Просто ты такой неземной

Минхо ненавидит своего отца. Обычно дети получают от родителей слабые волосы, плохое зрение или там плоскостопие, а если повезет, то крепкие ногти, высокий рост, хороший иммунитет. Однако все, что получил Минхо — это отсутствие внимания со стороны родителя, плохо сдерживаемая агрессия и запах божественной крови. Ну и, конечно, принадлежность к дому Ареса, которая посадила его в клетку далеких от реальности стереотипов. К Минхо никто и никогда не относился с теплом, кроме матери. Она единственная видела, насколько ее сын на самом деле нуждается в любви и готов дарить ее в ответ. Удивительно, что после того, как монстр убил его мать и чуть не поймал самого мальчика, пока тот бежал в лагерь «Смешанная кровь», ситуация не улучшилась: сколько бы полукровки ни возвышали себя над людьми, они точно так же жестоко и стереотипно мыслят. Так что, попав, казалось бы, домой, Ли не почувствовал себя на своем месте, не ощутил поддержки или того самого пресловутого тепла. Всем почему-то казалось, что напуганному двухнедельной погоней и раздавленному смертью матери мальчику не нужны ни поддержка, ни друзья, ни помощь, если он сын Ареса, и маленький Минхо честно пытался вести себя как обычно, пытался доказать окружающим, что его происхождение не определяет его натуру, но ему так никто и не поверил. Поэтому он не завел друзей ни внутри своего дома, так как братья и сестры подсознательно чувствовали в нем нечто другое, ни вне его. К сожалению, все вокруг до сих пор считают, что Ли по щелчку пальцев должен срываться в бой, вестись на любое слабо и вообще быть тупоголовым берсерком, и да, Минхо всему этому научился, но он совершенно это не любит. — Чего такой печальный, хен? — с обворожительной улыбкой интересуется подкравшийся незаметно Хенджин. Он одет в привычные уже полупрозрачную рубашку, застегнутую лишь на нижнюю половину пуговиц, и обтягивающие джинсы, и любой зрячий посчитал бы его божественно красивым, вот только Ли знает, что это слишком дорого ему обходится. Минхо помнит, каким тот попал в лагерь: измотанным, до смерти напуганным, раненым, однако по-прежнему крепко сжимающим маленькую ладошку Феликса и никуда его от себя не отпускающим. Монстр гнался за ними через две провинции, а парни не только никогда до этого ни с кем не дрались, они еще и сами по себе были очень далеки от насилия: Хенджин мечтал стать дизайнером и танцевал вместе с Феликсом в одной хип-хоп группе, а Ли готовился связать свое будущее с созданием музыки. Парни провалялись в медпункте пару дней, а потом выписались и, все так же держась за руки, пошли на экскурсию от Хирона. И если на улыбки Феликса все реагировали их немедленным повторением, то вот на улыбки Хенджина — холодной настороженностью. А все потому, что младший — сын Аполлона, бога Солнца, в то время как старший — сын Афродиты, ветреной богини любви. Минхо тогда подошел к растерянному и грустному Хвану, после экскурсии спрятавшемуся на холме за полями клубники и отчаянно пытающемуся не заплакать, и, не говоря ни слова, сел рядом. Подростки молчали некоторое время, наслаждаясь присутствием живого существа рядом и подставляя лицо прохладному ласковому ветру, а потом Хенджин прошептал: — Я ведь даже не знал, что она моя мать. И Минхо его понял. Услышал скрывающееся за этим «я всю жизнь рос сам по себе, чтобы теперь от меня ожидали ветренности, свойственной моей божественной матери, но совершенно не свойственной мне». — Это, на самом деле, даже смешно, потому что большинство полукровок тоже никогда своих родителей не видели, но почему-то продолжают судить не только окружающих, но и самих себя по происхождению. Хван улыбнулся слабо, а Ли с трепетом заметил, что ставшее привычным уже раздражение куда-то исчезло. С тех пор почти ничего не изменилось: Минхо все так же оставался вспыльчивым лидером красного отряда, с упрямством осла тратящим все свое свободное время на тренировки, а Хенджина все так же сторонились, видимо, в страхе оказаться использованными. Разве что младший сменил толстовки и джинсы на ожидаемые от него полупрозрачные шмотки, хип-хоп — на более сексуальные стили, а старший же, наконец, нашел того, кому тоже тяжело и кто, пожалуй, единственный его понимает, и обрел настоящего друга. Этот холм стал их убежищем, в котором можно побыть наедине с собой и провести время свободно. Вырываясь из-под власти воспоминаний, Ли замечает, что молчит уже пару минут, поджимает губы и пальцы начинает заламывать, потому что вспоминает причину своей злости, но пытается себя сдерживать, ведь ее проявления со стороны Минхо заслуживает кто угодно, но только не младший. — Подрался с ребятами, — наконец, угрюмо бурчит сын Ареса, но Хенджин не обижается. Он ценит то, что только с ним устрашающий Ли Минхо становится спокойнее. Только с ним он делится сокровенным. — Опять задирали? — в голосе отчетливо слышится беспокойство, и Ли едва заметно рычит: он ненавидит быть тем, за кого переживают. Ненавидит быть слабым. — Тише, страшный брат, — пытается успокоить его младший, — помнишь, о чем мы говорили? Даже если все вокруг считают, что твой удел — бездумно драться и на всех орать, это не значит, что ты такой. Я все еще здесь, чтобы услышать тебя. Минхо прикрывает глаза и слегка улыбается; они сидят на вершине холма, поэтому ветер приятно гладит плечи и словно бы остужает горячую голову. Внизу расстилается лагерь, на территории которого все станет в миллион раз сложнее, но здесь и сейчас Ли не сын Ареса, здесь и сейчас он просто друг Хенджина, лишившийся матери в 10 лет и имеющий проблемы с управлением гнева, к которому Хван всегда прислушивается, как бы тихо Минхо ни шептал. — Спасибо, Джини, — улыбается чуточку шире. Груз давления общественного мнения потихоньку уменьшается, и Ли буквально чувствует, как становится легче дышать. — Я рад, что ты здесь. И Хенджин улыбается тоже, приваливаясь плечом к плечу друга, потому что знает, что тот никогда не говорит слишком банальное и даже пустое «я люблю тебя». Вместо этого он сдерживает свой гнев наедине с Хваном, вступается за него в драках и пресекает любые слухи, о которых ему доводится узнать. Вместо этого он единственный в этом чертовом лагере видит дальше хорошенькой внешности и напускной наивности. — Нам пора, — с горечью шепчет Минхо. И Хенджин понимает его, потому что с каждым разом, что они приходят сюда, возвращаться становится все сложнее. — Пора, — вторит ему Хван и, прикрыв глаза, с мягкой улыбкой проводит рукой над землей. Ли обожает, когда младший применяет силы, поэтому восхищение от раза к разу не становится меньше: оно стабильно держится на уровне остановки дыхания и пристального взгляда черных глаз. Сорвав только что выращенную ромашку, Хенджин задумчиво крутит ее в изящных пальцах пару секунд, а потом с тихим «можно?» тянет к лицу напротив. Получив короткий кивок, улыбается мягко, как умеет только он, и нежно цепляет цветок за ухо. — В этом твоя сила, Хенджини, — подбирая слова, в который раз пытается донести свою мысль Минхо. — Ты создаешь, а не разрушаешь. Хван губы поджимает и взгляд отводит, потому что, Ли знает, не согласен с услышанным: младший считает себя бесполезным и ни на что серьезное не способным, поэтому и пытается попробовать все. Жаль только, что абсолютно везде к нему относятся с предубеждением — еще бы, всего лишь очередной ветреный и слабый сын Афродиты. Минхо надеется, что все поймут, насколько сильно ошибаются, до того, как Хенджин от разочарования в себе в прямом смысле завоет. На входе в лагерь оба чувствуют изучающие любопытные взгляды, но это давно уже вошло в привычку, поэтому Ли лишь сильнее выпрямляет спину и гордо поднимает голову, украшенную цветком, а Хван, видя это, расцветает. У столовой они прощаются, потому что у Минхо тренировка с красным отрядом, в котором он командир, а у Хенджина — танцевальная практика, одна из последних перед выступлением. Ли забегает в дом, берет одну из немногих имеющихся у него книг и аккуратно вкладывает ромашку между страницами: этот цветок здесь не первый и не последний, но сыну Ареса нравится, что он подарки друга сохраняет, прежде чем они, как и все в его жизни, неизбежно погибнут в пыли под ногами во время очередной битвы.