Городские байки

На остановке сегодня людно и шумно. Пахнет женскими духами, лосьоном после бритья, какой-то едой… Люди суетятся, кто-то куда-то едет, кто-то возвращается домой с ёлкой. В трамвай я впихиваюсь с трудом. Устраиваюсь у поручня около заднего окна. Смотрю на растворяющиеся во тьме и снежной замети рельсы, на фонари под коркой льда, старый мост и мерцающие семафорные огни у железнодорожного переезда. Я уже знаю, как, что и зачем буду делать. Знаю всё. Просчитываю наперёд. Под рёбрами копошится мерзкой гадиной странное, липкое и холодное. Чужое. В этом мире слишком мало того, что могло бы меня напугать. Стало быть, предчувствие. Нехорошее. Дурное предчувствие гнездится где-то в грудаке. От него едва ощутимо подрагивают пальцы. Где-то снаружи люди орут песни. Грохочут фейерверки, окрашивая тёмное небо на западе в яркий малиновый и сиреневый. Нужно собраться. Всё будет хорошо. Главное — успеть до возвращения Митьки. С трудом выбираюсь из трамвая у заброшенного холодильника, осторожно протискиваясь меж угашенных мужиков на ступеньках, юркаю мимо пышной дамы с ёлкой и вываливаюсь в морозную вечернюю свежесть. На станции через дорогу что-то бухтят в матюкальник. Вдыхаю и пару секунд просто стою, пока глаза привыкают к тусклому свету старых фонарей. Мотнув башкой, закуриваю и направляюсь по усыпанной снегом тропинке мимо комбината к заброшенным конторским зданиям. Здесь слишком тихо. Зловеще. Только ветер завывает в ветвях немногочисленных деревьев да сдувает снег к обочинам разбитой фурами дороги. На остановке под переходом пусто и безлюдно. Немудрено. Канун Нового года. Здесь и в обычные дни в такой час не шибко оживлённо. Запоздалые работяги да дальнобойщики из придорожной забегаловки у станции. Сегодня и вовсе никого. Даже местных бездомных собак не видно и не слышно. Направляюсь вперёд по раздолбанной бетонке мимо заброшенного хлебозавода и гаражного городка. Фонари, тихо потрескивая, периодически мигают. В районе складов кто-то балуется петардами. Но это далеко. Достаточно далеко, чтобы не вызывало беспокойства. Голодное воронье спит на лысых крючковатых ветвях деревьев. Снег тихо поскрипывает под подошвами берцев при каждом шаге. Мороз крепчает. Щёки начинает пощипывать. Не спеша направляюсь вперёд по видавшей виды дороге, вслушиваясь в свист ветра и далёкие шорохи да шумы в производственных строениях. Где-то у речпорта. Совсем далеко. Сегодня почему-то запустение и разруха, царящие здесь, ощущаются особенно остро. На пустующей дороге мне не встречается ни единой фуры или легковушки. Снег метёт позёмкой. Дохожу до железнодорожного переезда, принюхиваюсь и прислушиваюсь. Пахнет кровью — совсем немного. Семечками — со стороны маслобойки. Заводской копотью и горячим металлом со стороны цехов за полем. Никаких признаков присутствия стаи нет. Но и собак нет рядом. Они покинули привычные места. Им страшно. Они чуют волков, потому ушли подальше. Добираюсь до перекрёстка у разваленной старой церквушки, затаптываю окурок, присматриваюсь к очертаниям завода с мерцающими огнями, выдыхаю и просто слушаю. Ничего. Никого. Только дым из труб давит к земле. Расстояние до поворота преодолеваю достаточно быстро. Здесь немногочисленные фонари почти не слепят. Снег сияет под ногами алмазной пылью. Промзона спокойно спит в преддверии Нового года. Присаживаюсь на корточки, разгребаю снег и прижимаю ладонь к промёрзлому бетону. Слушаю тишину. Ни звука. Никого. Выше подтягиваю собачку молнии на куртке и направляюсь к чернеющим очертаниям заброшенного цеха за поворотом. Снега за день намело много. Идти тяжело. Местами проваливаюсь по колено. В заброшенных цеховых помещениях жалобно воет ветер, скрипит старой, держащейся на честном слове оконной рамой. Где-то звякает металл о металл. Слышно, как сухие снежинки шуршат, оседая на крыши, как ток бежит по высоковольтным проводам. Ныряю во тьму, сворачивая с дороги именно туда, где старые фонари давно не горят, промаргиваюсь и медленно осматриваюсь, шагая на присыпанную снегом грунтовку. Здесь довольно чисто. Даже слишком. Хотя и немудрено. Кровь вымерзла, а что не вымерзло — под толстым слоем снега. О произошедшем здесь напоминает только кусок шифера у стены, снесённый шлагбаум да покосившаяся будка КПП. Волки приходили и забрали своих. Воняет псиной и удушающим сладким парфюмом. Человек не почует, но я ощущаю. На стене росчерки от когтей, собирающиеся в руны. Скольжу подушечками пальцев по тонким линиям и усмехаюсь. Что же, милая, я буду ждать с нетерпением. Обхожу цех, принюхиваясь и прислушиваясь, огибаю двор, взлетаю вверх по покосившейся внешней лестнице, под жалобный скрип проеденных ржавчиной ступенек, распахиваю люк и выбираюсь на заснеженную крышу. Глубоко вдыхаю, прикрываю глаза, подставляя морду колкому ветру, и прислушиваюсь. Пригоршни снега летят в харю и тают на щеках, каплями стекая за ворот куртки. Выдыхаю, выуживаю нож и, полоснув по ладони, сжимаю пальцы в кулак. Шагаю к краю крыши, позволяя тёплым каплям крови срываться в снег внизу. У меня сегодня нет времени на игры. Быстрее вы почуете меня — быстрее мы покончим со всем этим. Нужно успеть до полуночи. Устраиваюсь на краю крыши, закуриваю и смотрю на тускло мерцающие заводские фонари и лучи прожекторов. На востоке небо алеет и зеленеет от фейерверков. Люди в городе уже празднуют. Окидываю взглядом бетонку и поля внизу, щетинящуюся старыми деревьями посадку, грунтовку вдоль заводских стен, и просто жду. Мерзнут рожа и пальцы. Небо снова вспыхивает от фейерверков, и в красных да синих отблесках наконец-то виднеется мчащаяся по дороге волчья стая. Стайка. Их всего пятеро. Волчица позади. Выживший волк идёт первым. Он не восстановился полностью, как и ожидалось. Регенерация не потянула. Идёт он медленно и тяжело. Он не противник. Был бы у волчицы ум, она бы не потащила раненого с собой. Но ума нет. И потому они сдохнут сегодня здесь. Все. Как собаки. Поднимаюсь, расстёгиваю куртку, разминаю шею и освобождаю катану от ножен, чувствуя, как губы сами собой растягиваются в кривой усмешке. Мысленно медленно считаю от десяти и, подпустив стаю достаточно близко, прыгаю с крыши. Соскальзываю подошвами по козырьку, цепляюсь за арматуру и, под грохот рухнувшего шифера, приземляюсь на заснеженный бетон. Волки завораживающе красиво преодолевают препятствие в виде забора, сигая над колючкой. Все, даже раненный. Но это такое дурное баловство. Конечность он новую отрастил. Да только все силы ушли именно на это. Класть на кровопотерю, класть на остальные повреждения. Он слаб, а альфа его слишком глупа. Это их и погубит. Сжимаю пальцы в кулак несколько раз и, мазнув ладонью по промёрзлым кирпичам, огибаю здание, ныряя под лестницу. Мой знакомый чует меня первым и, протяжно завыв, срывается следом, не дожидаясь сородичей. Я преодолеваю лестницу, прыгая через две ступеньки, и юркаю в тёмный дверной проём второго этажа, не забыв оставить кровавый мазок на облупившейся краске. Вжимаюсь лопатками в стену и жду, мысленно считая от десяти. Ликана выдают походка и дыхание. Я слышу, как ему тяжело. И то, что собираюсь сделать — это просто акт милосердия. Выживает сильнейший — это закон природы. Где-то вдалеке ревёт мотор, и меня это отвлекает всего на миг. С диким рычанием в оконный проём вваливается один из молодых оборотней, приземляется на четыре лапы и, сверкая глазами, щерится, взирая на меня. Из пасти валит пар и капает слюна, образующая грязевые комочки на пыльном полу. Второй оборотень вваливается через соседнее окно в цех, следом за ним — волчица. Самый старый волк шагает за порог последним. Я слышу хлопок двери внизу. Знаковый звон ключей. Время застывает, как мошка в янтаре. Как ты не вовремя, сладкий… Как некстати. Волки тоже слышат Митьку, переглядываются, сверкая глазами, и я просчитываю за секунды. Бросаю шашку с аконитом и, пользуясь теми десятью секундами, которые удаётся выиграть, сношу старшему ликану башку, бездумно подставляя спину, но исхитряясь вытолкнуть тяжёлое тело за перила. Волчица хватает меня за шкварник, швыряя через всё немалое помещение пустующего цеха. От контакта спины со стеной весь воздух из лёгких уходит. Падаю на пол, силясь вдохнуть, и со стоном выпрямляюсь, глядя на сверкающих глазами волков. Штукатурка тихо оседает на пол, как бутафорский снег в театре. Я слышу сердцебиение Митьки и его шаги на лестнице, и понимаю ясно, как никогда: нам пиздец.

***

Тревожно. Слишком, чтобы дожидаться маршрутку, поэтому решаю ехать на дедовской «Волге». Знаю наперёд, что Мак будет ворчать, что ещё не доделал, и за руль этого корыта садиться рано, но! Упырина в опасности. И чем ближе я к предполагаемому месту исчезновения подруги Лизы, тем сильнее вымораживает страхом изнутри, тем горячее становится камень в перстне. Мак где-то недалеко. Еду на ближнем, чтобы не семафорить, и торможу перед полуразрушенным пропускным пунктом. Дальше нужно оглядеться, чтобы не стать для Мака, вместо помощи, проблемой. Нащупываю во внутреннем кармане куртки подаренный Максимом нож — с ним спокойнее. Пары минут достаточно, чтобы сообразить — я там, где нужно. Свежие многочисленные то ли волчьи, то ли собачьи следы и припорошенные снегом мужские. Мак прошел здесь первым. Отлично. Прислушиваюсь, стараясь максимально сконцентрироваться. Ветер доносит лишь скрип старых искорёженных временем и разграбленных людьми строений. Но есть что-то ещё… Слабый, едва слышный скулёж принадлежит кому-то живому. Или принадлежал. Передвигаюсь на звук, стараясь не отсвечивать, но буквально в следующую секунду слышу оглушительный грохот, рык и приглушённый стон откуда-то сверху. Блядь! Какого хера устраивать разборки хрен знает где?! Цепляюсь за этот стон, и топлю к основному зданию. Мак жив! Жив! Сердце бешено колотится. Жуткий скрежет ржавого металла, вой, до боли знакомые матюки звенят в воздухе; леденящий душу рёв разрезает время на «до» и «после». Пахнет смертью. Едва успеваю увернуться от летящей сверху волчьей туши и зависаю на миг, когда следом в снег припечатывается окровавленная скалящаяся голова оборотня. Внутри жаркой отрезвляющей волной поднимается гнев. Яростью просто топит. Наших бьют! Перекошенные перила, полуразрушенные ступени и провалы между лестничными пролётами — всё неважно. Буквально взлетаю на второй этаж, и когда нахожу глазами Мака… Их трое. Агрессивных. Щерящихся. И если одной из сук удастся обойти Макса сзади — упырине капец. Максим будто не осознает этого, сам дразнит, нарываясь и, улучив момент, с лёгкостью уворачивается от когтей, подскакивает по горе трухлявых ящиков, хватается за ржавую цепь и, подтягиваясь, оказывается на одной из покосившихся балок. Оборотни рыча, кидаются вперёд и сталкиваются лбами. Мак быстрее и легче — только это и спасает. Он перепрыгивает с балки на балку, пока стая очухивается. Один из волков, мотнув клыкастой мордой, бросается по полу следом за Маком, оставляя белёсые росчерки от когтей на бетоне. Максим насвистывает. Я охуело стою в дверном проёме, физически чувствуя, как глаза лезут из орбит. Та парочка, что секунду назад трясла мордами на полу, очухиваясь от столкновения, синхронно рыкает и зырит на меня. Их глаза пылают. Светятся во тьме. Рык привлекает внимание и оборотня под балкой, и Мака под прохудившимся потолком. На меня взирает три пары жёлтых глаз, и одна — зелёных. И все очень, прям дохуя злобно зырят. — Какого хуя?! — рявкает Мак и под металлический лязг одним взмахом катаны рубит цепь. Балка летит на ошалевшего волка. Макс спрыгивает вниз, поднимая облако пыли. Кусок ржавого металла сносит оборотня, прошибает стену и под оглушительный грохот да жалобный скулеж, вылетает наружу, увлекая вервольфа за собой. Мне кажется, здание стонет. Максим выпрямляется между мной и парой волков. В одной руке катана, в другой — чакра. От него пахнет кровью — остро, насыщенно. Воздух звенит от напряжения. — Уходи, — говорит Мак глухо. Волки злобно рычат, становясь в стойку. Из их клыкастых пастей в пыль у ног капает парующая густая слюна. — Ага. Ща. Дома поговорим, — огрызаюсь, доставая из ножен нож. По сравнению с катаной, маловат, конечно, но хоть что-то. Думаю, если встать спиной к спине, то шанс выйти из этой схватки живыми у нас неплохой. И именно в этот момент за спиной раздается голодное злое рычание. Резко вжимаюсь лопатками в лопатки Максима и наблюдаю, как по покосившейся лестнице с трудом ползёт окровавленный волчара. Из пасти течёт чёрная густая кровь. Сквозь сквозную дыру в животе виднеется небо, окрашенное вспышкой фейерверка над городом. — Маааак, — тяну негромко. Меня до усрачки напрягает этот волчий неубиваемый кусок дерьма. Разве он не должен был сдохнуть после того, как его насквозь прошибло балкой?.. Это что за крипота?! Почему он не дохнет?! Оборотни изнутри цеха рычат. Тот, что снаружи, заливает снег парующей кровью. Тошнота подкатывает к горлу волнами. Пульс скачет, сердце частит. Адреналином лупит по мозгам, почти глуша. Хвостатые уёбки рыкают синхронно и сворой бросаются на нас. Мак выталкивает меня на лестничную клетку, успевает взглянуть в глаза как-то странно, незнакомо, и одним взмахом руки толкает за перила. Холодом обдаёт изнутри. Летя жопой в сугроб, я успеваю увидеть, как клубок из когтей, ушей, хвостов и серебристых волос скатывается по лестнице, сверкая глазами, клыками, лезвиями, утробно рыча и злобно матерясь. Ступеньки скрипят и скрежещат. И я не знаю, как успеваю отскочить. Лестница с грохотом обрушивается горой ржавого металлолома в снег. Рычащий матерящийся комок тел шумно впечатывается в будку КПП. Кто-то скулит и хрипит. Кровь растекается по снегу. По льду у моих ног скользит знакомая катана. Время застывает. Секунды стекаются в минуты. Сердцебиение замедляется, пока я не прекращаю слышать его вовсе. Уши закладывает. Грохот, скрежет, лязг, бульканье горячей крови, рычание и матюки — всё с киношным стрекотом уходит на второй план. Я поднимаюсь. По венам — адреналин вместо крови. Рукоятка катаны ложится в ладонь, как влитая — так легко, знакомо и правильно, так привычно, будто всё это уже было раньше, будто я знаю, что делать. Просто. Нужно. Вспомнить. Но когда мимо меня, аки грёбаный Черный Плащ, пролетает Мак, сознание проясняется. Время возобновляет бег, а слух возвращается. Максим с диким грохотом впечатывается в столб. Бетон осыпается крошкой, фонарь косится, провода рвутся и искрят. Откуда берутся силы и скорость — не знаю. Не понимаю, как успеваю отскочить. Искры осыпаются фейерверком. Один из волков так и остаётся лежать остывающей тушей в залитом кровью месиве из грязи и подтаявшего снега. Я встаю между оборотнями и Маком, бросая через плечо: — Поднимайся! — и хищники, синхронно рыкнув, кидаются на меня. Волк лязгает жёлтыми зубами просто перед глазами, обдавая жарким зловонным дыханием лицо. Щиколотку обжигает болью в тот миг, когда Мак под фонарем со стоном поднимается. — Поди сюда, мразь! — гаркает Максим, волчица скулит где-то в ногах и скрежещет когтями по бетону, взрыхляя снег. Наверное, Мак оттаскивает её за хвост, но извернуться, чтобы увидеть, никак не получается. Я немного занят. Оборотень загоняет когти мне под рёбра, вгрызаясь в плечо. Коктейлем разнообразной боли опьяняет. Башка идёт кругом. Перехватываю залитую тёплой кровью, скользкую катану, и изворачиваюсь. Поза неудобная, тварь нависает, вдавливая в землю под искрящими проводами. Пинаю волка в живот, исхитряюсь, выворачиваюсь и успеваю зажать лезвие между пальцами левой руки, удерживая рукоятку правой, до того, как клыкастая тяжеленная туша наваливается на меня снова. Миг — и оборотень, загребая когтями лёд, грязь да бетонную крошку, надсадно хрипит надо мной. Лицо, куртку, снег вокруг — всё заливает горячей густой кровью. Вонь — как на мясокомбинате. Но почему-то не тошнит. От крови перед глазами плывёт. Волк скулит, отшатываясь, хрипит и зажимает глубокую рану на шее, захлебываясь кровью. Выпрямляюсь, одним взмахом катаны сношу ему башку, и даже подумать не успеваю, что сотворил. Обезглавленная туша тяжёлым кулем падает в залитый кровью снег. Столб опасно поскрипывает, провода искрят. Всё с грохотом летит к ебеням в буквальном смысле этого слова. Рушатся опоры, рвутся электро провода. Оглушительный лязг мешается с волчьим рёвом и грохотом фейерверков. Я только чудом успеваю отскочить. Волчица, как пушинку, швыряет Максима, сгребая ткань рубашки на груди. Мой упырь пролетает несколько метров, гулко впечатывается в стену цеха и оседает, сползая по ней, оставляя на кирпичной кладке кровавый след. И в башке у меня что-то гулко щёлкает. Скачу через искрящие провода и куски арматуры, не думая, не осознавая, не успевая себя тормознуть. Рефлексы обостряются. Всё — как в замедленной съёмке. Взгляд сам цепляется за один из «орлов» Макса, валяющийся в снегу у КПП. Волчица щерится и замахивается когтистой лапой, явно целясь в горло. И в этот момент глаза Мака округляются. — Эй! — гаркаю, клыкастая сука резко разворачивается, и я стреляю. И Максим, уходя вбок, тоже лупит мне за спину. Два тела с характерным звуком оседают в снег. Оглянувшись, перевожу взгляд на Максима, и тоже оседаю коленями в месиво из крови, грязи и снега. За моей спиной тот самый вервольф, с которым Мак дрался у КПП. И я даже сказать ничего не успеваю. Макс слишком бодро, как для существа, которое недавно от души огребло, топит к волчице, пинком переворачивает тушу, стреляет в сердце, затем в голову, и идёт дальше. Грохот выстрелов мешается с далёкими хлопками петард. Кто-то запускает фейерверки у речпорта. Меня трясёт. Макс бросает ствол и катану в снег и опускается на колени напротив, обхватывая моё лицо ладонями, заставляя заглянуть в глаза. — Я прибью тебя, — жёстко выдыхает, на контрасте нежно поглаживая по щеке, и впивается в губы. Кровавый след от пальцев на коже холодит. От Мака охуенно пахнет адреналином и возбуждением. Такой дурманящий сладкий запах, от которого яйца поджимаются и башка идёт кругом. От него никогда ещё так не пахло. Притягиваю упыря за шею, со стоном отвечая, вылизывая рот и терзая губы. Отстраняясь, рвано коротко выдыхаю и прижимаюсь лбом ко лбу, прикрывая глаза. — Тошнит? — Мак вроде усмехается. — Нет, — качаю головой я, только теперь начиная осознавать, что шмотье липкое и холодное от крови. — Поднимайся, — требует Макс, осторожно сжимая плечи. — Цех обойти можно по грунтовке. Где ты машину оставил? Давай канистру из багажника. Их сжечь надо. И я даю. Как в бреду. Потому что деваться некуда. От терпкого, тяжёлого солоновато-металлического запаха крови кружится голова. Но болевой шок удивительным образом держит до сих пор. Плечо, рёбра, нога, ушибы — ничто не болит. Вернее, я просто этого не ощущаю пока. Адреналин здорово помогает. Адреналин помогает ещё и не думать, не запоминать, или запоминать не так подробно, как мог бы. Осторожно обхожу заброшку по полю, оставляя на снегу кровавые следы, с трудом пробираясь, утопая по колено. Приношу из багажника канистру и нахожу Максима скорее интуитивно, не понимая, как это происходит. Мне кажется, по запаху. Но это бред всё! Конечно же, не по запаху. По тёмным кровавым следам на снегу. Он стаскивает тела туда, где много лет назад был отстойник, щедро поливает всё бензином и поджигает. Мы стоим и наблюдаем, как пламя пожирает трупы. И мне не страшно, не грустно, не жаль. Мне ужасающе… Никак. Тёмный дым густыми клубами поднимается к освещеённому вспышками фейерверков небу. Горелая плоть отвратительно, абсолютно удушающе воняет. К мерзкой, тяжёлой, сладковатой вони примешивается запах горелой шерсти, когтей — и вот от этого действительно тянет блевать. Меня буквально колотит. Как мы добираемся до машины — я не понимаю. Обнаруживаю себя прижатым задницей к тёплому капоту. Аптечка валяется рядом. Мак стирает влажными салфетками кровь с моей рожи. Салфеток уже гора, а харя, судя по ощущениям, чище не становится. — Смотри на меня, Митя, — шепчет Макс, заглядывая в глаза; радужки мерцают, волосы в крови и копоти. — Смотри на меня, — его пугает что-то, от него пахнет страхом. — Где? — он легко встряхивает меня за плечи. — Где у тебя болит? Покажи. Дай осмотрю. — Макс, Макс, Макс, — шепчу скороговоркой, перехватывая его за запястье, и успокаивающе поглаживаю по кисти. — Макс. Домой. Просто поехали домой. — Лады, — согласно кивает он, облизывается и прерывисто выдыхает. — Ключи. Я за рулём.