Высокая цена полёта

Хината плотно закрывает дверь в свою комнату, замирает на секунду, вглядываясь в крохотную щёлку, прежде чем медленно сползти на пол. И тут же из-за всех сил, до крови, кусает нижнюю губу, потому что в районе позвоночника по всему телу мощными волнами растекается адская боль, как только кожа соприкасается с деревом. Он намеренно крепко впивается зубами в палец на левой руке — в противном случае заорал бы от ужасных ощущений. Всю спину режет, колет, тело прошивает яркой, тянущей болью, пока на язык проступает первая кровь от укуса. Пошатываясь, он кое-как добирается до кровати и, наконец, падает, утыкаясь лицом в подушку. Лишь после этого он позволяет себе протяжный тихий стон. Этого мало — хочется вопить, кричать во всё горло, но получается лишь беззвучно рыдать, пока подушка впитывает каждую новую дорожку солёных слёз. Тело больше не ощущается — лишь сплошная, жгучая боль. Спина в районе лопаток самая чувствительная — чешется, разрывает кожу — приходится аккуратно стянуть футболку, потому что даже тонкая ткань приносит невыносимые мучения. Рыдать тоже сложно — каждый следующий глубокий всхлип приносит новую волну острой боли в районе груди. Или спины. Или головы. Шоё уже не понимает — болит просто всё. Внутри, в районе сердца, ощущения ещё хуже. Хотя, казалось бы, хуже уже некуда. Очередное напоминание о том, какой он ничтожный. Очередное напоминание, что он никто. Очередное напоминание, что жизнь жёстко его имеет и не даёт поблажек. Ни в спорте, ни в учёбе, ни в личной жизни.

1

Шоё медленно завязывает шнурки на кроссовках, а хочет завязать петлю на собственной шее. Он почти не спал эту ночь. Таблетки обезболивающего, на которые он стабильно тратит большую часть своих карманных денег последнее время, уже давно не помогают. Привыкание организма или просто слишком маленькая доза — уже не понятно. Он мог бы закидывать их горстями, если бы не возможные передозировки, привыкание на уровне наркотического и прочие приблуды. Он, конечно, в отчаянии, но гробить здоровье окончательно не хотелось. У него всё ещё оставался волейбол. Пока ещё оставался. Как долго он ещё сможет ради этого держаться на плаву — он не знает. Как долго будет длиться это — он тоже не знает. Он не сразу осознал, что один из этих. Крылатых. Везунчиков. Шоё не чувствует себя везунчиком. Он ощущает себя самым большим неудачником в этом мире. Людей, чувствующих своего соулмейта, было немного. Всего лишь какие-то жалкие двадцать процентов от населения Земли. Хината считал, что к дару это относили только те люди, которые не проходили через эту разрывающую внутренности боль. Лично для него это было проклятием. Будто помимо этого у него их мало, чёрт возьми. Жизнь явно хотела посмеяться над такими людьми, как Хината. Мало того, что они переживают всё, что чувствует собственная пара по отношению к другому, так ещё это и в одностороннем порядке. Какой-то человек на этой планете приносит Шоё невероятные мучения и даже не знает об этом. И, что вполне себе вероятно, никогда не узнает. И, что ещё хуже, ему ничего за это не будет. Складывалось впечатление, что это какой-то изощрённый, легализованный метод убийства. Жизнь для Шоё отныне — вечная борьба за собственное выживание. Хината медленно крутит педали на велосипеде, а хочет крутить верёвку на собственной шее. Он выехал слишком рано — на улице ещё сумерки, лишь где-то далеко, за высокими холмами пробираются первые лучи света наступающего дня. Тишину разбавляют лишь изредка пролетающие мимо машины и звук скрипучей цепи велосипеда. Путь освещают единичные жёлтые придорожные фонари, но в основном, сквозь медленно отступающую темноту пробивается тусклый свет собственного фонарика на руле. Шоё ничего этого не замечает. Мутный взгляд устремлён строго на дорогу под колёсами. Ноги ритмично двигают на педалях скорее по инерции, привычке, просто потому что нужно. Просто потому что это означает, что ещё живой. Внутри, в груди, скребутся кошки, взрываются вселенные, зарождаются чёрные дыры. Соулмейт влюбился. Видимо, не слишком удачно. Шоё свою пару знать не знает — из-за этого чувства отверженности будто не его, будто навязаны, из-за этого ещё больнее их переносить. Это пытка — все органы будто вытянулись в струнку, натянулись как канат. Но они не резинка. Они не смогут тянуться вечно и когда-то порвутся. Хината чувствует напряжение во всем теле, мышцы сводит судорогами, он не знает, сколько ещё протянет вот так. Глаза не застилают слёзы. Он всё выплакал ночью. Мысли путаются, взгляд не может ни на чём сфокусироваться. Сосредоточиться хотя бы на боли в конкретной части тела тоже не получается. Сил больше нет. Хината останавливается, скидывает сумку на землю, потому что лямка приносит ещё больший дискомфорт. Он на мгновение зажмуривается — плечи и лопатки затапливает волна облегчения. Ненадолго, но это уже что-то. Кожа на спине всё ещё ощущается натянутой, будто сразу несколько рук пытаются сделать её тоньше, но без ремешка от сумки это уже не бесконечная острая боль, а лишь её отголоски. Шоё с трудом открывает глаза и пытается сосредоточиться. Он, кажется, где-то не туда свернул, но времени ещё много, поэтому он успеет добраться до спортзала вовремя. Дорога круто поворачивала влево вверх по серпантину, но никаких подобных мест по пути в старшую Карасуно, Хината раньше не встречал. — Ты заблудился? Шоё подпрыгивает на месте, едва успевая ухватиться за руль велика, который он отпустил со страху. К тянущей тяжести боли во всем теле добавляется быстро колотящееся сердце и неприятная растерянность. Он повернул голову и с удивлением вперил взгляд в белоснежное оперение. Нет, белоснежные, огромные крылья. Чёрт, самые настоящие к р ы л ь я! Хината часто-часто моргает, протирает глаза маленьким кулачком. Ошибки быть не может. Это девушка, едва старше его самого, из лопаток которой вытянулись крылья с крупным, почти серебряным оперением. Они были такие длинные и большие, что обвивали незнакомку по обе стороны тела будто плащ или плед. Сама обладательница сидела прямо на краю отвесной скалы и даже не повернула голову на парня, болтая босыми ногами в воздухе. — К-кто ты? — заикается Шоё. — Такая же, как ты, очевидно, — быстро отвечает девчонка. Хината поражённо вскидывает брови, не в силах шевельнуться. Голос у неё нежный, обволакивающий и тихий. Выглядит она со спины миниатюрной, хотя судить трудно — он способен разглядеть только короткие, такие же белые, как и крылья, волосы, торчащие во все стороны будто колючки. — Ты можешь подойти, если хочешь, — добавляет незнакомка. Шоё медлит пару секунд, пытается унять нарастающее волнение и вытереть потеющие ладошки об резиновые ручки велосипеда. Двухколесного товарища он аккуратно облокотил на дорожное барьерное ограждение, прежде чем самому с легкостью перепрыгнуть его, аккуратно двигаясь к девушке. Ему удаётся ближе рассмотреть крылья — теперь отчётливо видно каждое перо и даже бледную кожу из разорванной футболки. Лишь сейчас он понимает что оперение не белоснежное, скорее даже серое, но легкий свет уходящей луны превращает их почти что в жидкое серебро. Прямо к краю подойти он так и не решается, вставая чуть позади, рассматривая макушку незнакомки. — Как ты справилась с этим? Как не сошла с ума? Как выжила? — даже сейчас он не может отказаться от своей привычки и вываливает сразу всё, что его так давно беспокоит. — Я просто прыгнула, — голос ее всё такой же беззаботный, а голова слегка наклоняется, глядя строго вниз, на дно обрыва. Хината вытягивается, пытаясь заглянуть в пропасть. Длина до свободы составляла не меньше пятидесяти метров. Там, внизу, невысокие кустарники, какие-то камни и густая трава. В общем, неровная и не мягкая поверхность. — Прыгнула? — переспрашивает Шоё, неотрывно глядя перед собой. — Прыгнула. Прыгнула с похожего высокого обрыва и тогда крылья, которые должны были стать моей погибелью, стали моим спасением, — доносится едва слышный, размеренный голос девушки. Она лишь слегка дернула крыльями и те сразу же зашевелились, мощными потоками воздуха поднимая пыль вокруг. Внезапный ветер вынуждает сделать Хинату пару коротких шагов к краю пропасти. Сердце ускоряется ещё быстрее, стучит громче, пытается пробить грудную клетку. Ноги предательски трясутся, но он не отводит взгляд. Дно с каждой новой секундой не кажется таким далёким, даже боль внутри уходит куда-то на второй план. Шоё чувствует, как его безбожно тянет вниз. Один шаг. Одно короткое покачивание тела вперёд и он полетит. Он освободится. Один рывок и боль закончится. Одно важное решение и конец страданиям. Хината чувствует, как канат личного терпения и выдержки скрипит от напряжения, как волокна вытягиваются в тонкую хрупкую струнку, как несколько нитей болезненно разрываются, сопровождаясь дрожью и мурашками по всему телу. Шоё впервые задумывается о том, что, вероятно, это действительно его освобождение. Он на секунду думает о маме и сестрёнке. Они расстроятся, но будут друг у друга, а значит переживут. Он думает о команде. О команде в которой уже есть ас, высокий центральный блокирующий, раскаты грома и гениальный король-связующий. Он думает, что все переживут. И если сейчас он не решится, то не уверен, переживёт ли сам. Пропасть внизу взывает к нему, дно неумолимо приближается и уже не кажется таким далёким. — Это была, в каком-то смысле, метафора. Не нужно прыгать, у тебя ещё не проросли крылья, поэтому ты умрёшь с такой высоты. Тихий мелодичный голос врывается в его мысли почти что громкой сиреной. Хината фокусирует взгляд и испуганно отшатывается, запутывается в ногах и падает прямо задницей на холодную землю. Он тяжело и часто-часто дышит, сердце колотится как сумасшедшее, ноги кажутся ватными, а руки дрожат. Широко распахнутые глаза с ужасом рассматривают край обрыва. Он чуть не прыгнул. Он реально хотел этого. Шоё трясётся, не в силах успокоить свои расшатанные нервы. Внутренние органы сдавило в густой комок, все мышцы ныли от напряжения. Всё что он может — обхватить свои колени руками, поджать их к груди и нервно раскачиваться из стороны в сторону, сглатывая жгучий ком подступающих слёз. Он действительно хотел покончить жизнь самоубийством. Хината поворачивается, но никакой крылатой девушки нет. Легкий ветерок обдувает его спину, охлаждает напряжённое тело, но он один, совершенно один на этом обрыве. Он, вероятно, сходит с ума. Типичный, стандартный отверженный крылатый. Вот почему таких людей так мало. Вот почему многим легче уйти из жизни, чем терпеть боль отказа. Вот почему таких, как он, с рождения ставят на учёт в психоневрологический диспансер. Вот почему Шоё нужно упрямо держаться, бороться за свою жизнь и никогда никому не рассказывать о своей сущности.

2

Шоё смотрит на собственное отражение в заляпанном зеркале. Видок у него, мягко говоря, не очень. Сон по ночам тяжёлый, беспокойный, болезненный. Время, как назло, тянется бесконечно долго, противно. В какой-то момент он перестаёт понимать, где боль начинается, а где заканчивается. В какой-то момент он перестаёт понимать, что такое спокойная реальность. Взгляд цвета шоколада давно потух, не выражал ничего кроме вымученной усталости. Между бровей отчётливее пролегает морщинка, под опухшими глазами наливаются фиолетовые синяки. От бесконечной боли уже мутит. Хочется выблевать изнутри всё что гнетёт, все паршивые навязанные ощущения которым конца и края не видно. Он не выбирал эту участь. Он готов душу дьяволу продать, пусть хоть вечность проведёт в одиночестве — лишь бы снова чувствовать себя нормальным, здоровым, активным, счастливым. Таким, каким он был раньше. Лишь бы это закончилось. К национальным он подготовился основательно — накупил обезболивающие помощнее, натянул самую серьёзную мину, сменил загнанный взгляд на более оживлённый. Чтобы хоть отдалённо напоминать себя прежнего. Прыгать он и через боль может. Бить по мячу и через усталость. Он всю жизнь переступал через себя и свои слабости, чтобы оказаться в этом огромном спортивном зале, поэтому ни одна живая душа его не посмеет остановить. Даже его собственная. Но сейчас он может позволить себе минутку слабости. Хината прислушивается, но шагов за дверью туалета не слышит, поворачивается к зеркалу спиной и приподнимает футболку. Любимая цифра десять неприятно морщится и скукоживается, но мятая форма его мало волнует. Шоё кривится, обжигаясь кончиками пальцев о собственную покрасневшую кожу между лопаток. Она почти бордовая, кажется, виднеются даже пара кровоточащих трещинок. Кожа чешется и зудит адски, ощущается натянутой как тетива. Прикасаться к ней лишний раз он боится, даже обработать не пытается — неизвестно как сильно она будет болеть, если ещё и вмешаться в процесс роста. Он всегда хотел иметь крылья. Но не такие же, чёрт. Не настоящие. Он всего лишь просил о метафоре, всего лишь хотел как-нибудь круто визуализировать свои способности. Желания имеют свойство сбываться, но за всё приходится платить. Внутри всё волком воет. Он чувствует его. На удивление, родственная душа Хинаты оказывается не на другом конце света, всего лишь в Японии, всего лишь на национальном соревновании по волейболу. Шоё знать не знает кто это, и знать не хочет. Хотя бы потому что этот человек, кто бы он ни был, заставляет Хинату прямо сейчас кусать губы, сглатывать подступающие слёзы и терпеть как внутри всё на кусочки разбивается, рвётся, болит. Если это цена за то, что твоя потенциальная пара всего лишь влюбилась в другого, то может людям проще вообще никогда никого не любить? По крайней мере, Шоё себе обещает что после подобного вряд ли сможет позволить себе чувства. Даже если это будет его соулмейт. Хината поправляет футболку на себе, в последний раз ополаскивает лицо ледяной водой и быстро выходит из туалета. — Вот ты где, придурок. Я тебя обыскался. Сколько, чёрт возьми, можно бегать по туалетам? Голос Кагеямы как гром среди ясного неба, хотя он даже тон не повысил, прозвучал обыденно. Но Шоё рефлекторно напрягается, его захлёстывает такая беспочвенная ярость, что почти перебивает боль, и он подскакивает к связующему в упор, злобно стреляя глазами. — Что тебе надо от меня на этот раз? Какого чёрта ты докопался? Иди займись грёбаным делом и отвали от меня, наконец! Хината выплёвывает свою боль и раздражение даже не задумываясь. Непробиваемый на эмоции Кагеяма на секунду удивляется. Парень отшатывается, даже выставляет между ними руки, потому что Шоё очень похож на того, кто хочет замахнуться для удара. — Ты чего разорался? Я просто хотел позвать тебя размяться. Шоё пару раз моргает, мышцы и все внутренности расслабляются, принося мимолётное облегчение. Чёрт, это всего лишь Кагеяма. Он не виноват в страданиях Хинаты и, конечно, не должен видеть его таким. Голова парня сама опускается и он стыдливо отводит взгляд, вымученно вздыхая. — Извини, — тихо бубнит Шоё и следует за партнёром в дополнительный зал, чтобы покидать друг другу мячи. — Ты в порядке? В голосе товарища нет беспокойства или заботы. Чисто «рабочее» любопытство и правила дружеского этикета. Хината лишь закусывает щёку изнутри. Он так устал от этого постоянного вопроса. Он сам и без чужих взглядов знает, что изменился. Жизнерадостным быть уже не получается. Вдохновляющим тоже. Какое тут общество, ему бы боль научиться контролировать, да силы в себе найти, чтобы пережить процесс. Он больше не живёт, он отчаянно пытается выжить. Внутри всё жжётся. Его на части разрывает, хочется пробить в груди дыру, вытащить ноющее сердце и положить перед своим соулмейтом. Вот, смотри, оно когда-то было живым. Оно тоже когда-то беспечно выполняло свою функцию, а теперь превратилось в ничто. Бесполезную массу гоняющую боль по телу. Шоё теперь не состоял из эритроцитов, лейкоцитов и тромбоцитов. У него по венам струились буквы, которые складываются в простое «м у ч е н и е». Он в порядке? Он должен. Даже если это не так. Кагеяма остаётся без ответа, но понимает всё без слов, когда подаёт Шоё мяч, а тот раз за разом косячит. — Ты так и рвёшься в бой. Как поживаешь, Тобио-кун? Канат с громким треском рвётся. Сердце разбивается вдребезги. В районе лопаток вспыхивает адским пламенем, будто кто-то брызнул на искры зарождающегося огня бензин. Все тело — с головы до пят — прошивает новой волной боли. Руки приходится спрятать за спиной, потому что те начинают дрожать, не выдерживая такого напряжения. Хината изо всех сил старается не заскулить. Это он, сомнений и быть не может. Мия Атсуму, его личный палач, разглядывает липким, тягучим взглядом. Изучает Шоё с лукавой полуулыбкой, но смотрит будто бы сквозь него. Не понимает, не осознаёт, что прямо сейчас мучает его, убивает, насилует и пытает, пока Шоё захлёбывается от неконтролируемой, внезапной злости. Этот парень не уйдёт безнаказанным. Шоё тоже заставит его страдать. Хината собирает последние осколки самоконтроля, стискивает в кулаки руки и выдвигается на площадку как чёртов танк, такой же непробиваемый. Он прыгает выше обычного, хоть и забывает пробить. Он бежит быстрее обычного и чуть не врезается в сетку с парнем напротив, но наносит первый удар. Смотри на меня, я могу летать. Он в каждый удар вкладывает всю ту боль, которую ощущал и ощущает по сию же минуту. Он собирается с мыслями и думает, следит за противником, изучает. Смотри на меня, я тоже страдаю и могу чувствовать. Мозги кипят, мышцы ноют, но он идеально читает противника напротив и успевает сделать хороший приём. Он назло Мии Атсуму улыбается так ярко, как никогда раньше не улыбался, хохочет веселее, выглядит довольнее, чем чувствует. Смотри на меня, я такой же человек и хочу простой жизни. Он заставит обратить на себя внимание. Он выиграет, и тогда Мия Атсуму посмотрит на него с пониманием, осознает что натворил. Ну и получит, конечно же, своё наказание. Хината Шоё прыгает, потому что внимательно следит за своим соулмейтом, и блокирует последнюю быструю атаку. Хината Шоё побеждает. Смотри.только.на.меня. Даже после победы он не чувствует триумфа, превосходства или хотя бы успокоение. Справедливость не восторжествовала. Ничего не изменилось, боль по-прежнему с ним, пожирала изнутри, доводила почти до сумасшествия. Внутри все уже давно разорвано на куски, чувства упрямо пытаются вырваться, показаться всему миру. Это не хорошо. Хотелось содрать собственную кожу, слой за слоем, так сильно она горела в районе спины. Перед игрой с Некомой он успевает осмотреть себя и с ужасом наблюдает, как два больших шрама почти на всю спину начинают кровоточить. Это выглядит настолько плохо, что Хината готов просто бросить все и сбежать. Куда-нибудь подальше, тот самый обрыв как раз подойдёт. Всё что Шоё сейчас может — обмотаться тонким слоем бинтов, благо он давно носит с собой минимальный набор из стандартной аптечки. Он тщательно заправляет футболку в шорты, глотает сразу пять таблеток обезболивающего и выходит на площадку с одной целью — отвлечь себя от страданий. У него почти получается. По крайней мере, он по-прежнему готов выкладываться в волейболе на полную, несмотря ни на что. Он борется — борется с соперниками, борется со своей командой за право остаться на площадке, борется с собственным телом и болью. Он чувствует как внутри все горит адским пламенем, чувствует, как кожа рвётся, как тонкий бинт перестаёт справляться со своей задачей. Хината успевает уловить в собственном кислом запахе пота металлическую вонь крови. Но он продолжает прыгать. Прыгает и прыгает, пока мир не взрывается. Неожиданная вспышка боли накрывает с такой силой, что в поле зрения начинают плясать сверкающие тёмные пятна. Она такая всепоглощающая, что почти за пределами осмысления. Хината не сдерживает вымученный вскрик, пока футболка с треском рвётся на спине, а окровавленные бинты мотаются, каким-то чудом прилипшие к телу. Шоё не успевает переварить информацию сквозь пелену агонии, но видит кончики чёрных, вороньих крыльев по обе стороны от себя. Он не успевает сориентироваться, он не знает как ими управлять, поэтому неудачно приземляется на ноги, грохаясь коленями на гладкое покрытие. Когда он привыкает к тяжести боли во всем теле, он, наконец, осознаёт что произошло. Он сначала быстро осматривает крылья позади себя, а потом переводит умоляющий взгляд на товарищей по команде. Он не знает что делать с этим. Он не знает, что его теперь ждёт. Ему страшно. До дрожи во всём теле. Сокомандники потрясённо пятятся подальше, стоят с открытыми ртами и не стремятся лишний раз приблизиться. В многотысячном зале наступает гробовая тишина, все взгляды устремлены на одного единственного человека. Шоё в панике пытается подняться на ноги, тело не слушается, вес за спиной оказывается непривычным, и пока он тщетно пытается подняться, крылья будто живут своей жизнью — медленно, размашисто двигаются с характерными громкими хлопками, поднимая в закрытом помещении мощные потоки ветра. Люди вокруг начинают вопить, что-то кричать, многие пытаются покинуть трибуны, другие наоборот — пробиться поближе, чтобы не пропустить чего-нибудь интересного. Оба тренера и откуда-то взявшийся доктор пытаются подойти к нему, успокоить, врач торопливо объясняет как сложить и спрятать крылья. Шоё пытается, изо всех сил старается справиться с новой частью себя, но лишь разгоняет воздух вокруг, не подпуская никого ближе. Ледяная боль смешивается с горячими слезами, его всего трясёт от собственного бессилия, стыда, ненависти и не только к себе. Он практически ничего не видит, тьма вокруг сгущается, но Хината успевает посмотреть на трибуны. Его взгляд не ошибся ни на дюйм — ему даже сквозь толпу мерещатся желтые волосы и карие глаза. Он глядит в сторону виновника всего этого, всех его бесконечных страданий. Пытается прожечь в нем дыру, надеется, что все его проклятия дойдут до чертового Мии Атсуму и будут исполнены. Несправедливо. Он должен переживать это в одиночку, чертова несправедливая жизнь. Тёмные пятна перед глазами становятся всё больше. Шоё успевает подумать о том, что нужно было, все-таки, прыгнуть тогда, прежде чем полностью погружается в долгожданную тьму.

3

Весь второй год пролетает как-то быстро и мимо него. После боли осталась только апатия. После появления крыльев мир не взыграл разноцветными красками, жизнь не изменилась в лучшую сторону, а свобода по-прежнему была слишком зависима от психологов, пары таблеток каждый день и постоянного наблюдения за его состоянием. Иногда, не только от психотерапевтов. Хината чувствовал себя всё ещё в клетке, хоть и более просторной. Раньше он был сам по себе, справлялся с болью в одиночку, сейчас же его окружили заботой. И это уже порядком надоедало. Он не хрупкая фарфоровая кукла. Он перетерпел, пережил худший момент в жизни крылатого, поэтому, чёрт возьми, не собирался разваливаться на куски и после него! Наверное, именно чрезмерное опекательство, даже со стороны друзей, не позволяло ему почувствовать себя наконец нормальным. Безусловно, они выручали. Даже Кагеяма. К огромному удивлению Хинаты, иногда и Тсукишима. Они отвлекали его волейболом, стандартными подколками, препирательствами, но, бывало, разговоры всё равно возвращались к его «дару», и эта призрачная дымка прежней спокойной жизни вновь рассеивалась. Многие интересовались крыльями, просили даже показать. Шоё резко стал каким-то популярным, но вряд ли в хорошем смысле. Он чувствовал себя безумно одиноким, даже когда был постоянно окружён людьми. Они, может и делали сочувствующие лица, но совершенно не представляли через что ему пришлось пройти. Врачи настойчиво уверяли, что Хинате повезло. Его соулмейт влюбился пока что впервые, да ещё и так поздно. Обычно, таких людей как Шоё выявляли ещё в детстве, чтобы сразу контролировать их душевное состояние. Хината лишь усмехался про себя. Он мало знал своего соулмейта, но отчего-то чувствовал, что такие, как Мия Атсуму, любят только себя. Удивительно, что нашёлся кто-то ещё достойный его сердца. Все кому не лень выпрашивали у Шоё имя. Он не дурак — нужную информацию давно изучил. Не каждый человек желает знать, что у него есть соулмейт, не каждый хочет к себе внимания. Не каждый готов брать на себя такую ответственность. Поэтому, скрепя сердце, Хината отмалчивается, предоставляя Мии Атсуму конфиденциальность, спасая того от возможных бесконечных допросов. Позволяет ему спокойно жить обычной жизнью ни о чём не подозревая. Шоё всё-таки совсем не тиран и вообще чистой души человек. Он вспоминает об этом уже после того, как немного приходит в себя. Его состояние стабилизируют врачи, друзья тоже стараются подключаться. Все шутят об этом, просят рассказать какого это, но горький осадок внутри всё ещё помнит отголоски боли и иногда напоминает о себе. Как бы не даёт до конца расслабиться. Чтобы Шоё губу особо на нормальную жизнь не раскатывал. Поэтому Хината привыкает к новой нормальности и с каждым днём всё меньше чувствует дискомфорт. Возможно, дело не только в нём и Мия Атсуму тоже в хорошем здравии. Хината старается об этом не думать и просто двигаться вперёд, отдаваясь волейболу. Третий год оказывается самым удачным. Их волейбольная команда сильна, взаимоотношения с товарищами крепки. Будущее видится яснее, цели — точнее, рвение набирает новые обороты. Хината выбрасывает из головы всё постороннее, когда садится на самолёт до Бразилии. Шоё решает оставить в Японии своего соулмейта, все душевные переживания, отголоски былых страданий, даже крылья. Он собирается их никому не показывать в Рио-де-Жанейро. Там он станет новым человеком. Там его ждёт яркое, светлое будущее и плевать как будет тяжело поначалу. Самое худшее в его жизни уже было. Хината вдыхает полной грудью раскалённый сухой воздух, за полтора года уже ставшей комфортной, почти родной страны. Он на своём месте. Там, где и должен быть. Он совершенствуется в любимом деле, заводит новые знакомства и не боится что кто-то узнает о его «даре». Хината больше не боится что что-нибудь случится, и боль снова вернётся. Он считает, что это невозможно на таком-то расстоянии. Шоё просто радуется своему почти перерождению и даже не замечает возрастающего беспокойства внутри, пока в маленькой квартирке не раздаётся звонок. Когда Хината открывает дверь и видит пришедшего, все его волоски на коже становятся дыбом. Внутренние органы сжимаются, а сердце ускоряется, перегоняя по крови нарастающее волнение. — Откуда ты знаешь мой адрес? — всё, что приходит ему на ум в этот момент. — Разговорились как-то с Кагеямой после матча, — отвечает Мия Атсуму и переминается с ноги на ногу. У него за спиной лишь рюкзак, видимо переполненный до отказа, но больше никаких сумок. Он выглядит смущенным, но всё равно выдавливает из себя дружелюбную улыбку. Шоё готов был поставить на то что этот парень сильно нервничает, хоть и прилагает все усилия, чтобы скрыть это. К счастью или нет, Хината ещё не определился, но в их случае такое не прокатит. Кагеяма. Хината напряжённо сглатывает. Он, пожалуй, единственный, кто знал о его соулмейте достаточно, чтобы сложить два и два и угадать личность. Так уж получилось, что Кагеяма, по понятной ему одному причине, докапывался до Хинаты активнее, чем кто-либо. Кажется, он что-то заметил ещё на первых национальных, но Шоё думал, что тот делал это чисто из вредности, чтобы больше бесить допросами, а не из собственного любопытства. Что ж, теперь Хинате придётся как-то всё расхлёбывать. И зачем бывшему товарищу вообще нужно было языком трепать? — Шоё-кун, может поговорим? Пустишь? — Мия Атсуму улыбается слишком широко, а карие глаза светятся слишком ярко даже для солнечного Рио. Хината прислушивается к ощущениям внутри, но не чувствует в себе отторжения или прошлой злости. Ему любопытно что знает этот человек, что из себя представляет, чем живет. Он же всё-таки не чужой ему, хоть и был соперником. Мия его соулмейт. К тому же, этот парень уехал слишком далеко от родного дома и оказался именно здесь, перед Хинатой. Он в Бразилии, в конце концов, на другом конце света, одно это заслуживает приглашения хотя бы на разговор! И, может, совсем чуточку дольше нужного Шоё задерживает изучающий взгляд на лице Атсуму, прежде чем пустить его в свою жизнь. Говорят, лишь единицы крылатых благополучно объединяются со своей родственной душой, а отверженные редко выживают. Разве Хината Шоё в числе счастливчиков?