колки. За секунду до того, как получаешь струной по пальцам. — Ты злишься, — негромко констатирую, потому что больше не могу. От этой грёбаной тишины начинает ехать крыша. Хочется врубить музыку на полную. — Да ты что?! — Мак почти ржёт, но ехидничает колко и отвратительно. — Чудеса наблюдательности! — он выбивает из помятой пачки сигарету, обхватывает фильтр губами и нервно щёлкает зажигалкой; прикурить получается с третьей попытки. — Как догадался?! — яда столько, что можно сцеживать и сдавать в аптеку. — Я слышу твоё сердце, — пожимаю плечами, отвечая на контрасте спокойно, забираю сигарету из его губ и затягиваюсь. — Только не понимаю, почему ты бесишься, — выдыхаю дым и откидываюсь на спинку кресла. — Не понимаешь? — Макс шипит ядовитой гадюкой. — Так тебе обьяснить, сладкий? — зрачки его сужаются, вытягиваясь в тонкую линию, и глаза вспыхивают изумрудно-зелёным. — Ты сейчас пытаешься меня пугать? — скептически хмыкаю, изгибая бровь, снова затягиваюсь и сбиваю пепел за окно. — Я тебя не боюсь. Ночь на дворе. Звук прикрути. Максим аж поворачивается ко мне, глухо рычит на выдохе, и срывается моментально — как с утёса в бушующее штормовое море: — Звук прикрутить?! — он орёт так, что, кажется, в машине дребезжат стёкла; ультразвуком лупит по перепонкам. — Да я его ещё не подкручивал! Смертные, блядь! Ты хоть осознаёшь, что натворил?! Ты чем думал вообще, бля?! Жопой?! — Да я всегда думаю жопой! — его раздражение передается мне моментально. — Жопой думаю, жопой чувствую, через жопу принимаю все жизненно важные решения! — Оно заметно! — гаркает Максим; я выбрасываю окурок за окно. — Какого хуя ты вообще припёрся?! Очередное жизненно важное решение, принятое через жопу?! Ты чуть не угробил нас обоих, еблан! — Я еблан?! — меня накрывает. — Зато ты у нас дохуя умный и рассудительный, блядь! Против пятерых оборотней в одиночку! Это ж надо не просто жопой думать — это надо вообще не думать нихуя! Если бы я не отвлёк их, ты был бы трупом, и регенерация похрен! Тебя там могли разодрать на сотню маленьких кусочков! Ты это своими недоразвитыми мозгами вообще понимаешь?! Я бы даже костей твоих не собрал после! У тебя в черепной коробке вообще хоть какие-то зачатки мозга есть, или там нитка, блядь, на которой уши держатся?! Блондинка, сука, безмозглая! Причём эгоистичная, самовлюблённая, взбалмошная и непроходимо тупая! — Зато ты охуенно умный, — рыкает Мак, скаля клыки. — Недальновидный вспыльчивый пацан! Как ребёнок, бля! До тебя же элементарные истины не доходят! Как ты, сука, творишь такую лютую хуйню, при этом искренне веря, что знаешь, как надо и правильно?! Этому где-то специально обучают, или последние мозги отбили на твоих грёбаных тренировках! Ещё одна бесполезная, даже вредоносная хуйня, кстати! — Тормози! — злобно рявкаю я, выворачивая руль. Мак лупит по тормозам. Машину разворачивает на пустой трассе. На секунду мне кажется, что нам пиздец, но всего на секунду. Багровая пелена застит глаза. Внутри поднимается волна ярости. Вылетаю из салона, не осознавая, как оказываюсь около водительской двери, распахиваю её и, перехватывая Максима за ворот куртки, рывком выволакиваю под снег, от души припечатывая по харе. Он почти улетает к тротуару, но успевает уцепиться за капот, сплёвывает кровь в снег у обочины и криво усмехается. Царапина от зубов на казанках наливается кровью. Мак качает головой и смотрит на меня всё с той же гадкой, почти глумливой усмешкой. — Ебанашка, — он смеётся и утирает кровь с губ. — Припёршись, ты почти угробил нас обоих. И где были твои мозги, когда тебя хуи несли в эту глушь? Хотя… А были ли они вообще?.. Желанием выбить этой язвительной суке все зубы накрывает, как приливной волной, и я замахиваюсь ещё раз, но смазать по наглой ехидной роже не успеваю. Макс перехватывает мой кулак, выворачивает кисть, припечатывает предплечьем поперёк грудака, вышибая из лёгких воздух, и легко опрокидывает лопатками на тёплый капот. — Как же ты нихуя не понимаешь? — очень тихо, на контрасте ласково выдыхает Мак, раздосадованно качая головой, а я не осознаю, когда он успел перехватить запястья. — Убрал руки, сука! — рыкаю, не узнавая собственного голоса, но Макс вроде ведётся, ослабляя хватку, отпуская. Я уже собираюсь от души ему вмазать, даже сажусь рывком, но… Улыбается он грустно. И накрывает мою скулу тёплой ладонью. И заглядывает в глаза. И всё желание разбить в кровь таблину улетучивается, не оставляя следа. Максим поглаживает по щеке, прижимается лбом ко лбу и шепчет в губы, прикрывая глаза: — Ты — моя слабость. Как же ты не хочешь этого понять, Митя? Кажется, до меня доходит. И больше не хочется драться. Не хочется. Впервые в жизни. Все внутренности будто скручивает, а выдох застревает под кадыком. Сгребаю Мака и прижимаю к груди, стискивая. И он пищит. Реально пищит, как котёнок. Отрезвляет моментально. — Как ты не понимаешь, — успокаивающе поглаживаю его меж лопаток, по затылку, и утыкаю лбом в изгиб шеи, невольно копируя тон. — Я хочу быть твоей силой. — Не получится, — мой упырь вроде улыбается и качает головой. — Ты — моя слабость. Я же тебя люблю. Я рву его к себе за затылок, за ворот куртки, и впиваюсь в губы, слизывая кровь, царапаясь о клыки, удерживая, и Макс отвечает так горячо, так страстно, что внутри всё сладко замирает. — Но ведь и я люблю тебя, придурок! — шепчу между поцелуями. — Если мы друг для друга — слабость, то отчего же, — утыкаюсь лбом в лоб Мака, — отчего такие сильные? Максим только жмётся теснее. И мы с упоением целуемся. Как влюблённые идиоты, посреди трассы под фонарём, пока всё вокруг заметает снегом. До Нового года меньше часа. Где-то вдалеке грохочут фейерверки. Дав выход эмоциям, домой добираемся без эксцессов. Но между нами коротит — буквально. Я едва сдерживаюсь, стараясь не отвлекать своего упыря от заснеженной трассы, но он, зараза так одуренно пахнет… В подъезд мы вваливаемся под вой метели, оглушительно долбанув дверью парадной. Мак под металлический лязг впечатывает меня лопатками в стену, вышибая из лёгких воздух, и тут же с глухим стоном вгрызается в губы. Я сгребаю ткань его рубашки и куртки на груди, рву на себя, удерживая, и с готовностью отвечаю, вылизывая рот, буквально трахая языком. От привкуса крови пьяно ведёт. Башка кружится. Макс вклинивает колено между ног. Я запускаю ладонь под ткань его джинсов на пояснице. Как в бреду. Но так горячо и сладко… Каждое касание — волной жара. Рваное дыхание опаляет губы между поцелуями. Сердцебиение оглушает. Мы меняемся местами. Максим стонет. Подхватываю его и усаживаю на перила. Он оплетает меня ногами. На зелёной краске стены остаётся смазанный багровый развод. В подъезде эхом разносится глухой стон. Мой ли, его ли — не знаю, не определить. Макс выгибается, запрокидывая голову. Я сминаю его задницу и вгрызаюсь в губы снова. И не могу с собой ничего поделать. Не могу. Самоконтроль трещит по швам. Способность мыслить здраво, да хоть как-то мыслить вообще, отключается. Мак пахнет. Так одуренно, опьяняюще пахнет горьким шоколадом и вишнёвым ликером, что его хочется сожрать. Разложить на чём-нибудь и облизать всего. Везде. Каждый миллиметр кожи. Медленно. Наслаждаясь процессом. А потом сожрать. Целиком. С удовольствием. Смакуя. И меня это почти пугает. Но «почти» — слишком мало, чтобы хоть сколько-то отрезвить. В башке хмельная дымка. И не выветривается. От возбуждения почти потряхивает. Максим вжикает молнией моей куртки. Ткань праздничной рубашки трещит под его пальцами. Пуговицы со звоном разлетаются по ступенькам. К чёрту! Жадно впиваюсь в его губы, засасывая и вылизывая, очерчивая по кромке, оглаживая языком и выстанывая в пьянящий рот. От запаха вишни и шоколада кружится башка. С ума сойти. До сладкого хмельного привкуса. Как крем-ликер. Мак отвечает так сногсшибательно горячо и страстно, что одуреть можно. Жмётся, трётся и обвивает ногами. Слишком, непривычно ярко чувствую его учащённое сердцебиение и пульс. Чувствую, насколько потрясающе горячая у него кожа под слоями гребаных тряпок. Чувствую возбуждение, текущее по венам вместе с кровью. И меня ведёт. Снаружи грохочет салют. Кто-то орёт, поздравляя кого-то с наступающим. Я сминаю ягодицы Максима под ладонями и рву его на себя. Потому что до воя хочется ближе, теснее, вплотную. Подмять его, вжать, вплавиться под кожу, впитать жар, слизать пульсацию крови над подрагивающими венами. Хочется его всего целиком. Сейчас, как никогда, чувствую, что Мак — мой. Весь. Безраздельно. Макс оплетает меня ногами и обнимает за шею, вжимаясь теснее, рвано постанывая на выдохе. Губы опаляет жаром. Запах шоколада с вишней сводит с ума. Лбом ко лбу. Глаза в глаза. Дыхание в клочья. Сердцебиение одно на двоих. Звериным желанием размазывает. Всё чересчур. Слишком. Адреналин до сих пор плещется в крови. Но теперь к нему добавляется жажда жить и безраздельно владеть. Так близко к краю я не был никогда. В этой жизни. И чувствовать Мака рядом — сейчас — кажется чудом. Мой. Меня накрывает странным собственническим чувством. Хочу. До воя и сбитого дыхания. Брать. Давать. И снова брать. Рву куртку с рубашкой с его плеч. Он — с моих. Мы вваливаемся в лифт, продолжая целоваться. Наше сбитое дыхание и глухие стоны эхом. Максим вгрызается в шею, со всхлипом прокусывает кожу и пьет. Меня ведёт. Жарко до проступающей испарины. Сладко до дрожи. Колени почти подгибаются. Сойти с ума. Я подставляю шею, запрокидывая голову, удерживая Мака за затылок. Перед глазами рассыпаются звёзды. Мы вываливаемся из лифта на нужном этаже. Как, когда успеваем — не знаю. Максим со шлепком припечатывает ладони к моей заднице, запускает в карманы джинсов, ищет ключи, не применув облапать, и с трудом находит. Снова целуемся. Прерываемся только на вдох, ни черта не соображая. Так ярко и остро не было ещё никогда. Почти слишком. Мешающиеся запахи крови, шоколада, вишни и одеколона Максима творят со мной невероятное. Возбуждение лавой растекается по венам. И какое-то плотоядное желание сожрать Мака. Он не пахнет гарью с бензином. Совершенно. Только этот сладкий одуряющий аромат, кружащий голову. Ключ долго не попадает в замочную скважину. От грохота салютов дребезжат стёкла в подъезде. Замок со скрежетом поддается и мы вваливаемся в коридор. Дома! Если где-то и теплились остатки сознания, как только чувствуем родные стены, тормоза выгорают в ноль. Нетерпеливо вытряхиваю Мака из куртки. Моя сползает с плеч сама, падая к ногам. Рыкнув, впиваюсь в приоткрытый рот Максима, жёстко, требовательно целуя. Мой! Если мы выжили в этой переделке, кажется, больше не страшно ничто. Важно сейчас. А сейчас Макс тёплый и охуительно отзывчивый. Пусть снова искромсан, но живой. Это чувствуется в каждом стоне и всхлипе, в каждом прикосновении, в жаре кожи под ладонями. Хочется осыпать поцелуями каждый миллиметр израненного тела, вылизать всего. А ещё… Тупо, по-животному хочется Максима! Трахнуть! Неважно, кто в нашей схватке главный — он, я. Каждый из нас готов к любой роли. Проигравших нет. Секунда — и теперь Мак впечатан в стену. Теперь моё колено вклинивается между бёдер, а губы будто наказывают его рот. Именно! Наказывают. За то, что пошёл без меня. Что рисковал. Что позволил себе быть за шаг до края. Не целую — болезненно терзаю его губы, наслаждаясь пьянящей податливостью Максима. Слизываю всхлипы и охуенный запах шоколада с вишней, голодно шарю окровавленными ладонями под его майкой, с силой рву в стороны на спине, и ткань трещит, поддаваясь, обвисая ненужной тряпкой. Да. Теперь совсем близко. Кожей к коже. Так правильно. Так нужно нам обоим. Максим рвано всхлипывает, сдирает с меня рубашку и рвёт к себе за пояс джинсов, вжимаясь. Я подхватываю его под бёдра, вышибая из лёгких воздух, припечатывая к стене с гулким отзвуком, и снова сминаю губы жёстким требовательным поцелуем. Слизываю стоны и привкус крови с шоколадом, оцарапывая губы о клыки, трахая рот языком. Максим всхлипывает, отирается, накрывает мой член ладонью и легко сминает сквозь слои ткани. Выстанываю в поцелуй, подаваясь навстречу, толкаясь в ладонь. Искрит. Мак сгребает в кулак мои волосы на затылке, рвёт назад, заставляя запрокинуть голову, и с глухим утробным урчанием слизывает запёкшуюся кровь с шеи, мажет языком по царапине на ключице, засасывает глубокий росчерк от когтей на плече. Горячо. Ведёт. Плыву. Накрывая скулу ладонью, Мак полупьяно заглядывает в глаза, поглаживая меня окровавленными липкими подушечками пальцев по щеке, и шепчет: — В душ. Нам срочно нужно в душ, — но при этом так по-блядски отирается, так выгибается в моих руках… — Да. В душ… — тушуюсь, тепло выдыхая между поцелуями. Не очень хочется показывать Маку неприятную рану на щиколотке, которая жжётся сильнее других. Не думаю, что она очень уж страшная, но… Интуиция подсказывает, что она доставит много хлопот. А сейчас хочется другого. Сейчас хочется Мака. Мы вваливаемся в ванную, сдирая остатки барахла. Грязные мокрые шмотки с характерным звуком шлёпаются на пол. Я припечатываю Максима к стене между стиралкой и зеркалом, оглаживая плечи и бока, спину, сминая ягодицы. Кожа под ладонями горячая и скользкая, немного липкая от подсыхающей крови. Жарко. Мак рвёт меня к себе за затылок, засасывая губы, вылизывает рот, успевая чувствительно облапать буквально везде. И стонет, сминая плечи, оплетая меня ногами. Дурею от него такого, слизываю, ловлю эти восхитительные звуки губами. Башка кружится, как в пьяном угаре. Макс притирается, выгибаясь и всхлипывая, размазывая кровь по лопатками, легко сминает ладонью шею под линией роста волос, притягивая меня, подставляясь под губы. Хаотично целую везде, где позволяет поза. Тычусь носом в шею, за ухо, под линию челюсти, дышу и пьянею с каждым вдохом всё сильнее. Собираю губами каждый всхлип, сцеловываю пульсацию под кожей на шее, зализываю начинающие затягиваться росчерки на плече. Ничего не могу поделать с собой. Прохожусь языком прямо по широким царапинам, засасываю рваные края и, постанываяя, зализываю. Это сильнее меня. Сильнее настолько, что невозможно бороться. Мак всхлипывает, дрожит в моих руках, шепчет на смеси языков, глотая окончания, постанывает, и у меня почти сносит крышу от него такого — горячего, отзывчивого, открытого, заведённого до предела. Такого искреннего и честного сейчас. Моего. Затаскиваю его в душевую кабину, удобнее перехватывая под ягодицы одной рукой, врубаю воду и сразу впечатываю спиной в холодный пластик. Мак шипит, прогибается в спине, вжимаясь теснее, притираясь. Кабинка моментально заполняется паром. Стенки покрываются конденсатом. Горячий влажный воздух с трудом удается проталкивать в лёгкие. Багровая вода утекает в сток. Нехотя отпускаю Мака только затем, чтобы огладить всего, пройтись ладонями по горячей коже под струями воды, смывая пот и кровь, ощупать на предмет повреждений, ища переломы. С нажимом оглаживаю бока, пересчитываю подушечками пальцев рёбра, скольжу по пояснице, по ягодицам, и рву Максима к себе за бёдра, вклинивая колено между ног, заставляя отереться стояком. Мак всхлипывает, прижимая меня теснее, оглаживает бока, очерчивая рану от когтей, сминает под ладонями ягодицы, оставляя на бёдрах отметины. Рыкаю и выгибаюсь, буквально впечатывая его в запотевшую стенку душевой. Каждое прикосновение — разрядом тока. Но мало. Так чертовски мало. Так до скулежа обидно недостаточно. Надо ближе. Теснее. Вплотную. Немного отстраняюсь только затем, чтобы крутануть Мака. Вышибаю сдавленный выдох и, накрывая кисти Максима ладонями, переплетаю пальцы, стискивая. Он стонет и выгибается, низко опуская голову. Похабно, совершенно по-блядски оттопыривает задницу, притираясь ягодицами, позволяет скользнуть головкой по влажной коже. Как током прошибает. Глухо рыкаю, вжимаясь теснее, притираясь стояком меж ягодиц, и впиваюсь в нежную кожу под линией роста волос, засасывая проступающие позвонки, оглаживая языком. Урчу, зацеловывая плечи и лопатки, цепочкой поцелуев спускаюсь по позвоночнику, дурея от пряного сладковатого запаха кожи, и бухаюсь на колени, гулко прикладываясь о дно душевой. — Куданукуда?.. — почти разочарованно постанывает Максим, запускает руку за спину и тянет меня за затылок. — Сюда, — не узнавая собственного голоса, почти рычу, с нажимом оглаживая бёдра с внутренней стороны, сминаю их под ладонями, рывком заставляю раздвинуть ноги шире и кончиком языка ловлю капли воды, стекающие по мошонке. — Стойдастойтынутыжеранен, — мой упырь почти скулит, постанывая, и, полностью противореча себе, призывно оттопыривает задницу. Сминая, раздвигаю ягодицы шире, с глухим урчанием засасываю кожу под мошонкой и широким мазком языка с нажимом вывожу линию до копчика. И ещё одну, и снова. Вкруговую очерчиваю тугие сжатые мышцы, засасываю, оглаживая губами, надавливая и, ломая сопротивление, ввинчиваюсь внутрь. Мак всхлипывает и дрожит, запуская пальцы во влажные отросшие пряди волос на макушке, притягивая меня ближе, заставляя толкнуться глубже. Почти умоляет, постанывая и выгибаясь, подаваясь навстречу, не произнося ни слова. И я дурею от него такого. Хочется больше этих обалденных звуков. Хочется ещё ближе. Хочется чувствовать, как он дрожит в моих руках. Сильнее стискиваю ягодицы, раздвигая шире, подушечками больших пальцев растягивая подрагивающую пульсирующую дырку, оттягиваю припухшие горячие края и толкаюсь глубже, не разрешая зажиматься, удерживая. Оглаживаю кончиком языка напряжённые мышцы вкруговую, скольжу глубже, лаская горячие гладкие стенки, и сразу наращиваю темп, не позволяя привыкнуть. Мой упырь отзывается стоном на каждый толчок, подрагивает и выгибается, кажется, до хруста. И оглушительно охуенно стонет, как только обхватваю его стояк ладонью, легко оглаживая по всей длине. Макс всхлипывает, лупит ладонью по стенке душевой, стирая конденсат, загнанно дышит и срывается: — ДахватитнухватитужеМитяМитенькаблястойяжетак!.. — стонет, беззвучно вскрикивает, выгибаясь, дрожит, сводя лопатки, и прижимается лбом к стене. — ХватитдовольноянемогунемогубольшенувыебитыменяуженупожалуйстапожжжалуйстаМить! Немного отстраняясь, перехватываю его за бёдра, рывком разворачиваю и, всё ещё стоя на коленях, облизываю взглядом. Взъерошенные мокрые волосы, искусанные губы, потемневшие глаза, проступивший на щеках румянец… Снова почти бесконтрольное желание сожрать его целиком. По-звериному урча, цепочкой обжигающих засосов поднимаюсь от колена по внутренней стороне бедра, притягивая Максима за ягодицы. Широким мазком языка прочерчиваю линию по стволу, обжимаю головку плотным кольцом губ, очерчиваю вкруговую и со стоном насаживаясь, расслабляю горло, позволяя поймать вибрацию стенок. Мак орёт и выгибается, рывком притягивая меня за затылок, удерживая. Чувствую, как губы сами собой растягиваются в улыбке вокруг ствола, перехватываю упыря за запястья и, припечатывая руки к стенке душевой, задаю дурной темп, почти выпуская член изо рта, обжимая головку губами, оглаживая языком и снова забирая до горла. Максим срывается на короткие стоны меж шумными выдохами, силится высвободить руки, дрожит, выгибаясь, поскуливает, и я ослабляю хватку на запястьях, чем он тут же незамедлительно пользуется. Практически выпускаю стояк изо рта, с нажимом скользнув по стволу, и Мак за плечо рвёт меня вверх, заставляя выпрямиться, вгрызаясь в губы, вылизывая рот. Со стоном отвечаю, подхватывая его под бёдра, скольжу ладонями по влажной горячей коже, сминая и раздвигая ягодицы. Мак оплетает меня ногами, выгибаясь, отираясь, вжимаясь теснее. Ерошит волосы на затылке, пока притираюсь головкой к влажной растянутой дырке. Оттягивает мокрые пряди, вынуждая запрокинуть голову, мажет губами по коже и с коротким утробным рыком вгрызается, хрипло урча, сглатывая. Вспышкой острого удовольствия почти размазывает. По внутренней стороне прикрытых век идёт цветная рябь. Мне надо совсем немного сейчас. А Маку, судя по тому, как он стонет и выгибается, как всхлипывает и дрожит, нужно ещё меньше. Толкаюсь сразу до упора, натягивая его на стояк, удерживая за дрожащие ягодицы, и Макс глухо вскрикивает, выгибаясь ещё сильнее, запрокидывая голову, сминая плечи и напрочь забывая о царапинах от когтей. Но рана не отзывается болью. Возбуждением и адреналином всё перекрывает, почти вышвыривая за грань. Сразу задаю дурной темп, двигаясь глубокими мощными толчками, прекрасно осознавая, что никто из нас не продержится долго. Мак так выгибается и стонет, сжимаясь, глухо вскрикивает и так дрожит под ладонями, так горячечно шепчет моё имя сквозь рваные шумные выдохи, что можно сдуреть. Шлепки кожи о кожу мешаются с плеском воды. Я впиваюсь в распахнутый в беззвучном крике рот Максима, вылизывая, буквально трахая его языком, ни на секунду не сбавляя темпа, заставляя при каждом новом толчке отираться стояком о горячую влажную кожу. Мак всхлипывает, дрожа и выгибаясь, сжимаясь и пульсируя на моём члене, оставляет на спине и плечах царапицы, и, вскрикивая, кончает. В два глубоких толчка догоняю его, срываясь следом в ослепительный оргазм. Звёзды перед глазами рассыпаются. Из реальности просто вышвыривает, оглушая и размазывая. Обнаруживаю себя, спустя вечность, на полу душевой под тёплыми струями воды. Стираю капли с лица, мотаю головой, чтобы как-то отогнать посторгазмную дымку, и ткнувшись губами в мокрую макушку Максима, решительно поднимаюсь, закручивая кран. В голове восхитительно пусто — ни единой мысли. Руки ещё подрагивают и перед глазами немного плывёт. В ванной душно неимоверно. Распахиваю дверь и стираю ладонью конденсат с зеркала, глядя на своё отражение. Царапина на плече едва заметна, и рана на рёбрах больше не кажется такой стрёмной. Она будто заживает. Уже заживает, хотя этого не может быть. Мак обнимает меня со спины, тычется губами в шею под линией роста волос и чуть хрипловато шепчет: — Ты как, сладкий? Живой? — Как никогда, — улыбаюсь, накрываю его переплетённые на солнечном сплетении пальцы ладонью и легко поглаживаю кисть. — Всё в порядке. — Не пизди, — усмехается он и отстраняется, чтобы повязать полотенце вокруг бёдер. — Я аптечку найду и обработаю твои раны. Марш в спальню. — В спальню? — до меня доходит только сейчас. — А Новый год? — тоже кутаюсь в полотенце и выглядываю в коридор. На часах без трёх минут. Вспышки фейерверков освещают кухню. Коты, шипя, бросаются врассыпную. — Лады, — улыбается Мак, ерошит мне волосы и выскальзывает из ванной. — Выпьем шампанского. Открывай. Но потом я займусь твоими ранами. Пока Максим ищет аптечку в нижнем ящике, я открываю шампанское и зажигаю свечи. Свет необязателен. От гирлянд и вспышек фейерверков и так светло. До Нового года остаётся минута. Макс бухает на стол аптечку. Я улыбаюсь, вертя синюю коробочку в руках. — Это что? — скашиваю взгляд на него. — Это — с Новым годом, — улыбается Максим и мягко, коротко целует в губы. — Открой. — Погоди, — разво подрываюсь и стискиваю зубы — покусанная нога отзывается вспышкой боли. — Давай вместе. У меня для тебя тоже есть с Новым годом. Под бой курантов, дикие вопли на улице влетаю в кухню, грохаю футляром о стол и сую Максиму в руки бокал. Успел! — С Новым годом! — улыбаюсь и, бухнувшись на диван, рву Мака к себе на колени. Целуемся, пока разноцветные отблески фейерверков сменяют друг друга, оглушая канонадой. — С Новым годом, — выдыхает Макс в губы, улыбается и притирается лбом ко лбу. — Это первый раз, когда ты встречаешь его в полотенце? — он подъёбывает не зло, с улыбкой. — Я дурно на тебя влияю? — О, заглохни, — смеюсь, притягиваю его за затылок и коротко целую снова. — Открой подарок, мне же интересно. — Давай вместе, — Максим удобнее устраивается у меня на коленях, предварительно поёрзав. Мы открываем футляры одновременно, одновременно переглядываемся, и ржать начинаем тоже одновременно. Максим покатывается, утыкаясь лбом в моё плечо, беззвучно смеётся и сотрясается всем телом. Я глухо хрюкаю, пытаясь быть потише, но быстро на это забиваю и начинаю ржать, запрокидывая голову. — Бля, — Мак тычется губами под кадык и рвано выдыхает. — Я тебя обожаю! Выходи за меня. Или я за тебя. Снова. — Тем более что обручальные кольца у нас уже есть? — свожу брови домиком, делая взгляд Кота из Шрека, и мы снова срываемся на дружное ржание. — Да! Да, бля! Я согласен! Похуй как! Наконец-то всё возвращается на свои места. Всё правильно. Именно так, как было, должно быть и будет всегда. Смотрю не на Мака — стараюсь заглянуть в упыриную душу. Ведь он помнит, как это было в прошлый раз. Помнит! А для меня всё впервые. Только где-то под лопаткой приятным теплом разливается ощущение, словно после долгого странствия я вернулся домой. Больше не смеюсь. Хочу запомнить. Навсегда. Сглатываю бьющееся в горле сердце, и хриплым севшим голосом шепчу, вынимая кольцо из кроваво-алой коробочки: — Дай палец. Я хочу надеть его сам. Мак всё ещё посмеивается, но взгляд едва уловимо меняется. Он протягивает ладонь, и когда на его палец идеально садится кольцо, перехватывает моё запястье, с силой сжимая. — Мить. Обещай. Обещай, что будешь беречь себя. Я не могу потерять тебя снова. Молча киваю, стараясь запомнить каждое мгновение. Почти не дыша, наблюдаю, как Максимилиан медленным верным движением окольцовывает уже меня. Я это чувствую именно так. Принадлежность. Да. Неважны ни штампы, ни кольца, ни свидетели — все неважно. Но с Маком иначе. Каждая деталь, она неспроста. И это кольцо. Кольца. То, что они совпали, для меня значит многое. — Обещаю. Не потеряешь, — говорю неожиданно твёрдо и почему-то знаю наперёд, что в этот раз обещание сдержу. Максим обнимает моё лицо ладонями, поглаживает по скулам и мягко целует в губы. — Я люблю тебя, — выдыхает и целует ещё раз. — И я тебя прибить готов за сегодняшнюю выходку, зараза ты мелкая, — улыбается, притирается лбом ко лбу, кончиком носа к носу, и ерошит мне волосы на макушке, соскользнув с коленей. — Отрывай жопу от дивана. Бери шампанское, я возьму аптечку. Идём отмечать. — А сам?! Сам-то куда без меня снова? Обещай! — удерживаю Мака за локоть. — Теперь вместе. Только так! — Бери шампанское, Митька! — игнорит, гад, но я чувствую — он знает, о чём я. А ещё знаю, что требовать с моего упырины какие-либо обещания — дело пустое. Но я и это его грёбаное упрямство бесконечно люблю. Беру шампанское, прихватываю бокалы и топлю вслед за Маком. — Рыжий! Гир! — шикаю, спотыкаясь о котов, и щедро обдаю их пеной от взбаламутившегося игристого. — Бля! Мак! Ну чё они?! Максим только хмыкает, кинув косой взгляд на шипящих котов, ретиво драпающих в кухню. — Мить, — поворачивается ко мне, смотрит пристально, склоняет голову набок, и его глаза вспыхивают зелёным. — Ты хорошо чувствуешь себя, милый? Даже не знаю, что ответить на этот, казалось бы, совершенно естественный вопрос. Ну потому что, сказать — нормально, ведь не поверит же! Мне и самому не всё понятно. Небольшие раны уже затянулись, те, что глубже — даже не кровоточат и практически не болят. Меня беспокоит та, что на ноге. Но именно о ней я ничего не хочу говорить Максу — будто клыки волчицы до сих пор терзают мою плоть… Какая-то фантомная обжигающая боль. Ненастоящая. — Всё хорошо. А почему ты спрашиваешь? Ты вот мне лучше скажи, Мак. Почему ты всё время пахнешь… Ммм… Офигенно пахнешь горьким шоколадом? — принюхиваюсь, веду носом и зажмуриваюсь, пытаясь определить недостающие нотки. — Точно! А ещё вишней и бабулиными пирожками! — Любопытно, — тянет Мак, проходится по спальне, поджигая свечи, и кивает на заправленную постель. — Присядь-ка, — выдыхает и бухает передо мной конфетницу, из которой валятся мои любимые конфеты — вишня с ромом. — И как давно я пахну так? — последнее слово Максим особенно подчёркивает, хотя весь вопрос задаёт крайне раздельно. — Му, — пожимаю плечами и развожу руками, уже запихнув за щеку конфету и зажав в кулаке фантик, — фофле зафрофки, мавернофе. Фефотня тофьно! Фы сфефил фафефалон? Фе фофлый фафилфя! Фо фефоф фафе уфет! Мак ржёт, низко опускает голову и протягивает мне бутылку. — На, запей. И полотенце сними, — он всё ещё тихо посмеивается. — Фафефь? — интересуюсь глухо, запихав за щёку вторую конфету. — Потому что мне так больше нравится, — улыбается Макс, сверкает глазами и подбирается ко мне ближе. — Дай ручку, золотой, — его голос становится мягче и как-то глубже. — Фафемь?! — настораживаюсь я, но руку всё-таки протягиваю. — Погадаю, — Максим обворожительно улыбается, перехватывает кисть, удерживая, и, подцепив край плёнки на правом предплечье ногтями, одним рывком сдирает. Не больно. Но я во второй раз за вечер буквально физически чувствую, как глаза лезут из орбит. Мне срочно нужна ещё конфета! Килограмм конфет… Охуело моргаю, смотрю на плёнку с разноцветными разводами, повторяющими контур татухи, и, чтоб не ошибиться, освобождаю от фантиков сразу две конфеты. Скидываю полотенце на пол, устраиваюсь удобнее, стараясь скрыть покусанную конечность, именно потому скрещиваю ноги и… Чтобы не ошибиться! Пододвигаю конфетницу поближе. Мак вопросительно глядит на меня и снимает плёнку со второго предплечья. И придирчиво осматривает всё. А я всё ещё моргаю. Зажило идеально. И так быстро. И так… Ярко. — Мне нравится, — хмыкает Мак, пока я пихаю за щеку обе конфеты. — Давай-ка мы на раны твои посмотрим, — говорит он, опускаясь на колени около постели. — Ногу, — жёстко требует, протягивает ладонь и манит. — Живо. — Фафефь?! — пуще прежнего тушуюсь я. — Живо. Дал. Мне. Свою. Лапу, — печатает он, и я нехотя, боязливо, но всё-таки протягиваю ногу. — Та-ак… — тянет Максим, скользнув подушечками пальцев вокруг укуса, хмурится, выдыхает и скашивает на меня взгляд снизу вверх. — Ты ничего не хочешь сказать мне, Митя? — М? Я что-то должен сказать? — отодвигаю конфетницу в сторону, пока не сожрал всё. Аппетит просто зверский. — Ну… — тяну, пытаясь вернуть лапу на прежнее место, а ещё лучше — прикрыть ногу подушкой, но Мак окидывает меня таким говорящим взглядом, что я больше не рыпаюсь. — Да отлично я себя чувствую! Вон даже татухи зажили! Я весь зажил! Что плохого-то?! — прикидываюсь дурачком, но сам уже догадываюсь, что именно интересует Мака. — Митя. Хорош! Говори! Это. Важно. Чей это след? — Волчицы, — выдыхаю так, будто выношу себе приговор. — Я умру? — Чё? — Мак хмурится, состроив такую харю, что меня пропирает на ржач. — С чего такие умозаключения? — Ну, ты убьёшь меня, — пожимаю плечами я. — Только давай быстро. Я боли не люблю. Макс ржёт, запрокидывая голову, сверкает глазами, пытается отдышаться и снова срывается на ржание. — Чё смешного?! — не выдерживаю я. — О, да, я тебя убью, — его накрывает, как после хорошей травы. — Заебу до смерти! За пару сотен лет, — за ржанием я с трудом разбираю слова. — Бля, всегда мечтал о щеночке! Сбылась мечта идиота! — Чё? — теперь моя очередь. Копирую тон, даже не замечая. Мак подаётся вперёд, рвёт меня к себе за шею и целует сквозь глухие смешки. — Мак! Не ржи! Я не хочу следовать худшему из сценариев банального ужастика. Я теперь кто? Я опасен тебе? Ведь так? Опасен детям? Я — ходячий динамит. Да? — чем больше понимаю, что произошло, тем сильнее растёт желание самоубиться нахер, пока… Пока мой охотник не объявил на меня охоту сам. — О, заткнись, — шепчет Максим, улыбаясь, облизывает губы и встряхивает меня за плечи. — Заткнись, Митя, — легко опрокидывая меня на лопатки, седлает бёдра, нависая, сверкая глазами и улыбаясь совершенно плотоядно. — Ты ещё не въехал, сладкий? — мой упырь почти мурлычет, ложась на груди. — Так я объясню, — тянется к конфетнице, выуживает оттуда конфету, сдирает фантик, раскусывает её пополам и пихает мне в рот часть с большим количеством ликера. — Сейчас тебе двадцать три. И через год тебе будет двадцать три, и через десять лет тебе будет двадцать три. А через двадцать… — улыбается, коротким мазком языка лижет в уголок губ и выпрямляется. — Через двадцать — возможно, двадцать четыре. Сечёшь, сладкий? Ты не представляешь для меня угрозы. Совершенно. Ты безобиден и очарователен, как трёхмесячный щеночек овчарки. Андестенд? И ты абсолютно безопасен для всех, пока я рядом. Я не позволю тебе причинить кому-то вред. И никому не позволю навредить тебе. Ты — мой. Ошарашенно гляжу в странные, каким-то лихорадочным блеском светящиеся глаза Макса. То, что слышу — не укладывается в моём человеческом мозгу. Или уже нет? Больше не человеческом? — Ты хочешь сказать? Что я… Что я как ты? Макс ржёт, запрокидывая голову, и стискивает мои бёдра коленями. — Именно! — его восторг немного пугает. — С жаждой крови и желанием рвать глотки врагов мы как-то справимся вместе. Всё будет заебись. — Постой. Щеночек? Но, Мак! А как же… Ты хочешь сказать, что я стану как… Как та обезбашенная волчица? Шерсть, пасть… Бля! Мак! — внутри всё сжимается. Нет, это не страх. Это неизвестность мешается с чувством безысходности, и до меня, наконец, окончательно доходит: я — грёбаный волчара. — Щеночек, — Максим по-дурному, совершенно умильно лыбится, и выглядит, сука, абсолютно счастливым! — Милый маленький кругленький тёпленький щеночек, которого хочется погладить по пузику, — нависает и сверкает глазами. — Щеночек, который вырастет в охуенно прекрасного сильного волка, — очерчивает подушечками пальцев кубики пресса, оглаживает грудные мышцы и выпрямляется. — Ты не станешь как волчица. Она была альфой. Насчёт шерсти… Ну… — выдыхает и пожимает плечами, улыбаясь всё ещё по-дурному. — Не вижу ничего плохого в пушистенькой жопке. Зато не отморозишь! — Мак! — ору, выхватывая из всего сказанного выше именно последнюю фразу. — То-то ты мёрзнешь всё время со своей безволосой фарфоровой! Так, может, это? Куснуть, м? — вроде не злюсь, и хочу пошутить, но замечаю, что реакции другие — кровь закипает при малейшей, даже самой безобидной провокации Мака. Выдыхаю и мотаю головой, чтобы отогнать наваждение, чтобы переключиться. — Я и так там… — срываюсь на натурально волчий вой и закрываю лицо ладонями — стыдно так, что аж жаром обдаёт. — Я не хочу пушистенькую жопку! — А я хочу, — Мак перехватывает меня за запястья, вынуждая убрать руки от лица, и всё ещё, сука, лыбится! — И, если ты так сильно не хочешь, я думаю, мы найдем выход. Шерсть на жопе, на фоне всех остальных прелестей ликантропии, не самая основная из наших проблем. Но всё хуйня! Знаешь почему?! — эта скотина радуется, как дитя. — У меня теперь есть ручной оборотень! — выдыхает, перестаёт лыбиться, и тон его резко становится серьёзным. — Не понял ещё? Ты теперь не можешь умереть. И на фоне этого меркнет всё остальное. — Так я? Мы! Оба бессмертные?! — шепчу, смакуя последнее слово, и понимаю, что его звучание мне нравится. — Так, значит, теперь ты? Я? Максимилиан фон Цандер! Ты осознаёшь, что теперь ты мой навечно?! Ржёт, падла, запрокидывая голову, сверкая глазами и бесстыже ёрзая. — А я прям ору: «Нет!!!» — как целка-патриотка, отбиваюсь ссаной тряпкой и улепётываю от тебя, сверкая голой жопой! — Зараза, — смеюсь я, перехватываю его поперёк поясницы и, опрокидывая на лопатки, подминаю под себя. — Зараза, — улыбается Максим, склоняя голову набок. — Зато твоя. Навечно, — и, рванув меня за затылок, сминает губы поцелуем.