Забирай меня скорей

      — Корабли лежат разбиты, сундуки стоят раскрыты. Изумруды и рубины осыпаются дождём. Если хочешь быть богатым, если хочешь быть счастливым, оставайся, мальчик, с нами, будешь нашим королём! — Сладкоголосый хор женских голосов вливался в уши, суля райское блаженство.       С одной стороны ласкаемый большеокой Царевной-Смеяной, которая охаживала костлявые плечи именинника смелыми поглаживаниями, всё увеличивая и увеличивая амплитуду движений, с другой — кружевной чаровницей, спустившей с рук пушистого лисёнка, перебравшегося к Егору на колени и приветливо облизывающего его нос и щёки, в то время как ловкие руки рукодельницы подобрались уже к самой пряжке ремня и настойчиво теребили её, именинник, без преувеличения, чувствовал себя пребывающим в Нирване. Если такая она — взрослая жизнь — то он просто отказывался понимать, на что постоянно жалуются его родители. Голова его слегка кружилась, но он, убей бог, не мог бы сейчас понять, от чего именно: то ли от количества выпитых горячительных напитков, то ли от вида того, как соблазнительно вздымается едва прикрытая зелёными нитками макраме высокая грудь русалки, пока она поёт свою песню, гипнотизируя Егора взглядом влажно поблескивающих, похожих на глубокие омуты заповедных озёр, глаз.       — Оля! — не устоял от искушения сделать попытку хотя бы на шаг приблизиться к невероятной груди русалки Егор. — Позволь мне тебя проводить! Просто мама всегда говорила мне следовать за своей мечтой!       — О-о-о! — протянула в восхищении русалка. — Ну, попробуй, мой маленький ловелас, теперь тебе можно всё. — Она зазывно подмигнула и, облокотившись, прилегла на шифоньер одним боком.       — А он хорош, — сделала научный вывод сестрица Алёнушка. — Потенциал налицо.       — Алёна! — немедленно повернул к ней расплывшееся в улыбке лицо именинник. — Я никогда не про-ик! -рывал в лото. И следующую свою победу я посвящаю тебе!       — Берём! — ожесточённо рубанула рукой воздух Юлия. — Что скажешь, Чёрный царевич?       — Ковёр-самолёт не резиновый, — засомневался тот, опрокидывая в себя ещё одну стопку, — не взлетит из-за перегруза.       — Юля! — решил прибегнуть к последнему аргументу Егор. — Я могу выссать на снегу твоё имя с инициалами и генеалогическим древом вплоть до третьего колена.       Царевна-Смеяна засунула кулак в свой щедрый рот и, застонав, удвоила усилия по оглаживанию Егоровых плеч, незаметно стягивая с них окончательно расстёгнутую рубашку. Сидевший до этого смирно на коленях у юноши лисёнок возбуждённо вскочил, закрутился волчком, изрядно потоптав лапками паховую область именинника, и улёгся прямо на неё, преданно глядя Егору в глаза.       И только на обнажённой груди Егора блеснула червонным золотом толстая витая цепь, только напряг он, желая предстать перед дамами в лучшем виде, все имеющиеся у него в наличии четыре с половиной кубика пресса, только заскользил послушной змеёй из шлёвок пояса брюк широкий ремень, как вдруг раздался стук да гром, и яростным порывом ветра распахнулось со звоном окно, за которым завыл-загудел тревожно ветер.       — Неужто моя лягушонка в коробчонке пожаловала? — поперхнулся закусывающий водку сухариком Иван-Чёрный царевич.       — Да не может того быть, — возразила сестрица Алёнушка, — я знакомую польскую Бабу-Ягу попросила наши следы помелом замести.       — Ох, не к добру это, — опечалилась прекратившая пение русалка, — как бы не пришлось шариган активировать. — И она, на манер терминатора, на мгновение сверкнула на Егора кроваво-красным глазом, тут же сокрыв его вновь.       — Нутром чую, не лягушка это, — застыла в напряжённом внимании Юлия. — Слышите, как мой гей-радар загудел?       И точно, все чёрные ветки в короне у Царевны-Смеяны издавали низкое гудение и как будто немного вибрировали. Пушистая шерсть лисёнка стала дыбом, а сам он повернулся носом в сторону окна и несколько раз тоненько тявкнул.       Порывом ветра в комнату занесло мелкий сор и опавшие сухие и почерневшие от первых морозов листья, и в оконном проёме, заняв его целиком и еле втиснувшись, показалось три драконьих головы.       Увидев в собственном, с детства знакомом окошке, в которое он, бывало, тайком от родителей покуривал и из которого бросался в прохожих самодельными бомбочками с водой, ожившего древнего рептилоида, Егорушка онемел и захлебнулся воздухом от потрясения и восторга.       — О! Явился не запылился, гляньте на него, — подбоченилась на шифоньере русалка Оля. — Ты его в дверь, а он в окно! Ты чего тут забыл-то, Змей Горациович?       Все три головы Змея, помещающиеся на длинных, покрытых иссиня-зелёной шкурой шеях, вращали глазами, а пасти изрыгали смрадный дым на манер старинных пароходов. Привстав немного на диване, Егор разглядел и крылья, больше всего напоминавшие крылья самолёта-кукурузника, уже пробитые в нескольких местах и щеголявшие жестяными, отличающимися по цвету от тулова заплатками и заклёпками.       — Мы прибыли забрать своё! — грозно рыкнула центральная голова, украшенная разнокалиберными рогами, которая была по виду крупнее и свирепее прочих.       — Вот именно, своё мы не отдадим! — поддакнула ей правая голова, тряхнув длинной русой гривой, которая делала её похожей не то на келпи, не то на цыганскую заморенную лошадь.       — Ещё бы знать, что мы, собственно говоря, тут забыли, — хмыкнула левая голова в шляпе-котелке.       Змей Горациович переступил чешуйчатыми трёхпалыми лапами, попытавшись грозно взмахнуть крыльями, но зацепился ими в узком оконном проёме, задёргался в попытке освободиться, по причине чего чуть не свалился вниз, оставив на подоконнике глубокие борозды от когтей.       — Вот и нам интересно, — хмыкнула Царевна-Смеяна Юлия, поправляя на голове непрерывно гудящую корону.       — Гораций, любовь моя, только скажи, я завоюю для тебя все королевства! — вскинулась длинногривая голова. — Чего ты хочешь?       Левая голова в котелке закатила глаза и, возмущённо выпятив губы, выдохнула колечко дыма.       — Да не любит он тебя, Гривус, сколько можно уже!       — Я бы на твоём месте, Уинстон, тоже губы-то не раскатывал, — отозвалась та, приобретя на мгновение ядовито-зелёную окраску, — и тебе в таком случае ничего от моего дорогого Горация не светит!       Центральная голова, совершенно не обращая внимания на эту, очевидно, ставшую для неё привычной перепалку, выпучила глаза и прорычала в сторону Егора:       — А ну, отвали от моей девушки, мерзкий голый молодец!       — От которой? — растерялся Егор, а лисёнок на его коленках ещё несколько раз возмущённо потявкал.       Прочие присутствующие обернулись на кружевную сестрицу Алёнушку и дружно загоготали. Именинник готов был поклясться, что в этот самый момент в в глазах Алёны заискрились самые настоящие молнии. Она оторвалась от полураздетого Егора, медленно привстала с дивана, держа в руках его ремень, который она уже успела вытащить из пояса, подбоченилась и, сурово вперив во съёжившегося под её взглядом змея глаза, тихо проговорила:       — Ой, гляньте-ка, откудова это к нам такую ревнивую зелёную ящерку занесло! А чего это раньше ты меня своей девушкой не называл?       — Вот именно! — поддакнула с шифоньера русалка Оля, воинственно выпятив на смущённо переступающего с лапы на лапу змея грудь.       — И вот сейчас, только мне подходящий Икгорушка подвернулся, он тут как тут! — Алёна перешла в наступление, похлопывая сложенным вдвое ремнём по ладони.       — Эй-эй-эй, полегче, — попятился назад по подоконнику обескураженный змей.       — И не говори, — подключилась к наступлению радостно посмеивающаяся Юлия. — То он, видите ли, только корабли-самолёты любит, кровь в нём, понимаешь, бабкина заговорила, то вдруг на красных девиц его потянуло!       Обойдя журнальный столик с другой стороны, Царевна-Смеяна мимоходом прихватила с него пустую бутылку из-под водки, нечаянно сдвинув шапку на голове у спокойно жующего груздь Ивана-Чёрного царевича, и замахнулась ей на манер дубинки.       — Не виноватые мы! — сделала попытку оправдаться голова Горацио. — Над нами и так все смеются. Никто ж не ожидал, что бабушка кукурузник полюбит!       — Куда конь с копытом, туда и рак с клешнёй, — парировала жалкий лепет змея русалка.       — Да нам ваша Алёна хуже керосину, — вдруг встряла в перепалку правая голова, — мы вообще только Горацика любим, и никого другого нам и даром не нать!       — Лучше бы бабка авианосец какой полюбила или, на худой конец, мессершмитт, — проворчала левая голова.       — Молчите, глупцы! — взревел Горацио, и на его морде появилось выражение крайней степени ужаса.       И Егор его даже понимал. В комнате раздалось громкое шипение, как будто в ней враз оказалась свора разъярённых кошек, и, издав боевой клич, размахивающая ремнём Алёна кинулась на Змея Горациовича. Следом за ней, ни на шаг не отставая, к окну подбежала Царевна-Смеяна, она с ходу разбила бутылку, опустив её на первую подвернувшуюся под руку правую голову змея, которая, пискнув «ой, мамочки», обмякла и безвольно повисла на длинной шее. А Юлия стала размахивать бутылочной розочкой, грозя ею двум оставшимся головам. Пока Алёна, не жалея кружева, которое полетело в разные стороны, как крупные хлопья первого снега, лупила ремнём уворачивающегося Горация, подбадривающая товарок воинственными возгласами русалка стянула с себя сеть и, кинув её в сторону окна, воскликнула:       — Вяжите его, девоньки, ловите! Мы его в лабораторию сдадим, на опыты! Пусть там корабли-самолёты трахает, под наблюдением!       Миролюбивому по своей сути и в принципе любящему всех и вся, кто только встречался на его пути, Егору, и без того начавшему было подниматься со своего места с целью погасить не на шутку разгоревшийся конфликт, при виде пышной белой груди показалось, что он на мгновение ослеп. Потому как кроме этой ослепительно сияющей перед его глазами, плавно колышущейся, мягкой нежной груди с призывно торчащими сосками, он перестал видеть что-либо вокруг. Забыв спустить с рук беспокойно крутящего головой лисёнка, Егор сделал широкий шаг навстречу манящей его и такой близкой сейчас мечте, запутался в сползших с него без поддержки ремня брюках, потерял равновесие и во всего размаха грохнулся прямо на журнальный столик.       Тем временем, поняв, что сразу троих разбушевавшихся валькирий ему не одолеть, Змей Горациович попятился задом из окна, но застрял в узком проёме филейной частью. А девицы-красавицы усилили натиск под взглядом продолжающего меланхолично хрустеть сухариками Ивана-Чёрного царевича, растянули сеть, готовясь накинуть её на головы злополучного чудища трёхголового. Змей удвоил усилия, ветхий оконный переплёт затрещал под его боками, и, наконец, туловище незадачливой рептилии вывалилось вон, неуклюже взмахивая крыльями в попытке поскорее набрать высоту.       — За ним! Уходит! — вскричала Алёна.       Иван-царевич оживился, сунул сложенные колечком пальцы в рот, издав пронзительный свист, и над головой изумлённого Егора со стены сорвался нерушимо висящий на ней добрых два десятка лет узорчатый ковёр и завис в воздухе.       — Вперёд! — показала рукой направление Царевна-Смеяна, резво запрыгивая на сказочное средство передвижения.       Следом за ней на ковёр запрыгнули занявший, видимо, водительское переднее место Иван-Чёрный царевич и так и не выпустившая из рук егорова ремня сестрица Алёнушка в наполовину порванных кружевах.       Повинуясь командам Ивана-царевича, ковёр сделал плавный круг по комнате, пролетев мимо шифоньера и, поймав мягким боком спрыгнувшую на него русалку, тут же вылетел в окно.       — А как же я? — слабо зашевелился на руинах журнального столика Егор. — Заберите меня с собой, мне уже восемнадцать! Я вам ещё, сто пудов, пригожусь! Я игры разные знаю! Анальные!       — На обратном пути заберём, — пообещала Оля, на прощанье махая Егору рукой.       — Жди меня, и я вернусь! — услышал опечаленный юноша затихающий вдали наказ Алёны.       Егор глубоко вздохнул и попытался подняться на ноги. Под руки ему попалось что-то мягкое, он опустил взгляд и обнаружил придавленного им при падении забытого рыжего лисёнка.       — Только ты у меня и остался, — пустив пьяную слезу, пожаловался ему Егор. — Вот был бы ты человеком…       Скатившись с омрачённого лица именинника, тяжёлая, оставившая на щеке и завлекательной родинке влажный след слеза сорвалась с подбородка и упала прямо на тревожно подрагивающий чёрный носик лисёнка. Раздался хлопок, и не успел Егор оглянуться, как обнаружил, что его сжимает в крепких объятиях весьма милый молодой человек приятной наружности, на котором из одежды был только болтающийся на шее чёрный галстук-бабочка.       — Ну, привет! — приветливо улыбнулся неизвестный юноша, придвигаясь ближе к Егору.       — Привет, — еле выдавил из себя ошеломлённый Егор, безуспешно пытаясь отодвинуться. — Ты кто?       — Я Джейкоб, лис-оборотень из Ебонтауэра, — представился молодой человек, глядя на Егора преданными близорукими глазами.       — А здесь как оказался? — продолжал недоумевать растерянный Егор, ощущая, что объятия лиса становятся всё жарче и теснее.       — Ты же пожелал, чтобы я появился, и-и-и — вот он я! — обрадованно пояснил Джейкоб, начиная тянуться к Егорушке губами. — Желание именинника — закон!       — И чего же ты хочешь, Джейкоб? — только врождённое чувство гостеприимства сдерживало Егора от того, чтобы не послать оборотня обратно в Ебонтауэр.       — Сорвать твой цветочек! — признался лис, впиваясь в пухлые губы Егора своими губами.       Голова именинника закружилась, и дневной свет померк перед его глазами.

***

      — Егор! Егор! — сквозь сон услышал Егор зовущий его смутно знакомый голос.       — Ты вернулась, Алёна, я ждал тебя, так ждал, — пробормотал он и попытался перевернуться на другой бок.       — А ну вставай, паршивец! Ты посмотри, что он здесь устроил! — раздался у него над ухом голос матери, и удар мокрым полотенцем ожёг не прикрытое одеждой плечо.       С трудом преодолевая накатывающую дурноту, юноша попытался разлепить слипшиеся веки. Попытки с третьей ему это удалось, и он, приподнявшись на локтях, стал оглядывать развернувшуюся перед ним эпическую картину царящего в комнате разгрома. Прямо под ним хрустели обломки журнального столика, остатки слабо пахнущих чесноком сухариков и осколки разноцветного стекла. На распахнутой и висящей на одной петле створке окна бултыхалась бабушкина вязаная крючком шаль грязно-зелёного цвета. По полированным бокам шифоньера стекала слизь непонятного происхождения, а завершал картину ковёр, сорванный со стены и шатром накрывший диван.       — О-о-о! — в изумлении простонал Егор, ёжась от порывов залетающего в окно холодного ноябрьского ветра и безуспешно борясь с кружащимися в голове вертолётами.       Он похлопал ладонями по телу, силясь найти на нём хоть какую-то одежду, но нащупал только старый облезлый лисий воротник маминого пальто, обёрнутый вокруг причинного места.       — Мать моя родная! — в ужасе ахнул именинник, ощупывая саднящие разбитые губы и чувствуя ломоту во всём теле.       — Я тебе покажу мать! Я тебе сейчас такой день рождения устрою! — бушевала родительница. — А ну вставай и приводи всё в порядок!       Шатаясь и раскачиваясь из стороны в сторону, Егорушка соскрёб разбитое и уставшее тело с пола, натянул на себя измятые брюки, которые валялись рядом с ним на полу, и, придерживая их руками, чтобы они не сползли, потому что ремня он, как ни искал, так нигде и не нашёл, подошёл к окну.       По синему небу в рано сгущающихся сумерках подгоняемое хлёстким ветром быстро бежало белое облако, по форме напоминающее трёхголового дракона. И откуда-то сверху, из заоблачной высоты донёсся до Егора дивный голос, сулящий ему райское блаженство:       — Оставайся, мальчик, с нами, будешь нашим королём! Ты будешь нашим королём!