Другая сторона желаний

      Еле держась на нетвердых, словно набитых ватой ногах, Чуя буквально вваливается в прихожую своей квартиры и не без усилий закрывает за собой тяжелую сейфовую дверь. Он с наслаждением прислоняется ослабевшей спиной и ноющим затылком к ее прохладной металлической поверхности. Как же хочется сползти по гладко отполированному металлу на пол и уснуть прямо здесь, как бродячий пес, уставший от бесконечных скитаний…       После нелегкого завершения сегодняшней миссии, едва не обернувшейся полным провалом, он наконец-то дома. Плевать, что Накахара чуть ли не на коленях умолял босса отпустить его, клятвенно уверяя, что чувствует себя нормально и в состоянии о себе позаботиться. Оставаться в больнице Портовой мафии сегодня не было ни малейшего желания, хотя раньше он всегда послушно выполнял указания босса и отдавал свое истерзанное беспощадным внутренним божеством тело на попечение медперсонала. Хорошо, что Мори не видел, как по пути Чуя едва не отключился на заднем сидении служебной машины, а в холле своего этажа пару раз споткнулся и чуть не упал на мраморный пол, пока шел от лифта к входной двери. Что говорить о поистине титанических усилиях, которые он приложил, пытаясь попасть трясущимся в руке ключом в замочную скважину.       Чертов Дазай!        Темнота и тишина квартиры словно окутывают измученное тело мягким покрывалом, в которое Чуя хочет завернуться и не вылезать, как минимум, неделю. Не без труда он пристраивает пальто и шляпу, которые держит в руках, на вешалку и стягивает запылённые, поцарапанные ботинки, наступая на задники. Сброшенные на месте операции перчатки он не нашел, и грязные ладони ощущаются особенно обнаженными и беззащитными. С каким удовольствием он избавится сейчас от рваных окровавленных тряпок, в которые превратилась его дорогая одежда после сегодняшнего использования Порчи!       Всю дорогу домой Чуя мечтал, как будет неспешно принимать ванну, расслабляя напряжённые мышцы в горячей воде с нежной ароматной пеной, смоет с волос и кожи грязь, кровь и запах смерти. Если не отключится прямо в джакузи, то обработает раны и царапины, добавившиеся сегодня в богатую коллекцию шрамов, покрывающих его тело, а потом выпьет бокал-другой любимого вина. И уснет, крепко и без сновидений, один в своей огромной уютной постели.       Чуя стягивает с себя пиджак, потом жилет и бросает прямо на пол. Все равно их, как и рубашку с брюками, и обувь теперь придется выбросить. С отвращением проводит ладонью по растрепавшимся волосам. Царапая слабыми непослушными пальцами жёсткие кожаные ремешки портупеи, он кое-как расстегивает металлическую пряжку.       И внезапно настораживается от появившегося внутри незваного чувства, что в квартире он не один.       Надо будет всё-таки попросить у Мори выходной, а то так и с ума сойти недолго, всюду начинает мерещиться опасность. Но, затаив дыхание и прислушавшись, он понимает, что опасность ему не мерещится. Чутье прожжённого мафиози, не единожды попадавшего в передряги и практически всегда успешно выходившего из них, никогда не подводило Накахару: что-то витает в воздухе квартиры, невесомое, на грани порога ощущений, но это что-то заставляет Чую снова напрячь уставшие мышцы. Предположение, что кроме него самого тут есть кто-то ещё, превращается в уверенность. А едва уловимый запах, который давно въелся ему в ноздри и прочно осел на подкорке, не оставляет ни малейших сомнений, кто именно.       Чуя переступает порог гостиной и замечает в темноте силуэт сидящего в кресле человека.       — Какого хрена ты здесь делаешь? — Спрашивает он резко, но голос неожиданно срывается на хрип.       — Я так и думал, что Мори отпустит тебя сегодня домой, — мурлыкает в ответ тихий насмешливый голос Дазая.       Раздается щелчок пальцев, и гостиная наполняется мягким приглушённым светом. Чуя видит любимого напарника, развалившегося в обтянутом кожей кресле, на широком подлокотнике которого стоит стакан со льдом и выпивкой. Его левая рука свешивается с другого подлокотника и теряется в полумраке, одна нога небрежно закинута на другую. Весь вид Дазая выдает в нем безумно скучающего негодяя в поисках острых ощущений, а в наглых карих глазах пляшут похотливые искорки. Впрочем, таким Чуя видит его каждый божий день — небрежно элегантным и чертовски красивым в неизменном черном костюме, белоснежной рубашке, черном галстуке и свежих полосках бинтов на шее и запястьях. Сейчас галстука на Дазае нет, как и повязки на лице.       — Убирайся, я не в настроении общаться с тобой. И по твоей вине не в состоянии, — шипит он. Неожиданные проникновения напарника в его жилище, которое Чуя всерьез считал неприступным, злят его до зубовного скрежета.       Дазай вздергивает плечи в наигранном негодовании.       — Чу-у-я, я же пришел вовремя, — произносит он, намеренно растягивая слова, чем тотчас бесит Накахару до рычания.       — Если бы ты пришёл вовремя, мне не пришлось бы использовать Порчу! Три с половиной минуты, Дазай!       — Тебя отправили домой, значит, ты в порядке.       — Я-не-в-порядке, ублюдок, и не только я! Если бы, как ты говоришь, ты пришёл вовремя, пятеро моих людей не отправились бы сегодня домой в мешках для трупов! Тебе ли не знать, как я ненавижу потери, которых можно избежать! Где тебя черти носили? Хотя, кому я это говорю? Забудь и выметайся!       — Ты хорошо потрудился, Чуя, враг уничтожен. — Дазай лениво подносит стакан к губам и делает глоток, звякнув льдинками о стекло. — А эти шестерки всего лишь сопутствующий ущерб, их семьям хорошо заплатят.       — Ты просто невыносим! — Накахара начинает расстёгивать безнадежно утратившую первоначальный вид рубашку, но ловит на себе красноречивый сальный взгляд Дазая и останавливается. Ну нет, стриптиз он напарнику устраивать не будет.       Дазай на секунду ставит стакан на подлокотник и дважды щелкает пальцами. Освещение в гостиной становится ярче. Он снова щедро глотает выпивки, небрежно зажимая стакан своими дьявольски красивыми длинными пальцами. Потом поднимается на ноги и вальяжно шагает к Чуе, напоминая смертельно опасного хищника, приближающегося к попавшей в его лапы добыче и задумавшего сыграть с ней в какую-то хитрую игру. Игру, в которой у Накахары, видимо, снова нет ни малейшего шанса выиграть.       — Кто разрешал тебе рыться в моих вещах? — Чуя замечает в небрежно опущенной вниз левой руке напарника свой Глок, который лежал в спальне под одной из подушек. Его ладони непроизвольно сжимаются в кулаки от закипающей внутри ярости.       Дазай поднимает руку с оружием к лицу и делает вид, что любуется прекрасной смертоносной игрушкой. Глок всегда был заряжен, обойма и сейчас на месте. Указательный палец Дазая лежит на спусковом крючке, и, прекрасно зная этого самоубийцу, Чуя не сомневается, что оружие снято с предохранителя.       — С каких пор ты стал параноиком, малыш Чу?       — С тех самых, как ты вламываешься ко мне без приглашения, Дазай.       — И ты вот так запросто пристрелил бы меня?       — Сомневаешься?       — Нисколько. Но, Чиби, я начинаю ревновать. Он с тобой в постели каждую ночь, тогда как я только изредка. Он нравится тебе больше, чем мой член? Он трахает тебя лучше меня? Глубже, жёстче?       Дазай произносит это таким тоном, что кожа Накахары мгновенно покрывается противными мурашками.       — Ты гребаный извращенец, Осаму.       Чуя осекается и прикусывает язык, но слишком поздно. Он жутко устал и разбит хозяйничавшим в его оболочке древним богом, жаждущим вырваться на свободу и уничтожить своего обладателя. Буквально расколот на мелкие кусочки до такой степени, что не в состоянии сейчас контролировать свои мысли и слова.       И на одно роковое мгновение Чуя забывает, как сокрушительно действует на напарника то, что именно он называет его по имени.       Это случается крайне редко, потому что у Дазая напрочь сносит от этого крышу. И в этот раз исключения не будет. Чуя видит, как расширяются и без того огромные зрачки, поглощая радужки теплого шоколадного оттенка. Глаза Дазая превращаются в черные дыры, где все живое и неживое обречено на гибель и разрушение.       Однажды Чуя полюбил эти глаза, их глубокий, пьянящий кофейный омут, в котором он пропал навсегда. Один он знает, каким теплым и нежным может быть взгляд этого страшного человека. Сколько любви может быть в его глазах, когда они только вдвоем.       Но сегодня это глаза лютого зверя, холодные и бесстрастные. Если и существовал хотя бы призрачный шанс, что Дазай уйдет, не осуществив того, что задумал, теперь он исчез подобно тому, как бесследно исчезают первые капли дождя, упавшие на раскалённый летним солнцем асфальт.       Чуя окидывает взглядом нависшего над ним грозовой тучей напарника. Тот как сжатая пружина опасности, готовая выпрямиться в любую секунду, и последствия этого будут весьма сокрушительны. Липкий страх ползет по спине Накахары.       Что бы ни замыслил Дазай, противопоставить ему будет нечего.       Чуя совершенно вымотан применением истинной формы своей способности, которое продлилось в этот раз чуть дольше относительно безопасного промежутка времени. И Дазай это понимает, потому что намеренно довел напарника до такого состояния. Кто знает, что творится в голове у этого человека?       Чертов Дазай.       Чуя знает. Знает очень хорошо. В самую пору сейчас просить пощады, вот только Накахара лучше умрет прямо здесь, чем произнесет что-то подобное.       — Даже не думай, — тихо, но достаточно твердо произносит он, сжимая кулаки до побелевших костяшек, и изо всех сил старается стоять, не шатаясь из стороны в сторону.       — Чуя, уже целую вечность я ни о чем другом и думать не могу, — мерзкая улыбочка наползает на лицо Дазая, похожее на застывшую маску безумной одержимости. Одержимости Накахарой Чуей.       Дазай давно уяснил, какие чувства они с напарником испытывали друг к другу. И пусть при посторонних они постоянно ссорились едва ли не до драк, задыхаясь от жгучей ненависти и мечтая задушить голыми руками, то наедине зачастую отчаянно бросались в объятия друг друга. Кто-то назвал бы это желанием, похотью, и был бы прав. Но лишь отчасти. Пожалуй, это можно было назвать привязанностью. Иногда Дазай осмеливался мысленно называть это любовью, странно нежной и трепетной, заставлявшей его вытаскивать наружу эмоции, о которых он никогда не подозревал, считая себя безжалостным хладнокровным убийцей. И тут же осаживал сам себя за то, что слишком увлекся романтизацией их с Чуей отношений.       Но любовь — если с его стороны это действительно она — только одна личина его чувств. Личина, которую он предпочитает игнорировать, потому что одержимость гораздо сильнее. Она сидит в его черном сердце уже слишком давно, не даёт ему покоя и душит, требуя удовлетворения. Дазай всегда внимателен к желаниям Чуи и даёт ему гораздо больше того, что тот хочет на самом деле, получая сторицей в ответ. Но невысказанное желание Дазая, которое становится раз от раза только сильнее, сжигает изнутри и медленно сводит его с ума.       У Дазая кинк на ослабевшего после Порчи, теряющего сознание Накахару.       Увидев однажды напарника в беспомощном состоянии, он словно обезумел. В тот момент ему захотелось навалиться всем своим весом на красивое бесчувственное тело и взять его прямо так — не снимая одежды, без прелюдий, быстро, грубо, безжалостно. Он понимал, что это было бы сродни изнасилованию, и прощения за подробный поступок ему не заслужить и за тысячу лет и миллион извинений, но ничего не мог с собой поделать. Поэтому после завершения миссий всегда быстро уходил, бросая Чую одного дожидаться помощи, ведь совладать со своей одержимостью ему каждый раз становилось все труднее.       В этот раз Дазай все продумал до мелочей. Появившись на месте проведения операции позже назначенного времени, он спровоцировал гораздо бо́льший урон силам Портовой мафии, как если бы изначально обеспечивал прикрытие. А это в свою очередь вынудило Чую вызвать Порчу, чтобы покончить с зарвавшимся противником быстро и эффективно. Но Дазай немного помедлил с обнулением его мощного дара, отсчитывая секунды и минуты ударами своего сердца. Он позволил Арахабаки распоряжаться столь желанным ему телом напарника бесконечных три с половиной минуты, прежде чем прикоснулся к тонкой сильной руке, испещренной алыми знаками Порчи, загоняя жестокого бога обратно в его темницу.       Истинная форма способности всегда действовала на организм Чуи весьма разрушительно, ломая и разрывая его изнутри, заставляя испытывать запредельную боль, пока безумный бог хохотал над превратившимся в пыль врагами, держа в своей ладони зарождающийся шар мгновенной смерти. Но после того, как «Исповедь» окутывала его своим целительным коконом, и Накахара без сил падал на землю, многочисленные внутренние кровотечения почти сразу прекращались. Чуя приходил в себя, однако зачастую был слишком слаб, чтобы добираться до места эвакуации самостоятельно.       И сегодня все повторилось. В очередной раз с трудом подавив желание задержаться и претворить свое тайное желание в жизнь, Дазай вызвал помощь и снова ушел. Дожидаться реакции рассерженного его выходкой босса было недосуг, причитающуюся ему выволочку от Мори он всегда успеет получить. Но он твердо решил, что наверстает упущенное: чуть позже и в более комфортной обстановке. В конце концов, место не имело особого значения.       От Накахары Дазая отделяет сейчас лишь пара шагов, которые он делает, не отрывая взора от широко распахнутых голубых глаз. Глаз, в которых он не видит ни капли страха, ни тени мольбы о пощаде. Они горят чистой злобой и готовностью сопротивляться до последнего вздоха. И Дазаю это определенно нравится. Такой Накахара — разбитый, но не сломленный — бередит его напряжённые как струна нервы, искрящиеся внутри оголенными проводами, и возводит его, Дазая, дикое вожделение до точки кипения. Он уже возбужден так, что из рук вон плохо контролирует свои действия.       — Ты этого не сделаешь, — упрямый голос Накахары доносится до него как из-под толщи воды.       — Я уже делаю, — без тени улыбки на лице произносит Дазай и наотмашь резко бьёт Чую по лицу тыльной стороной ладони с оружием.       И Чуя осознает, насколько сильно ослаблены его реакции, потому что совсем не замечает момент замаха и не успевает уклониться или блокировать удар. Дазай умеет бить сильно, чего не скажешь, глядя на его внешне тщедушное тело. Он правильно просчитывает свои удары, нанося противнику ощутимый урон — в этом главный спец по пыткам Портовой мафии поистине мастер.       Но сейчас его удар можно назвать даже милосердным. Голова Чуи резко дёргается вправо, он тут же теряет равновесие и падает навзничь. Ковер с высоким ворсом немного смягчает падение, но он все равно сильно ударяется спиной и затылком. Весь воздух разом вышибает из лёгких в момент приземления, заставляя его открывать и закрывать рот как выброшенная на берег рыба в тщетной попытке вздохнуть. Чуя вяло потряхивает головой, прогоняя мельтешащие перед глазами черные точки, но не отключается. На языке появляется солоноватый привкус крови из разбитой губы. Дазай тут же наваливается сверху, опираясь на локоть левой руки прямо у лица Чуи, и прижимает его к полу. Чуя из последних сил упирается в его грудь кулаками, дергается и елозит в надежде сбросить с себя тяжёлое, словно налитое свинцом тело напарника. Или хотя бы ударить в ответ.       — Дазай, — шепчет он, глядя в помутневшие от похоти глаза напарника, — я не хочу…       На лице Дазая снова появляется все та же мерзкая ухмылка, не сулящая беспомощному Накахаре ничего хорошего. Он допивает остатки виски из стакана, который все ещё держит в руке, и отставляет его в сторону. Крепко сжимая пальцами освободившейся руки шею Чуи прямо над кожаным ремешком чокера, не давая ему подняться или попытаться использовать способность, он наклоняется к его лицу и ведёт кончиком носа по грязной щеке, с наслаждением вдыхая смесь запахов, оставшихся на его нежной коже после боя. А потом целует, глубоко, неаккуратно и порывисто. Его губы холодные и хранят вкус выпитого виски. Настойчивый язык проникает в рот Накахары, терзая разбитую губу, от чего она начинает больно щипать. Чуя задыхается от паров алкоголя и шипит в грубый поцелуй, чуть не плача от боли и отчаяния. От осознания полного бессилия перед натиском Дазая.       — Нет!.. — Из последних сил, стремительно покидающих тело, он пытается крикнуть, но звук его голоса тонет в поцелуе, в котором нет ни капли нежности. Все его попытки вырваться из железных тисков напарника заранее обречены.       — Если не прекратишь сопротивляться, будет только больнее, — шепчет в ответ Дазай, обдавая ушную раковину Накахары горячим дыханием.       Он ставит Глок на предохранитель и с глухим стуком отбрасывает его как можно дальше, чтобы Чуя не смог до него добраться.       Сегодня никаких прелюдий и ласк. Дазай вынужден торопиться, потому что видит — Чуя вот-вот потеряет сознание. Несмотря на попытки оказывать сопротивление, его глаза периодически закатываются, а дыхание слабеет, становясь поверхностным. Этого Дазай допустить не может, но останавливаться тоже не собирается. За свой поступок он готов понести любое наказание: позволит Накахаре избить себя до полусмерти, превратить лицо в кровавое месиво, медленно переломать все кости, одну за другой. Готов вытерпеть все, что Чуя пожелает сотворить с ним в ответ.       По-прежнему прижимая его к полу одной рукой, другой Дазай расстегивает на напарнике ремень и ширинку, запускает руку под белье, грубо хватает Чую за член и собственнически стискивает. На это следует новая серия попыток вырваться или хотя бы избежать насильственной и не особо старательной ласки.       Но всё же Чуя покривил бы душой, если бы сказал, что совсем не хочет Дазая. Дазая он хотел всегда, Дазая ему всегда было слишком мало. Но сейчас Чуя люто ненавидит его за жесткие движения ладони на своем члене, ненавидит себя за то, что, вопреки своему твердому намерению остаться сегодня неприступным, все же начинает заводиться от волнующей, тесной близости Дазая, от его крепких рук и шершавых пальцев.       Словно проваливаясь в густой туман, сковывающий его разум и притупляющий ощущения, он чувствует как с него стягивают брюки вместе с бельем, слышит тихий щелчок крышки тюбика с лубрикантом и внезапно ощущает холод между ягодиц, когда ладонь Дазая проскальзывает вниз и щедро смазывает между ними. Чувствует, как пальцы грубо проникают в его нутро и начинают быстро двигаться, растягивая сжатые мышцы.       Член Чуи уже стоит колом, прижимаясь к животу, и сочится смазкой, но он изо всех сил стискивает зубы, чтобы не издать ни единого рвущегося наружу стона, не показать Дазаю, что ему нравится то, что тот делает с ним. Что на самом деле ему хорошо, и он до тянущей в паху боли хочет, чтобы Дазай трахнул его побыстрее, хоть и сомневается, что по ходу дела не лишится чувств.       Он ощущает, как его приподнимают вверх и резко насаживают на большой твердый член. Дазай сразу входит глубоко, до самых яичек, как столько раз хотел. Больно, но истерзанному, словно превратившемуся в сплошную ноющую ссадину Чуе нравится эта боль, ему безумно хорошо от порывистых грубых толчков, сотрясающих тело и заставляющих его голый зад елозить по ковру.       Нависая над ним, Дазай с силой прижимает его запястья к полу, но это уже совершенно излишне — Чуя больше не сопротивляется, всем своим существом отдаваясь во власть Дазая, дарующего ему распирающую нутро, но такую желанную для него наполненность, во власть его движений, погружающих Чую от макушки до кончиков пальцев на ногах в острое болезненное наслаждение, от чего перед глазами пляшут короткими вспышками яркие звёзды.       И уже находясь на самом пике, за секунду до оргазма он все-таки теряет сознание. Его тело рефлекторно выгибается, словно охваченное судорогой, член коротко пульсирует, изливаясь на живот, но Чуя этого уже не ощущает. Он безвольно обмякает под Дазаем и не чувствует, как тот ещё больше ускоряется и хлесткими яростными толчками безжалостно таранит бесчувственное тело, сдавливая кожу до синяков; не слышит его тяжёлого рваного дыхания, вырывающегося изо рта вместе с хриплыми стонами, и его довольного рычания зверя, сполна насытившегося долгожданной добычей… Дазай кончает, вжимаясь изливающейся плотью в Накахару так глубоко и сильно, как только может.       Находясь в глубоком обмороке, Чуя уже ничего не видит и не слышит. Не чувствует, как Дазай, немного отдышавшись, выходит из его измученного тела, медленно поднимается на ноги и уходит в ванную…       Чуя приходит в себя, возвращаясь из бездонного колодца небытия под звук плещущейся воды, и чувствует, как чьи-то пальцы осторожно перебирают его волосы. С трудом разлепляет глаза и сквозь мутную пелену, стоящую перед ними, видит отражение весьма довольного лица Дазая, маячащего рядом с отражением его собственного бледного.       И как он смог уговорить себя повесить в ванной огромное, во всю стену зеркало прямо напротив джакузи?       Чуя обнаруживает, что лежит спиной на груди Дазая в кольце из его длинных ног. Дазай обнимает его одной рукой за талию, а пальцами другой продолжает мягко прочесывать рыжие локоны, слипшиеся от воды, но чистые. Видимо, пока он был в отключке, чертов извращенец занес его в ванную и тщательно вымыл с головы до пят, думает Чуя. Ещё и притащил сюда бутылку вина и сигареты, желая задобрить праведный гнев напарника.       Дазай протягивает руку к пачке, но Чуя качает головой. Курить не хочется. Тогда Дазай молча передает ему вино, и Накахара делает несколько щедрых глотков прямо из горлышка. Посмотрев на этикетку, он закатывает глаза и тихо цыкает: Дазай открыл одно из самых редких и дорогих вин в его коллекции!       — Ты варвар, Осаму, — голос Чуи все ещё слабый, но привычные дерзкие нотки сейчас, как никогда, ласкают слух Дазая.       — Солнце мое, кто бы говорил, — он прищуривается и ухмыляется с видом кота, вдоволь наевшегося сметаны, но слишком ленивого, чтобы выпускать когти.       Ещё раз глотнув элитного напитка, Чуя с удовольствием потягивается, разминая разогретые горячей водой мышцы. Свежие ранки пощипывают в воде, но в целом он чувствует себя неплохо, сейчас нужно просто немного поспать.       — Слушай, врежь мне ещё раз, может, снова отключусь. Все лучше, чем лицезреть твою мерзкую рожу, — он отдает Дазаю бутылку, потому что не в состоянии сейчас сполна оценить вкус этого бесподобного вина, а напиваться просто так желания нет.       — Чу, я… — То ли Дазай действительно хочет оправдаться, то ли только для виду начинает фразу таким виноватым голосом, но Накахара на полуслове обрывает его будущую тираду.       — Ой, только не говори, что тебе стыдно! — Он видит в зеркале хитрую физиономию напарника, на которой нет ни малейшей тени раскаяния. Что и требовалось доказать. — Теперь ты удовлетворен? Потешил свое эго?       — Более чем. И готов понести любое наказание на твой выбор.       — Просто умри, скумбрия, — фыркает Чуя.       — Чу-у-я, если моя смерть доставит тебе такое же удовольствие, как наш секс, я согласен. Убьешь меня?       — Чертов придурок…