Божья нива

Он запомнил свою жизнь «до» как череду страшных одиноких дней, в которых были только злые люди, ругань, крики, кровь на полу. Её он вытирал тряпкой, которая отвратительно пахла железом. Пока было тепло, он дневал и ночевал на улице, бегал в поля за городом, спал прямо там. Когда становилось холодно, всё равно весь день шатался по узеньким улочкам Санкт-Петербурга, возвращаясь домой только ночью, пока все спали. Наученный горьким опытом, не смел сунуться до прихода полной темноты: однажды пришёл домой не вовремя, попал под горячую руку. — Шляешься, падла такая! — взревел отец и, хватанув его за шкирку, так шибанул головой о стену, что он пролежал без памяти до самой утренней зари. Зимой, особенно в такой страшный мороз, как сейчас, было совсем худо, он коченел от стужи, живот схватывало болью, там такие петухи пели, что кроме бурчания он ничего и не слышал. Приплёлся на ярмарку, хотел чего ухватить — да куда там! Два раза почтенные граждане в тёплых шубах отшвыривали его от себя, ещё слава богу, что жандармов не натравили. Видать, понимали, — недолго этот худой оборвыш протянет. А он и вправду был на волосок от смерти. По голове словно бы принялись стучать тупым топором, медленно и мучительно кромсая череп. Всё сделалось чёрным, пропали и лотки, от которых пахло едой, пропал холодный снег, который больно кусал голые ноги в дырявых ботинках, пропало всё. Он последним усилием, уже мало, что соображая, запустил руку кому-то в карман. — Э-эх, ты-ы, — протянул кто-то хриплым, но весёлым голосом, — мил человек! Куда ж ты руки-то тянешь, у кого воруешь? Я и сам, считай, нищий, ты б кого побогаче приискал. — Есть… — слабо выдавил он. — Нету ничего, сказано тебе. — Есть, — снова повторил он, показывая одной рукой на рот, а вторую всё ещё держа в чужом кармане, в нём было чуть теплее, всё-таки, близость человеческого тела делала своё дело. — А-а-а, жрать хочется. Так это каждому, а мы люди маленькие… Айда со мной! И он побрёл, еле переставляя ноги, даже не чуя их, всё держа руку в чужом кармане, тащась за своим спасителем. Прошли вдоль ярмарочных рядов, дальше, по улице, наполненной говором людей и стуком копыт, свернули в кривенький переулочек, вскарабкались по обледенелой лестнице к тесно прилепленным друг к дружке баракам. Забрались в один из них. Сразу стало тепло, он, выдохшийся, тяжело опустился прямо на пол. Вокруг по-прежнему было темно, клонило в сон. Боль в животе стала непрерывной, единственным спасением было уснуть, он прикрыл отяжелевшие веки, больше не в силах сопротивляться. — Ну-ка, не спать! — хрипло крикнули сверху, подняли его на ноги, крепко, но аккуратно держа за плечи. — Мотька, поди сюда! Вот тебе братец, заместо отнятых… Тащи одеяло, отогревать будем. И его тут же стали вертеть, крутить, сначала раздели, закутали во что-то колючее, но очень мягкое, потом сунули ноги в тёплую воду, потом дали, наконец, горячую картошку, и ещё одну. Он давился, жадно и быстро проглатывал куски, боясь, что отберут. — Да ты не спеши, — снова сказал хриплый голос, — подавишься, али кишки завернутся и помрёшь… Тебя как звать-то? — Лёшка, — с набитым ртом проговорил он, осматривая, наконец, своего спасителя. Тьма отступила, в голове прояснилось и он увидел невысокого мужичка с добрым лицом. Волосы у него были встрёпанные, как крылышки у воробья, и такого же цвета, а глаза были большие и тёмные, прекрасные, как у лошади. Лёшка их видел, когда летом шатался за городом, по полю, любил. Они не лупцевали его, не кричали «падла, ублюдок, сволочь», только медленно щипали траву, смирно бродили, переставляя крепкие ноги, спокойно и ласково глядели на Лёшку бездонными карими глазами. — А по отцу? Лёшка задумался, а потом выдал, сурово блеснув сталью серых глаз: — Нету у меня отца. — Как так? Как же ты тогда на белый свет появился? — А вот так, — упрямился Лёшка. — Ни отца, ни батюшки, один я. Шмыгнул носом, волчонком зыркнул и на мужичка, и на мальчика рядом с ним. Тот сидел тихо, как мышонок, его Лёшка не сразу-то и приметил. Маленький, с кудрявыми русыми волосами, он смотрел прямо и кротко, но в этом взгляде чувствовалась и такая уверенность, что Лёшке как-то сразу стало светло на душе. И взгляд у мальчика был ясный и спокойный, он будто говорил: «не боись, со мной не пропадёшь!». — Будешь Петровичем? — вдруг спросил мужичок. — Стану я тебе и за отца, и за батюшку. — Только если не лупцевать, — сразу принялся торговаться Лёшка. — Тогда убегу, да и хату вашу подожгу! — Ишь, какой! — рассмеялся Пётр. — Гляди-ко, всех строит, волчок! Лёшка надулся, ещё ниже опустил голову, но скалил зубы в улыбке, уж больно мужичок был забавный и добрый. Внутри загорелась надежда: вдруг и вправду возьмёт его, Лёшку, к себе, и будет он тут жить? Он мельком поглядел на комнату, в которой ему и предстояло жить и остался доволен. Она не была большой или дорого обставленной, как дом Лёшкиной семьи, но здесь было намного уютнее. Две добротно сколоченные кровати были застелены много раз стиранными, но чистыми простынями, стекло в небольшом окошке начисто вымыто и зимнее закатное солнце заглядывало сквозь него, ложась на чистый дощатый пол. И всё, и белые занавески, и жестяной рукомойник, и стол со скатертью, явно вышитой своими руками, — всё это показалось Лёше таким родным, что он просто не мог отказаться. — Буду с вами жить, — прогудел он, наконец. — Только смотри, чур, не воровать, — строго сказал Пётр. — Тут никто не ворует. — А тогда как вы зарабатываете? — искренне удивился Лёша. — Я фонарщиком работаю. А Мотька вон пироги доставляет. И тебя туда тоже возьмут, если ты шустрый. Бегаешь быстро? — Ещё бы! — закивал Лёшка. Он ведь с восьми лет приучился таскать кошельки, когда из милого сердцу деревенского дома его переселили в тесную квартирку, в которой вечно было накурено, грязно, полно незнакомых гадких людей и постоянно нечего было есть. А уж если таскаешь кошельки, надо уметь быстро бегать, это Лёшка хорошо усвоил за шесть лет такой воровской жизни. — Вот и славно, — сказал Пётр. — Завтра с утра и пойдёте. А мне пора фонари зажигать. И в самом деле, становилось всё темнее и темнее. Пётр быстро собрался и ушёл, Лёша остался наедине с Мотькой. Тот собрал со стола посуду, согнувшись и чуть прихрамывая, подошёл к рукомойнику. Закатал рукава и принялся мыть тарелки, а сам нет-нет, да и бросал на Лёшку взгляды своими невозможными глазами. Но Лёшка тоже был не пальцем деланный, поэтому не отводил взгляд, а прямо-таки пожирал Мотьку глазами. Наконец, не выдержал: — Чего имя у тебя такое странное? — Обычное имя, — он дёрнул плечом, отчего свитер встопорщился, он был велик для него и, кажется, вязался для здорового парня, а не для худенького подростка, которому на вид было лет тринадцать. Лёша рассудил, что паренёк походит на его ровесника, но выглядит чуть мельче, поэтому, должно быть, был одним годом младше него. — Как у собачки, — не отступал Лёшка. — Это просто сокращение, — отозвался мальчишка и, домыв посуду, принялся вытирать руки. — Меня зовут Матвей. А из твоего имени тоже можно сделать собачью кличку. Лёшик, например. И посмотрел на Лёшу, широко улыбаясь. Тот сначала нахмурился, потом рассмеялся. Не так-то просто его было сбить с толку. И это Лёшке очень понравилось. — Ты на коньках кататься умеешь? — вдруг спросил Матвей. — Немного. А что? — Зимой быстрее пироги на коньках развозить, — охотно объяснил Матвей. — И тут «немного» не годится, ты должен очень хорошо кататься, а то никуда не успеешь. Ты согрелся? — Да. — Тогда одевайся, пойдём тренироваться. Пока Лёшка натягивал вещи, Матвей ушёл в угол и долго копался в большом сундуке. Потом вышел, сжимая в руках коньки. — Надевай, — сказал он, часто моргая. Вид у него был такой, как будто он собирался зареветь. — Так сначала ботинки надо надеть, — сказал Лёшка и поморщился. Его собственные давно просили каши и ноги бы у него замёрзли мгновенно. А он только что отогрелся и больше не хотел чувствовать этот жуткий холод, который пожирает конечности, как голодный пёс. — А нет у вас ботинок? Матвей аккуратно уложил коньки на табуретку, снова ушёл к сундуку. Пока он рылся в нём, Лёшка внимательно наблюдал за движением плеч, за тем, как забавно торчали локти, натягивая крупную вязку свитера, улыбался смешливо, потому что Матвей что-то бормотал себе под нос, пока искал. Спустя некоторое время, наконец, поднялся и вернулся с парой хороших ботинок, протянул их Лёше. — Не знаю, подойдут ли, — начал Матвей, но тут же замолчал, когда обувь оказалась Лёшке впору. Вышли на улицу, куда уже опустилась чёрная ночь. Высоко в небе серебрились колючие звёзды и широко улыбался острый месяц. Мороз тут же пробрался под лёгкое пальтишко Лёши, но ему было не холодно, Матвей, будто ботинок и коньков было мало, одолжил ему ещё и свитер, и пусть он оказался чуть великоват, зато был очень тёплым. Спустились по ступеням, Лёша, не задумываясь, свернул к ярмарочным рядам, но Матвей аккуратно взял его за руку, останавливая. — Там слишком много народу, — объяснил он. — Лучше пойдём под мост, там никого и можно спокойно покататься. Некоторое время Лёшка стоял, борясь с искушением, а Матвей сделал несколько шагов в сторону, обернулся, вопросительно глядя на него. Лёша смотрел вдаль, туда, где жёлтыми лампочками ярко сверкали ярмарочные ряды, а потом повернулся и пошёл вслед за Матвеем. Он по-прежнему шёл, еле переставляя ноги, как будто ему было тяжело, и чуть сгибался, как старик. — Ты чего это? — с сомнением спросил Лёшка. — Болеешь? — Просто живот болит, — отозвался Матвей. — Но ничего, завтра всё пройдёт. У меня бывает так, но ничего, не обращай внимания. — А ты, что ли, это., — Лёшка почесал затылок, — ты в волчицу можешь перекидываться? Матвей вдруг выпрямился, развернулся и заехал Лёшке по плечу кулаком, как будто он сказал какую-то мерзкую гадость. — Ты чего дерёшься? — опешил он, покачнувшись, но всё-таки устояв на ногах. — А ты чего спрашиваешь ерунду? — Просто так. И никакая это не ерунда! У меня ты тоже можешь спросить, да я и сам могу сказать, что… — Замолчи! — вдруг рявкнул Матвей с невесть, откуда взявшейся злобой. — Ты сюда пришёл учиться кататься на коньках, вот и учись, а не задавай дурацкие вопросы, понял? — Да понял. Матвей ещё раз злобно зыркнул на Лёшу, быстро спустился ко льду, сноровисто надел коньки и выкатился на середину промёрзшей до самого дня Невы. Лёша, хоть и совершенно был сбит с толку, нацепил полозья на ботинки и последовал за ним.