Просто ты такой неземной

Чанбин не знает, как ему быть. С одной стороны, конечно, оставлять друга наедине с собой, когда тому плохо — не здорово, но с другой стороны, Чани-хен ненавидит показывать свою слабость и, скорее всего, переживает теперь не из-за того, что его изначально расстроило, а из-за того, что не смог скрыть свои эмоции и заставил друзей волноваться. Джисон, который сидит рядом и точно так же не понимает, что ему делать, несмотря на то, что ситуация не нова, кусает ноготь на большом пальце и сосредоточенно смотрит куда-то сквозь клубничное поле. Он не замечает, но побеги начинают излучать еле заметное сияние, на них появляются новые листочки, а ягоды наливаются цветом. — Хэй, Джи, — мягко окликает его Чанбин, кладя руку на плечо и слегка потрясывая. — А, да? — Хан поворачивает голову и фокусирует взгляд на старшем. — Ты опять, — хихикая, Со указывает взглядом на поле, где соблазнительно блестят на солнце свежие ягоды. Глаза Джисона в удивлении округляются, как бывает каждый раз, когда он случайно заставляет что-нибудь цвести, а потом он разочарованно вздыхает. — Вот бы еще научиться этим управлять, — в очередной раз повторяет уже заученную фразу младший и обращает взгляд на дверь, за которой Чани-хен скрылся около получаса назад. — У тебя хотя бы есть, чем управлять, — Чанбин похлопывает по плечу и поднимается на ноги, разминая затекшее тело. Бин сын Афины, поэтому все, что у него есть, это мудрость и умение продумывать тактику до мелочей; не так уж и мало, о чем не перестает напоминать Чани-хен, но все-таки меньше, чем у того же Джисона. — Пойдем? Заходить в дом совершенно не хочется, но этим ведь друзья и занимаются: делят моменты, с которыми мечтаешь никогда не иметь дела, на всех? — Пойдем, — устало вздыхая, Хан поднимается на ноги тоже. Чани-хен был его первым другом здесь: именно он научил его любить себя (в той мере, в которой он делает это сейчас), именно он предложил руку помощи, когда Джисон ощущал себя ужасно одиноким, именно он всегда поддерживал во всех начинаниях, чего никогда не делал отец. Поэтому сейчас, когда старшему понадобилась помощь, которую он и принимать-то не умеет, выбора нет: остается только взяться за леденящую ладонь ручку, открыть дверь и попытаться не расплакаться от вида самого сильного человека, который быть сильным устал. Внутри как всегда пахнет озоном, словно перед надвигающейся грозой, но ни Со, ни Хана это не пугает, потому что этот запах уже насквозь пропитал что их хена, что их самих; Джисон вообще помнит его чуть ли не дольше, чем запах вина. Они переминаются с ноги на ногу, не особенно понимая, что лучше сказать, чтобы Бан почувствовал себя лучше, но тот прерывает их неловкое занятие, тихим треснутым голосом уточняя: — Совсем плохо выгляжу, да? У него глаза опухшие, плечи сгорбленные, а интонация такая усталая, что хочется что угодно сделать, лишь бы все это исчезло и вернуло обратно веселого распространяющего запах свежести хена. — Реально хреново, бро, — прекращая топтаться на месте, Джисон вдруг обретает смелость и уверенно идет вперед, садясь на пол рядом с другом и точно так же скрещивая ноги. Чанбин, не ожидавший такого, рад, что не ему пришлось нарушать молчание, поэтому спешит на негнущихся ногах сделать несколько шагов и сесть по другую сторону. — Простите, — с легкой усмешкой кривится Чан. — Прощу, если перестанешь думать, что доставляешь нам неудобства, — заводит старую шарманку Джи. — Ты же знаешь, как мы ненавидим стоять там за дверью и понятия не иметь, как к тебе подкатить, чтобы ты не подумал, что нас напрягаешь. — Знаю, — тише прежнего отзывается старший. Он вряд ли признается, но хоть он и не может не испытывать чувство вины за свои слабости, ему становится чуточку легче каждый раз, когда друзья напоминают, что они относятся к этому нормально. — Ну вот и отлично, — деловито заключает Хан, поднимаясь на ноги и отряхивая штаны; ему никогда не сидится на месте. — Пойдем, хен, будешь учить непутевого меня той крутой штуке с мечом, а то в следующих соревнованиях мы точно продуем этим красным. Чанбин тихо прыскает, пытаясь сохранять серьезный сопереживающий вид, а Чан растягивает губы в слабой улыбке: — Так уж и продуем? — Конечно, — протягивая руку, чтобы помочь подняться, заверяет младший, — на меня нападет какой-нибудь Чонин, а я заверещу «ЧАНИ-ХЕН» и убегу, бросив меч, к тебе. И Чанбин, и Чан смеются уже в голос, и напряжение, до этого царившее в комнате, наконец-то рассеивается. — Я не могу этого допустить, — протягивая руку навстречу, обнадеживает Бан. Он разминает ноги, морщась от покалывающих ощущений в затекших конечностях, и его лицо, хоть и все еще слегка напряженное, уже не выражает вселенского разочарования в себе, поэтому Джисон решает, что задачу выполнил на все 100%. Выходя из домика и щурась от яркого полуденного солнца, Хан по-дружески пихает Чанбина в плечо и причитает: — Ну ты сегодня и бесполезный был, мистер Мудрость, я все на себе вытащил. Со возмущенно пихает в ответ, округляя угрожающе глаза, а Чан улыбается шире, потому что такие вот ставшие уже родными препирания действует лучше любого лекарства. И принимать то, что он, будучи одним из самых старших обитателей лагеря и по совместительству сыном самого Зевса, до сих пор не смог раскрыть свои способности, становится чуточку легче. — Спасибо, ребята, — тихо шепчет он, не думая, что его услышат, но друзья тут же поворачивают в его сторону головы, напрягаясь на секунду, а потом поспешно в унисон отвечая и для уверенности даже кивая: — Не за что, Чани-хен, — и смеются уже все трое. На поле что Чан, что Чанбин становятся до невозможности серьезными, как и всегда, когда дело касается тренировок, и Джисон уже ненавидит себя за то, что выбрал именно этот предлог, чтобы вытянуть хена из домика: все-таки с мечом он обращается реально хреново, и мечник из него никудышный. Не то что из Чана; Чан вообще лучший мечник лагеря. Чанбин тоже очень хорош, пусть его любимым оружием и является копье. А Джисон, если честно, катастрофа, и вот сейчас он вынужден драться с мастерами своего дела, просто чтобы одному из этих мастеров не было грустно. «Я обалденный друг», — хмуро заключает про себя младший, пусть это и не помогает никак отбивать сыпящиеся со всех сторон атаки. — Поднимай задницу, Сони, — не слишком строго, но достаточно, чтобы заставить Хана оторваться от земли, на которой распластался минутой ранее в попытке отдышаться, наставляет Чан. — Ты же хочешь понравиться Минхо, верно? — с гаденькой улыбочкой тянет Чанбин. — А ну замолчи, хен! — Джисон тут же выпрямляется и перехватывает меч поудобнее, начиная неуклюжие атаки, пыхтя между ними возмущения. — Я же. Просил. Не упоминать. Его. На людях! Хан мог бы добавить, что Бини-хен сам, между прочим, недалеко ушел и влюблен ужасно сопливо и приторно в Феликса Ли, но ни за что не будет этого делать, потому что знает, что Со к этому относится очень серьезно, а любовь для него давно уже стала синонимом к слову болезнь. — Да здесь никого, кроме нас, и нет, — Чан возвращает в реальность, атакуя сбоку, и это нечестно, потому что их двое, они хороши, а Джисон один, и он ужасен. — И что, — совсем уже запыхавшись в попытках и атаки отбить, и нужным тоном поворчать, возмущается пуще прежнего младший, — вы же не можете быть уверенными, так что хватит портить мне личную жизнь! — Да как мы тебя в этом обойдем-то, Соня, — смеется Чанбин, заходя с другой стороны и делая выпад; Джисон роняет меч, обиженно воя и смотря на хена из-под челки глазами побитого щенка. — Нет у меня больше друзей, я понял, — теперь уже тряся рукой в попытке облегчить боль, бормочет Хан и драматично падает на землю. — Не ищите, я в глубоком душевном разочаровании, буду поздно, грустный и замышляющий справедливую месть. Друзья, до этого вытирающие мокрые лбы, только ухмыляются, уже привыкшие к подобному, и продолжают тренировку между собой. — И вообще, — тихо-тихо, чтобы никто не услышал, шепчет Джисон, — я ему совершенно не этим хочу понравиться. Знал бы распластанный в разочаровании и усталости младший, что Минхо он и так нравится просто за то, какой есть, никогда бы больше к мечу не прикоснулся. Но он этого, к сожалению не знает, так что мученически вздыхает и, поднимаясь, перехватывает меч покрепче и возвращается к тренирующимся друзьям. — Кто знает, может, разоружить его мечом получится быстрее, чем улыбкой? Друзья лишь понимающе зеркалят грустное выражение лица младшего и принимают в свой круг, на этот раз не сосредотачивая свои атаки только на Джисоне, и продолжают тренировку. Они всегда так делали: что бы ни случилось, что бы кто из них троих ни натворил, двое других вытаскивают на поле и заставляют отвлечься от тяжелых мыслей, не обещая пустого, но зато поддерживая своим присутствием и молчаливой поддержкой. Никогда еще никто из них не оставался в одиночестве, один на один со своей проблемой, и в итоге именно это, пожалуй, и стало их главной суперспособностью. Ведь дружить умеет не каждый, а они знают об этом все.