Просто ты такой неземной

Чонин всегда был проблемой: сначала для матери, которая хоть и любила своего ребенка, все-таки не понимала, что ей делать со всей этой «божественной мутью», потом для Сынмина, который нашел его полумертвого на пути к лагерю (на самом деле, Ян потерялся в трех соснах уже в нескольких десятках метров от входа, и это чуть не стоило ему жизни), а теперь для Минхо, который, несмотря на все слухи, не так уж и плох, если относиться к нему как к человеку, а не как к чокнутому сыну Ареса. Хотя кому вообще могло бы понравиться такое обращение? Но если уж честно, то в самом-самом начале Чонин был проблемой отца, который не планировал еще одного ребенка — и так их уже столько, что за всеми не уследишь, а Дионис жаловался, что домик Гермеса не резиновый, и намекал быть поразборчивее со случайными связями. Иногда, когда ночь становится чуть темнее, чем обычно, а звезды сияют слегка холоднее, Яну, сжимающему тонкие пальцы на краешке одеяла и сосредоточенно разглядывающему потолок, действительно интересно, знает ли отец его имя. В общем, да, Чонин, несмотря на открытый характер, игривую улыбку и в общем-то не большие запросы, почему-то становится проблемой везде и для всех, куда бы ни попал и с кем бы ни познакомился. Люди в большинстве своем называют его открытой книгой, и в каком-то смысле это так, потому что Чонин не скрывает сиюминутных желаний: он просто идет и получает то, что хочет, будь это булочка с корицей или новое знакомство. Но, если попросить кого-нибудь рассказать о сыне Гермеса что-то действительно личное, то они тут же скажут «да легко», а потом зависнут, потому что не знают о нем ни черта. Ничегошеньки. Просто Чонин привык становиться проблемой раньше, чем становится другом, поэтому привык и к тому, что никого не интересуют его переживания. Привык справляться с ними самостоятельно, даже если это означает плакать в одиночестве в зарослях клубники, или в ярости на отца и всеобщую несправедливость тренироваться, пока остальные спят, или обедать, глядя, как все разбиваются на компании, и слыша звонкий счастливый смех. А Чонин тоже, может, смеяться любит, просто смех у него как-то не выходит — все больше ухмылки, за которые его недолюбливает почти все синие и половина красных: всем за этим мерещится хитрость, которая непременно выльется для них во что-то плохое. И Ян не осуждает, потому что хитрым быть умеет и любит, но куда больше он любит людей, а потому никогда бы не провел никого, хотя бы чуточку относящегося к нему с симпатией. С момента попадания в лагерь Чонин провел уже много людей. Единственные, пожалуй, кому действительно не все равно, это Сынмин и Минхо. Первый холоден с большинством людей и крайне разборчив, не терпит вранья совершенно, а особенно — подковерных игр и интриг; удивительно, что при всем при этом он выбрал в друзья именно Ян Чонина, у которого на лбу написано «одно неверное движение, и я разведу тебя на миллион». Однако как-то раз Ким сказал, что на самом деле у Чонина на лбу написано совершенно другое: «Пожалуйста, позаботьтесь обо мне. Я обещаю, я не разочарую, только, пожалуйста, дайте мне шанс». Просто читать умеют не все. Ян тогда, кажется, впервые плакал при ком-то, а Сынмин обнимал по собственной инициативе, что делал нечасто, и шептал абсолютно не типичные для него слова поддержки. Поэтому да, Сынмину определенно не все равно. Второй — один из самых противоречивых людей из всех, кого Чонин когда-либо встречал; иногда возникает ощущение, что терпение хена — словно пороховая бочка, которая может взорваться от одного неверного чиха. И она взрывается, раз за разом, но задевает обычно не всех — для некоторых есть исключения. Его, на самом деле, даже жаль немного, потому что глубоко внутри он добрый, пусть и не выражает это словами, и заботливый, и даже понимающий, но практически никто от него этого не ждет, а еще меньше людей это замечает, и Минхо адаптируется — все они здесь словно кролики во время эксперимента, старающиеся поменять цвет, лишь бы никто не заметил. Будь все по-другому, хен бы злился реже, улыбался чаще (а улыбка у него замечательная, кто бы что ни говорил), может, даже смеялся. Но все так, как есть, и с этим ничего не поделаешь. Но даже в таких условиях Минхо, у которого и своих проблем куча, не забывает время от времени непринужденно спрашивать, все ли в порядке у «мелкого», словно бы ему все равно, однако оба знают, что это не так, и оттого на душе становится теплее — Чонин кому-то не безразличен. Так что да, несмотря на то, что для этих двоих Ян все еще назойливая, по-юношески максималистская проблема, Чонин не обуза, и это то, что не дает ему перестать улыбаться. По-детски так и открыто, словно никто и никогда эту улыбку в нем не ломал, не крошил неосторожным движением, не смывал потоком презрения и недоверия. Но Чонин не обманывается и понимает, что смотреть дальше своего носа хочется немногим, в основном тем, кто так или иначе сам недопонят, так отчего же это делать Бан Чану? Бан Чан идеальный; это знают все, как дважды два или один плюс четыре. Он сын Зевса, лучший мечник лагеря, командир синих, несмотря на то, что не сын Афины, а таких за всю историю были единицы, со всеми дружелюбен и тактичен и, что хуже всего, искренне добр. Это ужасно, потому что, влюбись Чонин в кого-то другого и попытайся наладить контакт, было бы не страшно показаться назойливым — ему бы об этом сразу же и прямо сообщили, однако с Кристофером так не прокатит — он никогда и ни за что не скажет ничего такого в лицо (чертов альтруист) и потому будет терпеть назойливого младшего чисто из лучших побуждений. Но Чонин так не хочет. Он в кои-то веки хочет оказаться не проблемой, а решением, ярким таким и необходимым, чтобы о нем мечтали и в нем нуждались, чтобы его хотели и ему доверяли. Он ничего и никогда еще так отчаянно не желал. Но Бан Чан на то и лучший в лагере, что проблем у него не бывает, так что на кой черт ему решение? Да еще и в виде Ян Чонина, который хитрый, игривый и ни разу не серьезный? Который открываться совершенно не умеет и мастерски переводит любую мало-мальски личную для него тему на обсуждение завтрака? Который ни в чем особенно не преуспевает, который во всем лишь серая посредственность? Правильно, Бан Чану Чонин совершенно не нужен, и от этого грустно, но это не так уж и сложно принять: в конце концов, где Крис, а где Ян? Есть люди-созвездия, которые словно букет из самых разных звездных умений и потому ослепляют при первом же неосторожно брошенном на них взгляде, а есть люди-мечтатели, которые на них во все глаза смотрят, отчаянно желая дотянуться хотя бы кончиками пальцев, но знают, что никогда не смогут приблизиться и на километр. Поэтому от Чонина константно веет чем-то отстраненным, даже если тот прямо сейчас смеется над шуткой или вовлечен в разговор, поэтому Чонин кажется равнодушным порой, пусть и для всех открытым, поэтому к Чонину подойти страшно, ведь кажется, что ему и не нужен никто. Нужен, конечно, просто нужен тот, кто заведомо нуждаться в ответ не будет, вот Чонин и выключает этот режим вечного поиска — кого ему искать? И зачем? Чонину уже надеяться не на что, вот он и не создает иллюзию того, что чего-то ждет, как это делают все вокруг. Ему не хочется никого, кто не Кристофер, а Кристоферу, чтоб его, никогда не захочется Чонина. Все предельно просто, так зачем же усложнять влюбленными в мечту о любви глазами и приглашающим к знакомству флиртом с каждым поперечным? Знал бы только, что именно потому его во всех отношениях идеальный, замечательный и добрый Бан Чан и сторонится: у Чонина словно табличка над головой ярким неоновым светом искрится, сообщая всем окружающим, что ее обладателю никто не нужен, что ее обладателю на всех плевать, а Кристоферу, который отнюдь не такой идеальный и уж тем более не настолько в себе уверенный, этого хватает, чтобы развернуться на месте, в очередной своей попытке познакомиться с объектом обожания не сделав и пары шагов, и сделать вид, что не интересует его никто, особенно мелкий и ни в ком не нуждающийся Ян Чонин (которого на самом деле хочется до пятен под зажмуренными веками и полукружьев ногтей, от отчаяния впивающихся в розовую кожу ладоней и оставляющих следы куда меньшие, чем страх одиночества некрасивыми грубыми росчерками на нежном юношеском сердце).