контроль

***

Дисциплина — вот главный ключ ко всему. Все просто: выключаешь мозг, ломишься вперёд. Уже семь дней и двадцать два часа все идет согласно идеальному расписанию. От одной мысли об этом Куникиду охватывает радостный экстаз, будто бы святое опрощение. И хоть надоедливый напарник систематически пытается что-то доказать и изменить — идеалист найдет решение, коим можно все выровнять. Он вкалывает по двенадцать часов в сутки и ничего, глаз не дергается, руки от усталости не трясутся. Он с вежливой улыбкой общается с людьми, никогда не опаздывает, делает зарядку каждое утро, исключил из рациона все от чего можно поправится. Он человек, готовый придти на помощь кому угодно и в любой момент. А все благодаря чему? Благодаря такому простому на вид блокноту. "Идеал" стал незаменимой опорой, оправданием, поддержкой и сутью. Краеугольным камнем, на котором держится весь собор. И до чего же жутко осознавать, что вся жизнь подпитывается лишь огромным, подспудным убеждением, что все в мире уравновешено контролем и подвластно идеалу. — Сделай потише, — сделав усилие, сказал Доппо, пытаясь собраться с мыслями, которые галопом кинулись сразу в нескольких жутких направлениях. — Неа, — Дазай сидит впритык к телевизору, мультфильм искрит и моргает с эпилептическим напором. В свечении от экрана его глаза со съежившимися зрачками горят немигающе, резко. — Раз сам бездельничаешь, то хоть мне не мешай, — Под хирургически-белым светом настольной лампы он продолжил что-то записывать со своей жутковатой неотступностью. И эта его радостная поглощенность делом напоминает тупую сосредоточенность робота. Рядом с ним всегда царит сложная, донельзя церемонная атмосфера, где всё расписано по часам, будто бродвейская постановка. Бездушное совершенство. Но сейчас раздражающий звук телевизора нарушает эту идиллию. С каких пор человек, ведущий монологи о фундаментальности хаоса и неустойчивости нашего мира, стал так увлеченно смотреть вырвиглазный мультик, остается загадкой. — Можно? — Чинный перестук обуви по паркету, легкое прикосновение к рукаву. Дазай оказался рядом и кивнул в сторону блокнота. От его добродушного тона и приветливых кивков стало не по себе и Доппо рассеяно повел плечами. — Какой смысл спрашивать, если все равно утащишь. — с манерной мрачной насмешливостью вскинул он брови. Осаму опасливо вытянул блокнот и с интересом принялся вчитываться в изящно ровный почерк. Взгляд зацепился за одну из таблиц. И тут же он вскинул голову и холодно посмотрел на напарника. Посмотрел со странной немигающей расчетливостью в глазах, какой Доппо у него никогда раньше не замечал. В графе с калорийностью рациона уже как несколько дней стоит цифра ноль. И Осаму не может ничего с этим поделать, не связывать же напарника, чтоб накормить насильно, хотя подобные мысли и посещали, он тут же отметал их в сторону. Так ничего не выйдет. Эти навязчивые умственные трепыхания мешаются с раздражительностью, причиной которой стало то, что словами истину донести никак не выходит. И не осталось ничего кроме как ломать планы и порядок, чтобы маленькими неудачами подготовить его к возможным большим. Чтоб спустить его, дурманенного нереальными мечтами и принципами, с небес на землю. Ведь не может все и всегда идти по плану и нужно быть готовым к любому развитию событий. Реальность очень далека от тех идеалов, к которым он стремится. — Идём-ка, — он ухватил Доппо за руку и дернул за собой шальным, порывистым, кренящим движением. Безотчетно, безнадёжно, жадно, до болезненного остро радуясь агонии прикосновения.

***

«И как ему удалось затащить меня сюда..?» уныло подумал Куникида чуть ли не на грани истерики. Чувство такое, словно вся кровь схлынула в ноги. А кругом звон приборов, голоса отскакивают от плитки на стенах. Люди сидят огромными компаниями, по семейному, пьют, едят, разговаривают. Высокий потолок, монументальный рояль, глянцевито-кремовые стены увешаны рядками небольших картин в рамочках. Стало неуютно. Желудок вскипает от накрывшего запаха еды, он еле как заставил себя сделать глоток воды. — Ну ладно тебе, — сказал Дазай, когда они сели за столик. Нагнулся к нему, уперевшись ладонями в стол. — Прошу, не злись! — шельмовато продолжил он, завидев, что Куникиде находится здесь явно пришлось не по вкусу. Протянулся через стол и нежно заправил выбившуюся светлую прядку, зачарованно наслаждаясь видом того, как от смущения его лейкемическая блеклость преобразилась в бело-розовый оттенок. — Перестань. — Чего бы ты хотел? — сказал Осаму, махнув официантке. Проследовало выжидающее, по ощущениям бесконечное, молчание. Ответ так и не прозвучал.

***

— Что будешь делать когда валиум закончится? — Голос у Дазая стал бодрый, словно беззаботно болтает с красивой незнакомкой на коктейльной вечеринке. Его негромкий дружелюбный тон до ужаса разнится со взглядом: внимательным, анализирующим. Единственная вещь в мире, о которой не упоминается в расписаниях это успокоительное и хотя того факта, что Дазай давно узнал о нем, стоило ожидать, идеалист совершенно не готов к этому вопросу. Куникида чуть кофе не поперхнулся, первой за несколько дней чашкой, которую ему удалось осилить. О еде и речи нет: с трудом удается даже пить, если жидкость имеет плотность больше чем у простой воды. Разряд страха прополз по хребту, но он старательно глядит в тарелку: белый рис, слегка обжаренные овощи — самое простое, что было в меню. — Что? — прозвучал недоверчивый холодок, вышло очень даже натурально. — Не понимаю о чем ты. — Вот как? — Ответил Дазай с какой-то жутковатой, неживой бодростью. Что-то в Доппо так и обмерло. Первым безумным порывом было встать и убежать не оглядываясь, хоть и сразу стало понятно до чего же это будет глупо. Сгорая от отчаяния, стыда и ненависти к себе, он попытался было съесть кусочек брокколи и тут же подавился: горло дерет так, что и крошки не проглотить. Желудок свело, глотку саднит от желчи. Сердце забилось резкими, острыми, болезненными ударами, словно кто-то изнутри колотит в грудь кулаком. Он до того смешался в этой новой обстановке, что чуть ли не с до боли обострившимися чувствами молча ковыряется в тарелке, ощущая как странность этого места буквально сдавливает его. Дазай перегнулся через стол и щелкнул средним пальцем по краешку его бокала: резкое, хрустальное звяканье, так на свадьбах стучат ложкой по стакану чтобы привлечь внимание и сказать тост. — Не уделите ли мне минуточку внимания? — иронично сказал он. — Не кажется ли тебе, что зависимость не совсем соответствует идеалу? — Наступила долгая тишина, пока не враждебная, но сердитость и неотступность так и ширится между ними. Разумеется он прав в своем уличении. Но как же можно объяснить, что в череде хаоса и бездушия, начавшегося после этой малодушной отступи, эти прежние желания утратили всякий смысл? — Какого ответа ты от меня ожидаешь? Признания в собственном лицемерстве? В том, что я собственноручно предал свои принципы? — С нарочито непроницаемым лицом, оскалился Куникида. Он заерзал, закинул ногу на ногу, сделался оторопелым и смешавшимся. — Я все думал, когда же ты признаешься, но ты бы до потери рассудка хранил этот секрет. — Вот и не стоило вмешиваться. С самого начала. Если я не способен справиться с собой самостоятельно, то не достоин чужого внимания и уж тем более помощи. — Не смей так говорить, Куникида-кун. — перебил он, резко ощетинившись. Глаза его потемнели, остекленели, заволоклись дымкой. Что-то в этих словах было, какой-то смысл, какие-то эмоции, но Доппо не смог почувствовать. — Я знал человека, что также как и ты был заложником своих мыслей и идей... — продолжил он отрешенно. — И знаешь, что с ним произошло? Его больше нет в этом мире. И сейчас, больше всего на свете я не хочу, чтобы ты повторил его судьбу. У тебя ведь все началось из-за этого..? — Осаму передернул плечами и кивнул на блокнот. Вокруг них словно образовался вакуум, а вокруг голоса людей, приглушенное шипение сковородок, перестук посуды, еле ощутимый душок жасминового чая. — Все что тебе сейчас нужно это доверится мне. Нельзя безрассудно рваться к идеалу, эта ослепленность ведет за собой разочарование, которое уничтожит тебя. Взгляни к чему ты пришел! Ты стремился стать лучше, но этим лишь навредил себе. Я не стану порицать тебя за эту слабость. На самом деле ты сильнее большинства людей, просто не замечаешь этого. А я помогу тебе заметить, я... — Доппо коснулся его руки и тот неожиданно умолк на полуслове. Кровь засвистела в ушах отвратительным фальцетом, все задребезжало, словно рябь побежала по стеклу витрины. Когда они глянули друг на друга, в ту же секунду все прошлое перетасовалось перед ними, заострилось, стало стеклянно-ясным, свилось в неразборчивый шум и легкость прикосновения. Мир вокруг будто бы разрастается и распухает, как какой-то сказочный воздушный шар, воспаряет и взлетает к звездам. — Ладно, — спустя бесконечное одурманенное мгновение, с трудом выдавив из себя одно слово, вернулся в реальность Куникида. — Я приму твою помощь. Но сейчас мы уйдем отсюда. — А-а, — Дазай тут же сменил искренние эмоции паясничеством и завидев, что Куникида поднимается с места собираясь уходить, сделал вид будто собрался падать ниц. — Ты что! — Доппо ухватил его под плечи и торопливо поставил на ноги, взволнованно озираясь. — О боги! Мои мольбы были услышаны! Я достучался до этого человека! — Сейчас же прекрати, иначе я передумаю. — Осаму мгновенно выпрямился и взяв напарника под руку, бодро зашагал к выходу.