Просто ты такой неземной

Хенджин понимает, что его чувства нельзя назвать здоровыми. Почему ему нравится Сынмин? Почему он наблюдает за упорными тренировками лучника, не отвлекающегося ни на что, что ему не нужно, спокойно, уверенно и вежливо отказывающего всем, если просьба противоречит интересам самого Кима, и просто не особо расположенного к близости? Почему он по часу с удивительным упорством выплакивает себе глаза ночью, а потом еще столько же пялится в потолок, пытаясь раствориться в слишком острой и давящей тишине? Хенджин знает ответ. Более того, Минхо знает ответ тоже. Это достаточно странно, потому что по части чувств обычно именно Хван был тем, кто догадывался обо всем первым, однако на этот раз первенство оказалось за сыном Ареса. И не то чтобы Хенджин стереотипно мыслит и не ждет от Ли понимания; вовсе нет, потому что как раз-таки понимание он получает в основном от одного Минхо. Просто старшему сложно погружаться в раздумья о чьих-то чувствах, в то время как он свои обходит за версту и старается как можно дольше в них не погружаться, если ситуация позволяет. Но для Хенджина он делает исключения, потому что… если честно, вся их надломленная, болезненная, но от того не менее искренняя и крепкая дружба держится на исключениях, на которые они сознательно идут друг ради друга. И это здорово, потому что, на самом деле, никто больше не делает исключений для Хенджина; это позволяет ему чувствовать себя кем-то важным, кем-то нужным, и это одна из вещей, держащих его на плаву. Сидя на покрывале, принесенном Минхо, и жуя сладости, припасенные другом с ужина, Хван не отрываясь смотрит на звезды; ему не хочется говорить что-то, да и не нужно им это, чтобы понимать, что происходит; Ли, в свою очередь, не торопит младшего, не давит, а просто сидит рядом, время от времени уточняя, не холодно ли тому и не хочет ли тот спать, но каждый раз получает в ответ лишь легкое, едва заметное отрицательное движение головой и успокаивается, отворачиваясь и тоже устремляя взгляд вверх — на небо. — Я же не плохой человек, — на грани слышимости шепчет Хенджин, разрывая сформировавшуюся уже абсолютную тишину, и в его голосе непозволительно много вопросительного и неуверенного, настолько много, что Минхо резко хочется ударить кого-нибудь посильнее, желательно тех, кто заставляет младшего думать о себе в таком ключе. — Вовсе нет, — сдерживаясь, чтобы не прозвучать грубо и чтобы Хван не принял это на свой счет, выдавливает старший. — Ты замечательный. Проходит несколько минут, но они ощущаются по-другому: в них куда больше беспокойного, и Минхо понимает, что друг просто набирается сил, чтобы сломлено прошептать: — Тогда почему я им всем не нравлюсь? Голос срывается, и Хенджин вслед за ним сдувается как-то, опускает лицо в ладони и скрывает тот факт, что на щеках в лунном свете начинает поблескивать влага. Не специально, Минхо уверен, потому что знает, что Хван ему доверяет, скорее по привычке просто. — Я правда не знаю. Минхо действительно не понимает, в чем проблема. Обитатели лагеря — люди суеверные и стереотипно мыслящие, тут он не спорит, но ведь у практически повзрослевших подростков должна быть голова на плечах? Должны же они понимать, насколько абсурдно это — судить о Хенджине по тому, кто его мать? Неужели они не видят, как он старается всем понравиться, как он улыбается всем и каждому, даже тем, кто его обижает на постоянной основе, как он заботится о людях? Да, его легко расстроить, он любит поныть, а в хорошем настроении он становится невыносимо громким и тактильным, но это же именно то, за что его любить и стоит — потому что это то, какой он есть. Он не злой, не подлый, не ветреный, не пытается никого использовать; честно говоря, если кого и используют, то обычно как раз его. Так что поведение обитателей лагеря Минхо совершенно не ясно, но, к сожалению, он не может заставить их всех Хенджина полюбить, и это то, что он по-настоящему ненавидит. Они молчат еще пару минут, и теперь тишина уже ни спокойная, ни напряженная — скорее просто печальная. Небо мутнеет, покрывается белесой утренней пленкой тумана, и звезды теряются в его пелене, становятся еле различимыми пятнами света, а луна практически исчезает. Скоро рассвет, и вместе с ним в воздухе разливается запах свежей росы и несмелые разговоры первых проснувшихся птиц. — Ты понимаешь, почему он тебе нравится? — тихо уточняет Минхо, набравшись смелости, и плечи Хенджина застывают. Наверное, он этот вопрос задавал себе уже очень много раз, но не был готов к тому, что его задаст кто-то еще. — Думаю, да, — тихо отвечает младший через несколько молчаливых секунд. — Но от этого не легче. — Может быть, обсудим? — насколько может аккуратно предлагает Ли. — Не пойми меня неправильно, но я просто устал смотреть на то, как ты по нему убиваешься. И дело не в том, что я хочу от тебя отвязаться, — предупреждая мысли Хенджина, выпаливает старший, — а в том, что ты заслуживаешь быть счастливым. Заслуживаешь, чтобы тебя любили. Конец выходит каким-то слишком искренним и оттого на грани слышимости, и Хенджин в сотый раз благодарит богов за то, что те послали ему друга. Как бы ни было тяжело, пока где-то по лагерю бродит этот комок нервов и колкости, все будет в порядке. Хенджин будет в порядке. Но от этих мыслей приходится вернуться к более насущным. «Почему мне нравится Сынмин? Я знаю ответ. Я знаю ответ, но он лишь доказывает, насколько я жалок. Может быть, услышав его, Минхо наконец-то поймет, что я за человек? Наконец-то разочаруется и уйдет, как это делали все?» Облизав ставшие в миг сухими губы, Хенджин медленно отвечает: — Я хочу одобрения, — надломлено шепчет младший. — Одобрения от кого-то конвенциально правильного, от кого-то, чье одобрение будет получить нелегко, хочу почувствовать себя нужным и ценным, потому что привык свою ценность измерять в том, каким меня видят другие. И если бы я понравился Сынмину, сыну Артемиды, то, возможно, люди бы пересмотрели свое мнение обо мне. Минхо не знает, что сказать. Он, конечно, думал о чем-то таком, но, во-первых, никогда бы не сказал об этом Хенджину, а во-вторых, ему до впивающихся в ладони ногтей обидно, что Хвану приходится обо всем этом мечтать, что он поставлен в такие условия, когда просто людское расположение уже кажется чем-то особенным. Видимо, у него на лице написана растерянность, потому что Хван, устало ухмыляясь, выдыхает: — Видишь, хен, это не помогает. Правда никогда не помогает. Остаток ночи они проводят в тишине, и лишь в самом конце, когда над полями клубники начинает разливаться молочно-розовый свет восходящего солнца, когда птицы одна за другой просыпаются и начинают еще несмело петь, когда ветер словно бы оживает и вновь начинает гладить своей невидимой ладонью верхушки деревьев, Хенджин поворачивается к другу всем телом, смотрит в глаза напротив, словно принял какое-то важное внутреннее решение, и обещает: «Я его разлюблю». Но голос выдает его с головой. По голосу понятно, что Хенджин сам себе еще не поверил, но ведь друзья для этого и нужны, правда? Чтобы верить даже тогда, когда ты сам в себя не веришь. А Минхо привык доверять своему младшенькому во всем, так что нежно, совершенно непривычно для самого себя улыбается, прикасается к волосам друга и шепчет: «Я буду рядом». И Хенджин расслабляется, улыбается ярко, пусть и устало, потому что знает: с этого момента все будет хорошо. Непросто, выматывающе, но все будет в порядке. Он откидывается назад, падая в мягкую, влажную еще от росы траву, и вокруг его головы, образуя прекрасный свежий венок, вспыхивают один за другим распускающиеся бутоны. Минхо уверен, что если бы хоть кто-нибудь увидел Хенджина таким, то уже никогда бы не смог отвернуться.