В неоновых снах

Хаджимэ рассекает комнату, в нервическом возбуждении бросаясь то к одному ее углу, то к другому. В голове беспрерывно, раз за разом прокручивается услышанная им фраза, да так четко, что ему кажется, будто он пересматривает собственное воспоминание. «Тебе не нужно об этом беспокоиться. Я сам тебя найду» — вежливый, почти беззаботный тон, который очерняется тенью тревоги, скрывающейся за самой сутью этих слов. Свет, разрезанный жалюзи на тонкие пласты, стекает на теплый паркет; он с системой подогрева. Хината достигает окна, боязливо выглядывает наружу, щуря глаза, и отдает мысленную команду системе «умный дом» зашторить все окна. Жалюзи с шуршанием поворачиваются, и солнечные лучи исчезают с пола. Полагать, что это хоть как-то спасет его, — высшая степень самообмана, но все равно действует на Хаджимэ успокаивающе. Сомнений нет: Счастливчик за ним следил. Неясно, насколько долго, и неясно, как много он знает, но Хината смеет предполагать, что ему известно, где он живет. Для кого-то, в чей список навыков входит взлом Архива, вскрыть дверной терминал сложности не представит, так что из головы никак не выходит мысль, что незнакомец может заявиться прямо к нему домой. Хаджимэ вдруг понимает, как иллюзорно было то чувство безопасности, что легко ложилось на его сердце, когда он собирался спать и когда просыпался по утрам у себя в квартире. Мурашки пробегают от затылка по позвоночнику вниз. Вымеривая широкую гостиную шагами, он прикидывает, во сколько ему обойдется установка дверных замков нового поколения с повышенной защитой, что так рекомендовал Наэги, а также более надежный антивирус для «умного дома». Пожалуй, Хаджимэ готов вывернуть все карманы, чтобы собрать по крупицам и восстановить такое шаткое ощущение защищенности. Время стремительно утекает, а Счастливчик так и не появляется. Хаджимэ бросает взгляд на часы: пять часов. В это время он ходит ужинать в кофейню на углу. Закрадывается мысль, что это мог быть просто идиотский розыгрыш (хотя, стоит отдать должное, человек, который решил разыграть полицейского, — тот еще смельчак, и Хината не может припомнить себе настолько отважных и безрассудных людей, разве что собственных коллег, которые, как незрелые школьники, однажды подсунули ему вместо пакетика сахара для кофе поваренную соль). Появляется идея не изменять каждодневной рутине и все же сходить на ужин. Может, не обнаружив Хаджимэ дома, Счастливчик еще раз обдумает свое решение и бросит глупую затею связываться с детективом. Может, решит, что ошибся с адресом. Может, отложит свой визит. Еще тысяча этих полуфантастичных «может» проносится в голове у Хаджимэ, пока он спускается на улицу. Все его надежды разбиваются, когда он проходит с чашкой кофе в руках вглубь кафе, к столику у стены, зажатому между двух стеллажей с горшочными растениями, где он частенько завтракал без Нанами. Стол оказался занят. Это место было самым непримечательным во всей кофейне, так как большинство столиков в зале были прижаты к высоким окнам, выходящим на проспект. Они были освещены куда лучше, и к ним все стремились, чтобы поглазеть на улицу за чашкой кофе, но не Хаджимэ; за стеклом он ощущал себя как на витрине какого-нибудь магазинчика, потому он так любил этот крошечный столик у стены, сокрытый от посторонних глаз почти со всех сторон. Который сейчас занят. Но Хината все равно двигается к нему. Потому что его столик у стены, его излюбленное место, занял никто иной, как обладатель зеленого плаща с глубоким капюшоном, что он видел всего несколько часов назад там, в симуляции. Намек Хаджимэ понимает безукоризненно и уверенно, будто запланировал эту встречу заранее, со скрежетом отодвигает стул и садится напротив. Теперь он может видеть лицо незнакомца, особенно когда он стягивает с макушки капюшон, выпуская торчащие во все стороны белые патлы. Осматривая бледную кожу с контрастно темнеющими под глазами синяками от плохого сна, эти по-идиотски уложенные или не уложенные вовсе волосы, угловатую фигуру и дурно подобранную одежду, Хината думает, что при иных обстоятельствах он бы принял этого человека за студента или старшеклассника, решившего, что подработка в общепите для него это слишком банально, и ему страсть как хочется реализовать хакерские способности, потому и ступившего на кривую дорожку кражи чужих данных. Все они рано или поздно оказывались в отделе, где работал Хаджимэ, ведь именно этим он с коллегами и занимался: пресекал преступную деятельность, связанную со взломами имплантов. Технология неоновых снов дала начало новому витку правонарушений, и были они напрямую связаны с записями воспоминаний. Злоумышленники воровали неоновые сны и сбывали их в глубокой сети. Обычно это было что-то крайне интимное, вроде половых актов или актов самоудовлетворения, так что пойманные на такой подработке подростки попадали сразу под две статьи: кража личных данных и распространение порнографических материалов. Несмотря на то, что они были преступниками, Хаджимэ испытывал куда большее пренебрежение именно к потребителям подобного контента. Мерзкие онанисты, которые приходили в эйфорический восторг только от осознания того, что они суют свой нос в самые сокровенные тайны чужой жизни, вызывали у него приступы праведного гнева. Ими занимался уже иной отдел, но, насколько Хаджимэ знал, у одного такого дрочилы на импланте могут находиться терабайты подобного непотребства, за что их и ловили, подводя под хранение порнографии. Вероятно, ни тех, ни других полиция никогда бы и не обнаружила, если бы скопированные без разрешения владельца импланта данные не оставляли после себя так называемые «черные дыры» — пробелы в архивах на месте украденных неоновых снов. Люди обращали внимание на поврежденные файлы и обращались в правоохранительные органы. Так и вскрылось появление новой, современной преступности, с которой Хаджимэ и принялся бороться, поступив на службу в полицию. Однако взломать чужой имплант — это дело одно, которое, хоть и требовало затрат времени, не являлось нереализуемым, но вот обойти систему безопасности Архива — это совсем другое. Потому Хаджимэ крайне сомневается, что Счастливчик просто любитель. А подозрения, что этот подонок следил за ним, полностью оправдываются. — Добрый вечер, Хината-кун, — вежливо улыбается он и оживает, — о, кажется, я не представился. Моя вина. Меня зовут Нагито Комаэда. Хаджимэ вскидывает бровь. Что, так просто скажет полицейскому имя, засекреченное в личном профиле? В голове параллельно рождается диссонанс из-за внешнего вида Комаэды (Хината определяет его между понятиями «дикий» и «нелепый») и его манеры говорить и держаться. Вкупе эти факторы сбивают его с толку, и ему кажется, что его возраст мог бы находиться в любой точке на отрезке между восемнадцатью и тридцатью пятью годами. — Если честно, я ожидал, что ты объявишься чуть позже, так что ты меня приятно удивил, — все еще растягивая губы в улыбке, объявляет Комаэда, и Хаджимэ остается только гадать, искренен он или чересчур саркастичен. — Так что за детали ты хотел обсудить? — Хината скрещивает руки на груди и откидывается на спинку стула, — и почему я вообще должен с тобой работать? — Терпеливость — не про тебя, верно? — раздается тихий хриплый смешок, — О, не подумай, будто я сомневаюсь в полиции или вроде того, но иногда вы игнорируете очевидные вещи. Не видите их или не хотите видеть, а с информацией, которой обладаете, вы могли бы достигнуть небывалых результатов. Но, к сожалению, без помощи иногда не обойтись, — он складывает ладони и жмурится, как довольный кот. Только сейчас Хината с удивлением замечает, что его левая рука заменена металлическим протезом, — так что ты, как полицейский, можешь быть мне крайне полезен. Хината задыхается от возмущения, пока Комаэда с вежливой улыбкой продолжает пожирать его излишне внимательным взглядом. Что значит он может быть полезен? Разве это не Комаэда должен ему помогать? — Ты хочешь мне сказать, — устало выдыхает Хаджимэ, сдерживая подкатывающее к горлу раздражение, — что я должен пособничать тебе, снабжая информацией полиции? — А ты сообразительнее, чем я думал, Хината-кун! — он произносит это таким тоном, будто пытается похвалить, но от его слов становится как-то невыносимо противно, — если обобщать, то ты прав, мне необходима информация, которой владеет полиция. Ты мог бы предоставить мне доступ к ней. Еще чего? — Так и зачем ж тебе я, если ты можешь взломать полицейский архив? — О, видишь ли, — кажется, во взгляде серых глаз проявляется что-то вроде смущения, — это не так-то просто. Я потратил немало времени, только чтобы мой аватар оказался в локации Архива. Но доступ к данным у меня так и не вышло получить. Прости, что не оправдал ожиданий, — он посмеивается неловко и чешет затылок, — так что ты определенно облегчил бы мою задачу. — Допустим, — уклончиво отвечает Хината, — а какой мне резон работать с тобой? Только что мы выяснили, что это я тебе нужен, а не наоборот. — Ты снова ошибаешься, — склоняет голову Комаэда и снисходительно, почти заботливо улыбается, — результатами своих расследований я буду делиться с тобой. Ты можешь предоставить все доказательства, что я найду, полиции для продвижения дела. Я тоже заинтересован в том, чтобы наказать виновника, потому это будет полезно для нас обоих. Просто скажешь, что получил информацию от анонимного источника или присвоишь их себе, я нисколько не возражаю. Для меня уже честь, что кто-то из полиции будет работать со мной. Поверь, я искренне рад, что ты мне доверился. Хината опускает тот факт, что последний человек, которому он доверяет, это Комаэда. — Прости за самонадеянность, но я правда могу быть полезен полиции, — продолжает тот, — вы, например, знали, что за всеми взломщиками имплантов стоит кто-то один? Вы не могли не заметить, что они используют одну и ту же схему. Они работают не на себя. Это организованная деятельность. Хината в ступоре замолкает. Вообще-то они понятия не имели, что все кражи данных связаны. Нет, он задумывался об этом несколько раз за чашечкой кофе на перерыве, но отгонял эти мысли так же быстро, как они зарождались в его голове. Это казалось неправдоподобным. На допросах подростки никогда не упоминали никаких третьих лиц: только заказчик и цель. Должен же был хоть один из них расколоться и упомянуть о кукловоде? — Откуда ты знаешь, что все они работают на какого-то человека? — Я не знаю, человек это или организация, — мотает головой Комаэда, — так же, как никто из взломщиков не знает, на кого именно работают. Но я знаю, что тот, кто стоит за ними, так же виновен в том, что случилось с тобой. Я говорю с такой уверенностью, потому что сам работал на этого человека. Хаджимэ давится кофе. — Ты работал на того, кто ответственен за произошедшее со мной?! — голос предательски подскакивает, и Хинате приходится перевести дух, чтобы продолжить уже спокойно, — и после этого ты думаешь, что я стану тебе доверять? Откуда мне знать, что ты все еще не работаешь на него? Вдруг ты собираешься действовать как двойной агент? Комаэда задумывается на долю секунды, а затем, растягивая губы в улыбке, говорит: — У меня нет ни одного доказательства, что это не так. Так что, Хината-кун, — он поднимается с места и протягивает ему здоровую руку, — ты вынужден слепо довериться мне. Это безумие. Чистейшее безумие; Наэги, должно быть, пошлет Хаджимэ к терапевту, а то и в лечебницу, если узнает, что тот сознательно пошел на нечто такое, и правильно сделает. Потому что Хаджимэ, хотя и отбивая чужую ладонь, но поднимается с места, недовольно пыхтя. — Выбора ты мне давать не собираешься, как я понимаю? — бурчит он, наблюдая, как Комаэда, неловко потирая руку, сияет. Это все странная игра: у Хинаты есть выбор. Он может прямо сейчас закончить все, сбежать от Комаэды, а то и вовсе арестовать его и привести в отдел на допрос, чтобы им уже занялись его коллеги. Таков мог быть его выбор. Но Хината, несмотря на все риски, поддается Комаэде, без затруднений для того ведясь на манипуляции. Потому что желание отыскать виновника слишком велико. Так велико, что Хаджимэ готов позабыть про настороженность и скептицизм. Ничего; он будет держать Комаэду под прицелом, регистрируя каждое его действие. У него получится снизить риски, он почти не сомневается в этом. — Рад, что ты согласился, — улыбается тот и вдруг хватает Хаджимэ за запястье, утягивая в сторону выхода, — не будем терять времени. — Э-эй! Куда ты меня тащишь? Цепкая хватка стальной руки ослабевает, и Комаэда удивленно пялится на Хинату. — Ну как же, а ты разве не хочешь начать сейчас? Я бы хотел получить некоторые файлы как можно скорее, — торопливо объясняет он, и голос у него повышается от нетерпения. На улице глаза начинают слезиться от яркости золотистой каймы солнечного света, обрамляющей порозовевшие облака. Хината щурится и раздраженно фырчит. — Не поведу же я тебя в участок. Более того, у меня отпуск. Меня там не ждут. — Но ты же можешь получить доступ к архивным записям откуда угодно, Хината-кун. Поэтому мы поедем ко мне домой. Хаджимэ моргает. — К тебе домой? Какого черта? — Ну, — Комаэда вздыхает и прикрывает глаза на долю секунды, а затем смотрит на него с улыбкой, которая кажется более издевательской, нежели вежливой, — ты же вряд ли пустишь кого-то вроде меня домой. Справедливо. Хотя Комаэда и знал, где Хината живет, видеть у себя дома тот его все равно нисколько не желал. — Или, — взгляд Комаэды холодеет, и Хината готов поклясться, что верно прочел в нем оттенок вызова, — ты настолько меня испугался? Он коротко усмехается и скрещивает руки на груди. — В любом случае, — говорит он со стальной серьезностью в голосе, — ты можешь меня застрелить, если сочтешь мои действия потенциально опасными. У тебя же есть табельное оружие? Это я должен тебя остерегаться, Хината-кун. Хаджимэ отшатывается, как ошпаренный. Да, у него было табельное. Но он не пользовался им с тех пор, как ему снова позволили носить его. В висках начинает стучать, и он насильно отгоняет от восприятия произнесенные Комаэдой слова. — Заткнись уже, — рычит он резко, но негромко, — и идем. Комаэда молча ведет его к метро, и Хината послушно следует за ним, то и дело тревожно поглядывая на своего спутника. В голове крутится ворох мыслей, каждая — хуже прежней, но главный вопрос, что его волнует, это знает ли Комаэда подробности того дела. Если они ему известны, то была ли предпринята им осознанная попытка уколоть Хаджимэ? Они останавливаются на подсвеченной белыми диодами платформе, ожидая поезд, и Комаэда, словно прочтя его мысли, выдает вдруг с той же вежливой интонацией, что успела порядком надоесть Хинате: — Прости меня за те слова, Хината-кун, — он неловко посмеивается и потирает шею, — должно быть, это было грубо. Не хотел тебя обидеть. Значит, знает. Хаджимэ просто коротко кивает в знак того, что извинения приняты. Со стороны тоннеля нарастает шум, и из него с едва слышным шелестом выезжает безупречно белый поезд. С внешней стороны окна, непрерывно тянущиеся по всей длине вагонов, затемнены, и в черном отражении Хината видит собственный опустошенный взгляд. Двери, прежде чем бесшумно разъехаться, мигают приглушенным зеленым светом. Хината и Комаэда втискиваются в забитый поезд, который тут же мягко трогается. Движения внутри совсем не чувствуется. Комаэда натягивает капюшон и приваливается к поручню. Видно, как в его линзах одни за другим мигают белые окна, и Хината решает, что тот что-то читает. Гулко выдохнув, он находит себе место рядом, и его взгляд лениво пускается гулять по вагону. Рядом — несколько кучек студентов, сидящих в абсолютной тишине. Линзы у многих затемнены, значит, они сейчас в виртуальной реальности. Надо же, и как это они умудряются не пропускать свои станции? Строго одетые женщины и мужчины, раскиданные тут и там по всему вагону, — офисные работники, начальники, менеджеры, врачи. Те, кто одет более развязно, с долей креативности в образе, — бариста, дизайнеры скинов и текстур, тату-мастеры. У одной женщины, одетой в клетчатый пиджак, на руке под кожей мигает бледно-голубой светодиод. Значит, рука ненастоящая, а заменена ультрареалистичным протезом. На коже даже вырисованы редкие родинки, а текстура покрытия едва ли отличается от человеческой кожи. Высокая технология, но даже если ты просто просиживаешь штаны пять дней в неделю в офисе, у тебя хватит денег на такую роскошь при необходимости, да еще и государство оплатит установку. Хаджимэ косится на протез Комаэды: искусно сделанный, но все же металл, который время от времени поскрипывал из-за недостаточного количества смазки и механически шипел. Если ему не нравится реализм, мог бы выбрать хотя бы полимер в качестве материала, легкий и гибкий, а не эту неповоротливую машину. Вдруг Комаэда поднимает голову, и Хаджимэ поспешно переводит взгляд. Чем дальше от центра города они отъезжают, тем меньше вокруг становится студентов и высокооплачиваемых клерков. Вагоны заполняют измученные жизнью и изнурительным трудом работяги из окраинного района, до которого еще не добралась повсеместная автоматизация, и их усталая неопрятность сменяет тщательно поддерживаемый лоск жителей центра города. Все они стремятся вон из богатых кварталов к себе домой, в такой же серый и пыльный район, как они сами, который в быту принято называть рабочим. Вообще-то его справедливо звать спальным, потому что он был плотно застроен многоэтажными высотками жилого назначения, но люди с доходом выше среднего бегут из него в сверкающую роскошь центра и пренебрежительно зовут рабочим. Рабочий район — бельмо на глазу каждого, кто перебрался оттуда в более дорогие части города, а он, между тем, окружал город со всех сторон, позорно отделенный от него широкой лесопарковой зоной. У Хаджимэ кожа начинает почесываться от количества взглядов, прикованных к нему. Некоторые из них скользят по нему быстро, некоторые задерживаютчя, но во всех читается изумление и странное пренебрежение. В своем далеко не дешевом костюме, идеально выглаженном утром, он выглядит чужим здесь. Даже Комаэда в его нелепом плаще вписывается в окружающую обстановку куда органичнее. На него хотя бы не пялятся. Скоро в их части поезда становится излишне тесно, и они пробираются в его глубь, к центру, где рассредоточение пассажиров более свободно. Комаэда снова припадает к поручню, но, потревоженный, больше не читает, а принимается скучающе разглядывать вагон. — Хината-кун, — говорит он так внезапно, что Хаджимэ вздрагивает, — гляди — бездомный. Комаэда кивает в сторону, и Хината рефлекторно оборачивается. Там, на нескольких сидениях, расселась женщина неопределимого возраста с землянистым цветом лица; расположив вокруг себя сумки с немногочисленными пожитками, она, кажется, уснула и явно не собиралась покидать вагон. В салоне работает кондиционер, а на улицей ей, должно быть, стало жарко. Хаджимэ поспешно отворачивается, ощущая жгучую неловкость. Почему-то за несовершенство нынешней экономической системы ему было стыдно лично, будто во всех бедах бедняков вина лежит именно на его совести. — Ничего не сделаешь? — спрашивает Комаэда и выжидающе сверлит его взглядом. — А что я должен сделать? — раздраженно ведет плечом Хината. — Ну, — он скрещивает руки на груди, — бездомным же запрещено устраивать ночлег в поездах. — Я не при исполнении, — отрезает Хаджимэ, — пусть этим занимается охрана метро. — А, прости, — Комаэда снова улыбается и вскидывает ладони в примирительном жесте, — я все забываю, что ты в отпуске, и все твои обязанности стража порядка временно остались позади. Правда, зачем же тебе в свой и без того короткий отпуск напрягаться из-за таких мелочей, вроде нарушений законов, если кто-либо другой может заняться твоей работой. — Закрой рот! — рявкает Хаджимэ неожиданно громко, привлекая внимание всех окружающих в радиусе десяти метров. Кажется, даже бездомная женщина проснулась. Становится неуютно и как-то напряженно тихо. Комаэда продолжает виновато улыбаться и, нервно посмеиваясь, выдает: — Ох, Хината-кун, будь потише. На тебя теперь все смотрят. Хинате хочется взвыть. Это же из-за него и произошло! Он стискивает зубы до боли и отворачивается от него, сдерживая навязчивое желание хорошенько вмазать наглецу, но ненадолго: двери открываются, и Комаэда покидает вагон. Снаружи их окружают идеально квадратные кварталы стремящихся далеко ввысь многоэтажных жилых домов. В широких панорамных окнах отражается бледнеющее предзакатное небо. Хаджимэ бывает здесь редко; куда чаще в рабочий район выезжает Чиаки, так как распространение наркотиков в центре города почти невозможно, а здесь полицейское управление зачастую смотрит на некоторые правонарушения сквозь пальцы. Хинату это всегда раздражало, поэтому он терпеть не мог коллег с окраин. Ему думается, что под начальством Наэги здесь стало бы куда чище. Комаэда уверенно двигается меж улиц, то и дело резко сворачивая, и Хината подключает запись маршрута, потому что ему кажется, что без сопровождающего к станции он вернуться не сможет. Менее чем через четверть часа они достигают открытой местности, которая не застроена вплотную жилыми монолитами, и Хината узнает в нем нечто вроде парковки. Приглядывается и понимает, что это не просто парковка, а полупустой трейлер парк, к которому уверенно шагает Комаэда. — Ты живешь в трейлере? — удивляется Хаджимэ. — Да, — как-то смущенно кивает тот, — это удобнее, чем может показаться на первый взгляд. Он приводит Хинату к одному из них, надо сказать, довольно дорого выглядящему. Такому трейлеру впору показаться в видео какого-нибудь популярного блогера-путешественника, зарабатывающего на своих поездках больше, чем удается потратить. Комаэда прислоняет запястье здоровой руки к терминалу, и дверь отпирается, пуская Хаджимэ в неширокое помещение. Неширокое, но на удивление со вкусом обставленное. И идеально вычищенное. Хината позавидовал способности Комаэды находить в себе силы для уборки: сам он арендовал время от времени роботов-уборщиков, чтобы поддерживать чистоту. Рядом с койкой, где Комаэда, вероятно, спал, на откидном столике покоился проигрыватель для пластинок в идеальном состоянии, а ниже компактно пристроилась полка с виниловыми пластинками. На противоположной стене — стеллажи с множеством книг. Хината рассматривает разноцветные корешки и пытается припомнить, когда в последний раз держал в руках настоящую, бумажную книгу. Сейчас они выпускаются крошечными партиями в качестве подарочного издания, и вовсе не каждый может себе позволить подобную бесполезную роскошь. Он прикидывает, во сколько Комаэде обошлась такая коллекция. — Возьми, если хочешь, — кивает на книжную полку Комаэда, заметив заинтересованность Хинаты, — могу дать почитать. — Нет, не стоит, — рассеянно качает головой тот, — где ты столько достал? — На барахолках. У частных коллекционеров. Тот ряд полностью выкуплен на аукционах. А что пониже, совсем новые, — лениво поясняет Комаэда, вешая пальто на крючок рядом с задвижной дверью. Не дожидаясь приглашения, Хината усаживается на койку и продолжает бесстыдно глазеть по сторонам. Свет приятно приглушен, и здесь почти уютно, но слишком уж тесно для двоих. — У меня есть домашний интернет, — говорит Комаэда между делом, — можешь подключиться, я добавлю тебя в список. — Нет, — отрезает Хаджимэ. — Соединение будет быстрее и легче синхронизироваться, если мы собираемся... — Я сказал нет, — тверже, с напором повторяет Хината, и Комаэда поджимает губы, отворачиваясь к окну, на подоконнике которого растут в длинном горшочке ромашки. Снаружи уже совсем стемнело. — Как скажешь, Хината-кун. Возможно, порою Хаджимэ проявлял слишком сильную паранойю по поводу своей безопасности, после чего обязательно становилось стыдно. Подумает еще о Хинате что-нибудь нелепое или больное. Хотя с чего бы ему беспокоиться, что решит для себя о нем этом чудак? — Я бы хотел для начала взглянуть на файл, записанный с твоего прошлого импланта в день трагедии. Могу посмотреть самостоятельно, если ты не хочешь на это смотреть. Хаджимэ окатывает холодной волной нервозности. Вообще-то он сам хотел пересмотреть запись, так что дело было даже не в том; что он категорически не хотел оставлять Комаэду один на один с архивными файлами. Психотерапевт запрещал ему это делать, но ведь прошло уже так много времени. Ничего же не будет, если он пересмотрит его, чтобы постараться отыскать какие-либо зацепки? Что если он за четыре с половиной года успел позабыть какие-то важные детали, позволившие бы расследованию продлиться? — Я хочу. Не то чтобы горю желанием, но... — Я понимаю, Хината-кун, — снова улыбается Комаэда, — можешь не объяснять. Но хорошо, как скажешь. Я вовсе не против. Еще бы он был против. — Какой тебе, кстати, резон этим всем заниматься? — вдруг спрашивает Хината, осознав, что так и не узнал мотивацию Комаэды расследовать его дело. Взгляд серых глаз заметно мрачнеет, но волнения он старательно не выдает. — Эти люди, — хрипло выдыхает Комаэда, — забрали у меня кое-что важное. Он смотрит на свои ладони и медленно сжимает их в кулаки, не поднимая взгляда. — И что же? — Воспоминания. — Если у тебя выкрали неоновые сны, ты мог бы обратиться в... — Это не просто неоновые сны. Они забрали у меня воспоминания, реальные воспоминания, записанные не на имплант. Просто вырвали кусок моей памяти вместе с неоновым сном. И я хочу свое обратно. — Это вообще возможно? — Оказалось, что возможно. Комаэда хмурится, и в его холодных глазах все еще пылает огонь ненависти, направленный на эфемерного виновника, которого им еще предстояло поймать. Этот жар знаком Хинате — время от времени он видел его в собственном отражении. Он не знает, почему Комаэде так важны эти воспоминания, но решает, что не такие уж они с ним и разные. — Вот как, — вздыхает он. Комаэда смягчается, кажется, смутившись проявлению собственных эмоций, и, помявшись немного, усаживается рядом с Хинатой, недолго копается в собственном импланте перед синхронизацией и отправляет Хаджимэ запрос. Тот параллельно вводит нужные данные в Архиве и выискивает требуемый файл. Он прекрасно знает адрес, но все равно тянет время. Черт возьми, ему, кажется, требуется больше времени на подготовку. Сердце начинает бешено колотиться, норовясь вот-вот проломить грудную клетку, а дыхание неизбежно учащается. Времени у него нет. Это как перед прыжком в воду: чем дольше тянешь, тем быстрее тает решительность. Потому Хаджимэ, совладав с порывом страха и отрицания, принимает запрос Комаэды и открывает файл. — Готов? — спрашивает тот с беспокойством в голове. Хината кивает, изображая уверенность, и закрывает глаза. Они погружаются в его неоновый сон.