Coexistence

      Бесконечные дни в госпиталях, больничных палатах, кабинетах врачей. Слепящая белизна и скрипящая на зубах, хрустящая в складках казенного больничного комбеза чистота. Поначалу их скрашивало блаженное, спасительное забытье, затем — отходняк после седативных и сумбур из-за все пребывающих пациентов… А потом Гаррус очнулся.       Он вынырнул из стерильного бреда и размытого блеска манипуляторов, разом почувствовав всю накопившуюся боль. Боль и пустоту, почти вакуум, оставшийся после битвы за Землю, в которой он оставил своих сослуживцев, добрых два с половиной литра синей турианской крови, почти треть брони…       И любимую. Шепард.       Вакариан прикрыл глаза, раздраженные и покрасневшие от яркого мертвенно-белого освещения. Совсем недавно ему на смену пришли первые, несмелые солнечные лучи, осторожно подбиравшиеся к его койке. В бессонные ночи только краткие мгновения перед рассветом давали отдых его уставшему зрению — а сна не бывало уже давно. Последние несколько суток Гаррус будто выходил из комы, заново ощущая один омертвевший участок за другим, по второму разу переживая все потери и ужасы войны. Хоть он и был закаленным в бою солдатом, а не обычным гражданским, его старые раны словно оттаивали одна за другой и напоминали о себе ноющей, сдавливающей горло болью. Их было много, так много, что он даже удивлялся самому себе, но лишь одно мучило его сильнее прочих.       Почему она?       Герой нормальной Галактики пожинает плоды своей славы, празднует победы; герой сумасшедшей Галактики становится виноватым в каждой новой смерти. Героя нормальной Галактики поддерживают Советы, правительства, компании, группировки; герой сумасшедшей Галактики вынужден разгребать чужие застарелые дрязги ради мало-мальской поддержки.       Герой нормальной Галактики остаётся жив несмотря ни на что. Герой сумасшедшей Галактики — сгорает в луче древней машины, жертвуя собой, растворяясь и отдавая по крупицам…       «Свою суть, свой дух, то, что делает его самим собой»       Гаррус раскрыл глаза. Он знал это, знал с самого начала, чувствовал. Ощущал, отчитываясь перед ней, идя в бой плечом к плечу с ней, беззлобно подшучивая над ней, получая от нее тычки под ребро, отчаянно споря с ней, сжимая кулаки за трибуной, когда по её лицу начинали ходить желваки, прикрывая ей спину, получая от неё поддержку и подставляя плечо, когда это требовалось, выпивая с ней, глядя на то, как она спокойно и крепко спит впервые за несколько месяцев.       Он знал, но всё равно отпустил её. Одну.       Сдал её на милость сумасшедшей Галактике без боя, суда и следствия.       Солнечный блик, мягко скользнув по глянцевой поверхности койки, лизнул Гаррусу лицо. Он почувствовал тепло на мандибулах и шее, покосился в сторону раскрытого окна. Это ощущение на коже было неразрывно связано с Шепард, хотя они так и не успели провести отпуск на жарком морском побережье.       Он знал, что она пойдет на такую жертву. Не ради неблагодарного и отупевшего сброда, именующего себя громкими словами, не в порыве тщеславия, страха, гнева или слепого героизма. Ради самой жизни — в том числе её друзей, ставших семьей, ради него, Гарруса. И это было самое паршивое…       …Тепло на коже замедляло привычную мысленную круговерть. Гаррус глубоко вдохнул утренний чуть сыроватый воздух, сощурился от света. Подивился тому, как зеленоватые переливы микросхем, впетенных в живую ткань, меркнут под неяркими лучами.       И всё же вот она, Шепард — в крови и плоти каждого. Часть её неразрывно связала всё живое, оставив отпечаток в генетическом коде, сплавив, сковав органиков и синтетиков воедино.       Гаррус печально усмехнулся.       «Так вот почему его назвали Горном»       Поправив одеяло на плече, он невольно вспомнил поздний разговор в обзорном отсеке, и выбор, который тогда стоял перед ним, показался ему нелепицей, смехотворной пародией на дилемму, перед которой стояла Шепард. Ужесточение до безразличия под влиянием несовершенной системы или осознание своей беспомощности и страдание — сейчас он понимал, что верной не была ни одна из альтернатив. Галактике и правда не нужен был бог, но, духи свидетели — если она не сдалась, не сломалась под тяжестью своих решений и в конечном итоге победила саму смерть, о большем просить попросту невозможно.       Как невозможно было подделать, подчинить воле Цербера настоящую Шепард. Она была собой с начала и до конца — иначе бы она не выбрала этот путь, не сгорела бы в древнем горниле. Он порой сомневался в её адекватности, в некоторых её решениях, но в ней самой не усомнился ни разу.       И она дважды почти научила его видеть в хаосе скрытый, греющий душу смысл. Может, он ещё не безнадёжен, и его продырявленная на Омеге башка куда-нибудь да сгодится?       Солнечный свет залил больничные стены, и Гаррус улыбнулся — как всегда, одними глазами.       Снова опустив веки, он наконец погрузился в крепкий, глубокий сон.