контроль

День протекает как во сне: до странности легко и иллюзорно. Окно раскрыто нараспашку, ветер дует резкий, сырой, покалывает изморосью, а оттого пространство кажется тесным и промозглым. «Дазай не любит сквозняк» вспомнил идеалист об одной из своих записей. Распрямился во весь свой почти двухметровый рост и проступила в его фигуре некая печальная неуловимость. С неохотой он закрыл окно и зловещего вида таблицы и расчеты, выведенные статично ровным почерком, перестали трепыхаться от потока мокрого воздуха. Он задумался, на лице заострилось извечное беспокойство, проступила морщинка меж сведёнными бровями. Его навязчивое желание безропотно соответствовать графику и идеалу это единственное, что помогает сдерживать внутреннюю агрессию. Куникида хочет все контролировать, иначе чувствует себя неуверенно, возможно, он сам боится того, что в нем могут таиться далеко неидеальные помыслы. Жесткие требования к себе и окружающим стали извечным способом подавления тех его черт, видеть которые, никому не следует. Он жаждет, чтоб жизнь стала яркой, наполненной непоколебимым сиянием, но до странности гладкой, какими бывают иногда жития святых. Солнце течет сквозь оконное стекло обволакивая вытянувшийся силуэт, и той же блаженной чистотой осветился его точеный профиль. На его одухотворенном лице пролегла еле заметная тень вечного равнодушного покоя. Доппо перевернул страницу лежащего перед ним блокнота, проскользил взглядом по полям и с легкой досадой заметил коряво нарисованную мордочку, толи мышонка, толи котенка — не понятно. Понятно, разве что, кто автор. Догадаться нетрудно. Куникида взглянул на рисунок с презрительной нежностью, в какой-то момент даже захотелось вырвать страницу, но он лишь с тягостным вздохом перевернул, решив пока не трогать. — Плохо выглядишь. — Доппо натурально вздрогнул, услышав голос напарника. В клубах картинного дыма Дазай критически оглядел его. Вальяжно подошёл и полунасмешливо потрогал лоб, — у тебя температура. — Я нормально себя чувствую. — сухо ответил тот, с этаким мрачным занудством. — Да? А вид такой, будто ты Панамский канал рыл. — Прозвучала в речи некая укоризненная нотка. Состояние его действительно оставляет желать лучшего: весь расхристанный, движения заторможены, голос тусклый и неживой. Дазай подошел, держа маленькую коробочку миндального молока, проткнул ее трубочкой и всучил идеалисту. Тот повертел в руках это подношение и увидел, что состав и калорийность на нем зачириканы синей ручкой. — Думаешь, в этом есть смысл? Я ведь могу узнать калорийность просто забив в интернете, — в ожидании ответа, он все выравнивает стопку бумаг и его отполированные наручные часы поблескивают на свету. — Но не станешь этого делать, правда ведь? — от его тона прямо покоробило: сделалось дурно, тошно, как будто усыпили хлороформом. В голове все еще набатом звучат мысли о том, что начинать есть пока рано, желанный вес еще не достигнут, но Дазай сидит рядом, приобнимает за плечи и бормочет что-то ободряющее. С трудом осилив коробочку молока, Доппо облегченно вздохнул, решив, что пытка наконец закончена. Но у Осаму видимо другие планы. Восторженно вскрикнув «молодец!» он бодро подскочил и прошествовал к духовке, из которой выудил маленький прямоугольный противень. — Не смотри так отчаянно! Это всего лишь запеканка. Я между прочим сам ее приготовил! — он гордо поставил своё творение на стол, звук получился глухой, а для идеалиста и вовсе жуткий. Аккуратно отрезал небольшой квадратик, переложил его в тарелку, с таким видом, будто занят рукоделием, будто оттого насколько красиво будет исполнена подача зависит вкус. Даже не пытаясь как-то скрыть своё замешательство, Куникида всё же сдался, сделал один укус и тут же подавился: горло дерёт так, что и крошки не проглотить. Он так поспешно ринулся за стаканом воды, что расплескал все его содержимое и судорожно, неуклюже схватил салфетку стал вытирать. Но одной полотняной салфетки оказалось недостаточно, она промокла насквозь и он, не зная что с ней делать, растерявшись, выронил ее из дрожащих пальцев на скатерть и принялся убито тереть глаза под очками, подавленный своей тупостью. Оцепенев от неловкости, из-за всех сил стараясь не разреветься, он упёрся взглядом перед собой. — Ну ты чего? — сказал Дазай переменившимся голосом, наклонившись, пытаясь заглянуть ему, жалкому и онемевшему, в глаза. — Всё в порядке, я уберу. — Я не хочу больше... — Он отвернулся. Дазай быстро-быстро вытер остатки воды, выбросил мокрые салфетки и взглянул на напарника. Тот все ещё смотрит в сторону, поза закрытая и плечи он держит как-то странно. Едва он об этом подумал, как с ужасом заметил, что тот плачет. Лицо у него бесстрастное, но в глазах дрожат огромные, прозрачные слёзы. — Хорошо, тише-тише... — Ему захотелось обнять его, погладить по голове в попытке успокоить, но что-то в его голосе, что-то в его скованной напряженной позе испугало и он не осмелился подойти ближе. — Куникида... Что мне сделать? — Он словно бы в пропасть рухнул: мгновенно, стремительно, на самое дно. Куникида не ответил, плечи у него заходили ходуном, челка прикрыла мокрые от слез глаза. Монотонные всхлипывания показались слишком громкими, слишком неправильными и такими болезненными, что Осаму аж покорежило. Ему хотелось услышать от него хоть словечко, но тот так ни разу и не взглянул в его глаза, так ничего и не сказал.

***

Стоя напротив зеркала в ванной, Идеалист пытается понять, что же делать дальше. С каких это пор он стал так реагировать на еду? С чего это он дал волю подобным эмоциям прямо на глазах у напарника? Принципы коим он предан истово, неколебимо, исказились и обернулись для него ещё более далеким положением от идеала. Его изысканный абрис характера превратился в сплошную нервозность, страхи и слабость. Он смотрит на своё отражение пустым, тусклым взглядом. Волосы рваным желтым знаменем расположились на плечах; от влажности воздуха концы чуть закрутились. Куникида вздохнул, расправил плечи, поправил очки и вышел из ванной комнаты, надеясь не пересечься с Дазаем. Гуськом забежал в спальню, щеколда замка звякнула с характерным звуком и это место временно стало неприступным пристанищем. С Осаму он объясниться завтра, сегодня сил уже не осталось, ни моральных ни физических. Готовясь ко сну, Куникида трижды перепроверил записи в «идеале» и дважды поправил блокнот, чтоб тот уж точно лежал ровно, а потом выключил свет и съёжившись забрался под одеяло. Спустя час бессонного разглядывания катившегося по потолку света автомобильных фар, он, терзаясь неопределенностью и беспричинным ужасом, неуклюже поднялся чтоб нашарить блистер таблеток в ящике стола. Выудил несколько штучек и проглотил не запивая, решив, что от них точно уснёт. Горечь осела на глотке и обдало получившимся шквалом облегчения, саднящего, ясного и такого далекого от жестяного перезвона невзгод. Через несколько минут лицо у него стало неестественно белым, а чёрные огромные зрачки так расползлись, что полностью поглотили радужку, которая теперь теплится зелёным кольцом за чёрными кругами лунного затмения. Он вернулся на спальное место и перекатился лицом к стене. Проснувшись, Доппо обнаружил, что укрыт одеялом (а ведь точно помнит, что засыпал без него!), а по комнате растекается сизый утренний свет. В нише окна, спиной к нему, с сонным помятым видом, сидит Дазай: давно не видевшая утюга рубашка, потрепанные, непритязательного вида брюки выдают в нем само олицетворение небрежности. — Сколько времени? — Куникида прикрыл рукой зевок, потянулся за очками. На щеке у него красными полосками отпечаталась ткань с подушки. — Пять, — не оборачиваясь, безмятежно ответил он. — Почему будильник не сработал? — Потому что я его выключил. — Куникида даже не удивился, только вскинул голову: так сонно и томно, что у шатена приятный холодок пробежал по затылку. — Остолоп, — беззлобно фыркнул он. Театрально вздохнув, Осаму с шумом встал, лениво подошел и присел рядом. Куникида почувствовал духовитый, хмельный аромат дешевого одеколона, а стоило только встретиться с темно-карим взглядом и сердце у него на один головокружительный, невозможный, непередаваемо жестокий миг так и подскочило в груди. Чем же так пленит эта улыбка? Как разрушить эти чары? — Как ты себя чувствуешь? — требовательно, но мягко осведомился он. — Нормально. — Снова ты мне врешь. — Вовсе нет, — неуверенно сказал он, старательно не глядя на собеседника. Дазай придвинулся, обхватил его одной рукой, силясь облегчить его боль и не имея возможности искоренить ее навсегда.