и само небо вернет меня (к тебе) | the sky itself will carry me (back to you)

Их совместные моменты становятся все короче и короче. Это похоже на то, что независимое заклинание теряет свою силу с каждым использованием, или Лекса вырабатывает какую-то терпимость к нему. (Кларк все еще не хочет признать поражение, хотя их единственное спасение медленно, но верно ухудшается). *** Она чувствует, как воздух позади нее становится холоднее, именно там, где лежит Лекса. Это все предупреждение, которое она получает, прежде чем призрак потеряет свою телесную форму, и Кларк окатывает жгучая боль тысячи ледяных лезвий, в том месте, где рука Лексы когда-то обнимала ее. Ощущение длится недолго. Кларк перекатывается на бок и видит Вудс, свесившую ноги с кровати. Она садится и инстинктивно протягивает руку, но кончики ее пальцев проходят сквозь холодный воздух. — Лекса? — нерешительно спрашивает Кларк после долгого молчания. Призрак не оборачивается. Она усмехается и бормочет: — Все выглядит так, будто мы пытаемся починить сломанную палочку при помощи липучки. Кларк хмурит брови. — О чем ты? — Независимое заклинание, — уточняет Лекса, по-прежнему не повернувшись. — Последние несколько недель с тобой были замечательными, но мы обе знаем, что это всего лишь временное решение постоянной проблемы. Кларк крепко зажмуривается, но первая слеза уже скатилась по ее щеке. Все, что заклинание действительно делает, это напоминает им, что Лекса ни здесь, ни там, живая, но неживая, мертвая, но не ушедшая. — Но я влюбляюсь в тебя, — шепчет Кларк, будто ее признание — это одиннадцатичасовой толчок к невозможному решению. Лекса наконец оборачивается и слабо улыбается. — Я уже влюблена в тебя, Кларк. Но я не знаю, как долго я смогу это делать, не тогда, когда я вижу, как сильно тебе больно каждый раз, когда заклинание ослабевает. Похоже, Лекса близка к тому, чтобы сдаться, и гриффиндорка не может заставить себя что-либо сказать после этого. (Когда Лекса становится бестелесной в третий раз за эту ночь и Кларк погружается в ее тело, она не чувствует холода — боль в груди гораздо сильнее. Потому что она помнит глупое обещание, которое дала Лексе, и кажется, что отношения между ними становятся все сложнее). *** Очередной семестр закончился, и у них начались каникулы. Как это часто бывает, девушки лежат в постели, запутавшись друг в друге. Комната Лексы не так удобна, как у Кларк, но после инцидента с Эбби, когда та неосознанно наткнулась на них — Лекса, к счастью, была скрыта под заклинанием невидимости Кларк — они обе согласились, что пришло время сменить место встречи. (Эбби, возможно, не видела обнаженного тела Лексы, но не была избавлена от столь же нагого состояния своей дочери. Достаточно сказать, что женщина отказалась уходить, пока не осмотрела комнату с прищуренными глазами. Лекса нерешительно согласилась провести их свидания в своей спальне, пока подозрения Эбби не утихнут). — Раньше это место никогда не казалось мне домом, — бормочет Лекса в шею Гриффин. Кларк на секунду оглядывается. Теперь, когда она обращает внимание на что-то другое, кроме тепла Лексы, она отмечает, что спальня шатенки лишена какой-либо индивидуальности. Стены ничем не украшены, рабочий стол совершенно голый. Она запоздало понимает, что спальня Лексы в Хогвартсе выглядит более обжитой, чем эта комната. — А что изменилось? — с любопытством спрашивает Кларк в ответ на, казалось бы, небрежный комментарий Лексы. — Я привезла кое-что из Хогвартса — что-то, чтобы немного оживить это место, сделать его более похожим на меня, — беспечно говорит Лекса. — Я бы поняла, если бы ты не заметила, учитывая, что ты была в моей комнате всего один раз, да и то всего несколько минут. Кларк впивается пальцами в бок Лексы и ухмыляется, когда та взвизгивает и пытается выгнуться. — По-моему, я просила тебя больше не вспоминать об этом инциденте. — Извини, — легкомысленно говорит Лекса. Она берет руку Кларк в свою, вероятно, чтобы убедиться, что пальцы не блуждают в поисках ее щекотливых мест. — Я, должно быть, не расслышала, когда ты это сказала. — Считай это своим последним предупреждением, — мрачно отзывается Кларк. Лекса только хихикает и еще глубже зарывается лицом в изгиб шеи девушки. — Что это за штука, которую ты привезла из Хогвартса? — спрашивает Гриффин, когда они поудобнее устраиваются. Она еще раз осматривает комнату, чтобы убедиться, что не пропустила какое-нибудь непонятное украшение, например, декоративную кисточку на шторах. Лекса мычит. — Я уверена, что ты сможешь угадать. Это центр каждой комнаты. Самая красивая вещь, которую ты когда-либо видела. Имеет отвратительный вкус в начинках для сэндвичей. Откликается на имя «Кларк». Кларк чувствует, как губы Лексы растягиваются в улыбке, и она не может сдержать смех. — Ты такая льстица, — поддразнивает она, даже когда понадежнее прижимает голову Лексы к себе. — Скорее честный человек, — поправляет Лекса, слова звучат приглушенно, потому что ее губы прижаты к коже Кларк. — У тебя отвратительный вкус в начинках для сэндвичей. Кларк закатывает глаза. — Каждому свое. — М-м-м, нет, — протягивает Лекса. — Я думаю, что вселенная согласится со мной, вообще-то… Аргумент Лексы прерывается зевком, и Гриффин шикает на нее, когда та пытается продолжить. Борясь с собственной сонливостью, Кларк ласково говорит Лексе заткнуться и заснуть. Вудс бормочет что-то неразборчивое в шею — Кларк думает, что она могла бы сказать: «Я делаю это только потому, что хочу, а не потому, что ты сказала мне» — прежде чем снова зевает, и ее дыхание становится глубже. Кларк была на грани сна, когда услышала тихий голос Лексы: — Ранее я говорила правду. Это место никогда раньше не ощущалось как дом. Надеюсь, ты понимаешь почему. После этого Лекса замолкает, и Кларк думает, что она, должно быть, наконец-то заснула. Но новые слова нежно шепчутся и тепло поселяется в сердце Кларк: — Я никогда не чувствовала себя так дома, как с тобой. *** Гриффин ожидала, что проснется следующим утром — желательно с нежным поцелуем и обещанием провести еще час в постели — но это было не так. Внушительная фигура молча стоит в дверях, размахивая волшебной палочкой. Его лысая голова покрыта каплями пота, плечи напряжены. Он с отвращением переводит взгляд с Кларк на Лексу. Кларк застывает в страхе, надеясь, что это всего лишь кошмар. Но к несчастью, ситуация слишком реальна. Когда мужчина понимает, что Кларк проснулась, он направляет палочку прямо на нее. — Если ты закричишь или попытаешься разбудить Александрию, я позабочусь, чтобы ты страдала, прежде чем убить тебя. У Кларк перехватывает дыхание. У нее нет времени размышлять о раскрытии полного имени Лексы, когда мужчина приказывает ей встать. — Вставай, — командует он резким взмахом палочки. По тому, как двигаются конечности Кларк — неестественно и без ее намерения — она понимает, что не полностью контролирует свое тело. Но она не заботится о собственной безопасности. Даже перед лицом смерти, Кларк беспокоит только Лекса. Ее взгляд не отрывается от спящей девушки, когда ноги уносят ее дальше. Она ненавидит мысль о том, что умрет, не сказав Лексе, что любит ее. Она останавливается перед мужчиной, стоящим прямо за краем кровати. Кончик его палочки угрожающе направлен ей в грудь. Она закрывает глаза и надеется, что Лекса проспит достаточно долго, чтобы не стать свидетельницей этого. Ее надежда рушится в считанные секунды, когда голос Лексы нарушает тишину. — Если ты причинишь ей боль, я уничтожу тебя, — голос низкий и угрожающий, когда она обращается к незваному гостю. Глаза Кларк резко распахиваются, и она видит Лексу, стоящую позади мужчины, ее палочка направлена прямо ему в затылок. Гриффин понимает, что она, должно быть, выскользнула из постели, пока он отвлекался на нее. — Александрия, дитя мое… — пытается он, но Лекса прерывает его хриплым смешком. — Не называй меня так, — резко говорит шатенка, медленно обходя его, пока не оказывается рядом с Кларк. — Обманчивая вера в то, что эта семья может искупить свою вину — эта тонкая нить надежды, таящаяся в глубине моего сердца, для матери и отца, — теперь исчезла. Ты угрожаешь единственному хорошему, что у меня есть в жизни, и я больше не буду закрывать глаза на твои проступки. Ты для меня ничего, Титус. Отец Лексы и глазом не моргнул. Хотя выражение ее лица остается нейтральным, то, как пальцы шатенки крепче сжимают палочку, говорит Кларк, что безразличие Титуса ударило сильнее, чем она хотела. Он усмехается им, все еще твердо направив палочку на Кларк. — Этот мальчик Уоллес был прав, Александрия — ты грязная предательница. — Я лучше буду предательницей, чем такой, как ты, — парирует Лекса. Уголок ее губ брезгливо приподнимается. — Ты и остальные твои люди мерзки. Аморальны. Отбросы общества… Титус недовольно скалится. Кларк всхлипывает, когда кончик его палочки резко прижимается к ее груди. Лекса артачится, когда это осознает, но быстро приходит в себя. С палочкой, направленной прямо между глаз отца, Лекса предупреждает: — Сделай шаг назад. Ты ведь не хочешь, чтобы все пошло наперекосяк, правда? Титус усмехается, но уступает. — Ты уже все испортила, когда решила спариться с грязной полукровкой… Лекса задыхается от оскорбления, а Титус мрачно усмехается. — Я всегда знал, что ты никогда не была нам верна, — хладнокровно продолжает он. — Ты никогда не была достаточно умна, чтобы выбрать верную сторону, не так ли? — Я никогда не была настолько слаба, чтобы выбрать не ту сторону, — поправляет его Лекса. Титус разочарованно качает головой. — Я вижу твою слабость, как ясень день, — говорит он вместо этого, глядя на Кларк. — И это тебе дорого обойдется. Лекса переводит взгляд с отца на Кларк. — Если ты причинишь ей боль… — Не говори глупостей. Я могу сделать лучше, Александрия, — говорит Титус с ухмылкой. — Обещаю, она не почувствует боли. Лекса в замешательстве хмурится. — На что ты намекаешь? — Зачем ее обижать, — сказал Титус как можно беззаботнее. — Когда я могу причинить боль тебе? Наступает момент полной тишины. Никто не двигается, между ними не проходит ни единого вздоха. Затем все погружается в хаос. — Авада Кедавра! Кларк чувствует, как все внутри сжимается, а сердце перестает биться настолько, что она не может сосредоточиться ни на чем, кроме боли, и в голове мысли о том, что наверняка мертва. Но она не умирает — во всяком случае, физически. Приподнявшись на локтях, Кларк видит, как глаза Лексы меняют цвет с зеленого на серый. Она невидящим взглядом смотрит с того места, где всего мгновение назад стояла Кларк, прежде чем ее с силой толкают. Кларк не умерла. Но она желает, чтобы это было так, потому что вид Лексы, падающей на пол рядом с ней, кажется судьбой еще хуже, чем смерть. *** Титус давно исчез, мимолетное выражение печали было единственным, что указывало на то, что он вообще что-то чувствовал по поводу случайного убийства своей дочери. Кларк смутно осознает, что слезы застилают ей глаза, и то, как Лекса остается неподвижной в ее объятиях, но ничто не сравнится с ледяным оцепенением, которое медленно распространяется по ее груди. Она продолжает баюкать шатенку в своих объятиях, хотя и осознает, что девушка мертва. Она не знает, что делать дальше, поэтому делает то, что сделал бы любой нормальный подросток в критической ситуации. Нацеленность, настойчивость, неспешность. Нацеленность, настойчивость, неспешность. Нацеленность, настойчивость, неспешность… Она чувствует резкий толчок где-то в районе живота, и все начинает смыкаться вокруг нее. Все ближе и ближе — грудь сдавливает, ей не хватает воздуха, — пока внезапно давление не ослабевает. Кларк узнает ковер под ними. Он царапает ее обнаженные лодыжки. Она видит обесцвеченное пятно в углу, где однажды летом Рейвен вырвало, после того, как они проверяли первые попытки Джаспера и Монти приготовить самогон. Они пробовали заклинание Экскуро, чтобы избавиться от беспорядка, но их пьяная магия только помогла сделать пятно долговременным. Кларк слышит встревоженный голос матери где-то над собой, но все звучит настолько туманно, будто голова погружена в воду. Она чувствует тяжелое тело, лежащее у нее на коленях, и инстинктивно смотрит вниз. Резко вдыхает, когда ловит пустой взгляд Лексы. Слезы начинают заново течь — она не знает, прекратятся ли они когда-нибудь — и когда Эбби пытается вырвать ее пальцы из-под ночной рубашки Лексы, Кларк только крепче прижимается. — Я люблю ее, мам. Мне так и не удалось сказать ей, что я люблю ее. Я так сильно люблю ее. *** Проходят недели, и все, что Кларк может заставить себя делать, это моргать и дышать. *** Эбби говорит, что она страдает от депрессии. Кларк просто кивает и закрывает дверь перед ее лицом, прежде чем забраться обратно в постель. — Это плохо, — слышит она, как Рейвен заверяет Эбби. Это был первый раз, когда Кларк слышит, как подруга говорит что-то ее матери, что не включало сексуальный намек. — Это пиздец как плохо. — Я никогда раньше не видела ее такой, — сетует Октавия. Она слабо слышит на заднем плане согласие Беллами. Голос Уэллса — последнее, что слышит Кларк перед тем, как снова заснуть. — Что мы будем делать? *** Кларк рассеянно смотрит на женщину, на значке которой написано «Целительница Тсинг». Она понимает, что эта женщина говорит, только когда Эбби, сидящая рядом с ней на слишком тесном диване, что-то отвечает, и Кларк может чувствовать, как голос резонирует от ее горла вниз через их прижатые друг к другу плечи. — Смерть близкого человека может травмировать. Если они погибают, чтобы защитить тебя, это совсем другое испытание, — говорит Тсинг, сцепив пальцы на разделяющем их столе. — Кларк, возможно, еще недостаточно присутствует, чтобы понять это, но она, вероятно, чувствует угрызения совести из-за смерти Лексы. В сочетании с болезненной потерей первой любви это чувство вины могло заставить ее погрузиться в еще более глубокую депрессию. — Она только и делает, что спит, — с печалью делится Эбби. — Я сама целительница, и я пыталась смотреть на это объективно, но… не могу. Я не знаю, что делать. — Как ее матери, вам, должно быть, тяжело видеть ее такой, — признает Тсинг. Она улыбается, обнажая зубы, и Кларк думает, что это делает ее похожей на бешеную собаку. — К счастью, мы предлагаем радикальное лечение здесь, в «Маунт-Уэзер Медикал», которое избавит Кларк от чувств, связанных с ее недавним испытанием. Вы когда-нибудь слышали об Обливиэйт? Эбби хмурится. — Избавление от воспоминаний? Слышала, что это опасная процедура. — Если мы сможем удалить последний год ее жизни — или сколько бы она не знала Лексу — тогда Кларк больше не будет чувствовать себя так, как сейчас. Любое лечение имеет свои риски, мадам Гриффин, — успокаивающе говорит Тсинг. — Как целительница, вы должны это знать. — Да, конечно, но… — Эбби качает головой. Кларк чувствует это по толчкам их плеч. — Извините, но я не могу согласиться на эту процедуру. Заклятие столь значительной части ее памяти неизбежно приведет к отрицанию. Тсинг вздыхает. Если бы Кларк была в трезвом уме, она бы сказала, что выглядит разочарованной. — Должен быть другой способ, — умоляет Эбби. — Кларк — это оболочка того человека, которым она была раньше. Она не может так продолжать. — У нас есть альтернативное лечение, которое может сработать, — соглашается Тсинг с легким кивком. — Это не так радикально, как Обливиэйт, но все равно должно избавить Кларк от боли. — Что влечет за собой процедура? — живо спрашивает Эбби. Тсинг поджимает губы, прежде чем ответить. — Мы можем изменить воспоминания о Лексе — вырезать девушку и заменить недостающие части ложными воспоминаниями, чтобы не оставлять подозрительных пробелов, — объясняет она. — Тем не менее, есть шанс, что Кларк может понять, что в ее воспоминаниях есть несоответствия. Если она обретет самосознание, то может отменить все воспоминания, которые мы изменили, и потенциально вернуться к своему текущему состоянию. Кларк слышит слова, как будто они проходят через плохо сделанные наушники. Она отчаянно хочет облегчить тупую боль, которая навсегда поселилась в ее груди, но она не хочет забывать о Лексе, как предлагает Целительница. Однако ее тело — тюрьма, и она не может заставить себя сказать хоть слово против этой идеи. — А как же ее друзья? — спрашивает Эбби. — Те, что тоже знали Лексу? Их, наверное, с полдюжины. — Может быть, слишком сложно изменить все их воспоминания, — предполагает Тсинг. — Вам придется поверить, что они никогда больше не упомянут Лексу, иначе они рискуют отменить изменения в памяти Кларк. — Хорошо, — в конце концов, соглашается Эбби после обдумывания. — Как мы это сделаем? — Сначала мне нужно, чтобы вы подписали кое-какие бумаги, — говорит Тсинг, протягивая руку к ящику под столом. — Из-за психически недееспособного состояния Кларк мы можем предоставить вам полномочия принять лечение от ее имени… Пока Эбби просматривает документы, все, что Кларк может делать, это продолжать моргать и дышать. *** Кларк лежит на больничной койке, пока Эбби сидит рядом с ней, держа ее за руку. Гриффиндорка не сжимает руку матери в ответ, но женщина сжимает ее достаточно крепко для них обеих. Она слышит стук каблуков, доносящихся из коридора, и довольно скоро в комнату входит Тсинг. За Целительницей следует другая женщина в красном платье, которая улыбается Кларк в знак приветствия. — Привет, Кларк. Мадам Гриффин, — женщина признает мать девушки. — Меня зовут Али. Я еще один целитель в Маунт-Уэзер. Я буду помогать целительнице Тсинг с процедурой сегодня, вас это устроит? Эбби кивает один раз, прежде чем ее внимание возвращается к руке дочери. Али с целительницей располагаются по обе стороны кровати, прямо у изголовья. Кларк безучастно смотрит в потолок, пока Целители направляют свои палочки на ее виски. — Начнем с того, что выясним, какие из воспоминаний Кларк содержат Лексу, — начинает Али. — Как только мы это сделаем, то сможем начать изменять каждую из них, чтобы удалить любые ее следы. — Вся процедура может занять определенный период, в зависимости от того, насколько глубоко укоренилась Лекса в сознании Кларк. И поскольку вашей дочери придется заново переживать каждое воспоминание по мере того, как мы их изменяем, она может почувствовать некоторую боль, — сообщает Тсинг Эбигейл. Дыхание Кларк становится более поверхностным, но никто, кажется, этого не замечает. — Если вы почувствуете, что вам нужно уйти, мы поймем. — Кларк тоже поймет. Мать не должна смотреть, как страдает ее ребенок, — добавляет Али. Эбби ничего не говорит, только решительно цепляется за руку дочери. Кларк хотела бы, чтобы у нее хватило сил сжать руку матери в ответ. Тсинг кивает. — Тогда если вы абсолютно уверены, мадам Гриффин, мы начинаем. *** Больно видеть, как каждое мгновение разыгрывается перед глазами. Но настоящее счастье — видеть Лексу живой и здоровой, пусть даже только в памяти, стоит этой боли. Внезапно у двери раздается шум, и Кларк запоздало понимает, что Эбигейл больше не держит ее за руку. Она ненадолго оплакивает потерю, прежде чем снова откинуться на подушку и ждать, когда следующее воспоминание заиграет перед ее мысленным взором. — Кларк? Кларк! Что они с ней делают? Эбби, что происходит… Голос Лексы звучит так реально, думает Кларк. Она не помнит, чтобы Вудс когда-либо раньше так произносила ее имя, отчаяние и страх давали о себе знать в трещинах и хрипоте ее криков. Должно быть, это был плохой сон или что-то в этом роде, заключает Кларк. — Лекса… все кончено. Ты опоздала. Если ты останешься, то только навредишь ей. Голос Эбби прорывается сквозь сонную дымку. Кларк сбита с толку ее словами, но она списывает это на кошмар, который переживает снова, и позволяет Целителям продолжать свою работу. Девушка закрывает глаза и позволяет всему остальному исчезнуть. *** Несколько дней спустя Кларк читает в газете, что какая-то девочка-подросток была убита от рук сумасшедшего Пожирателя Смерти. Она делает паузу при упоминании ее имени — просто Александрия, без фамилии — и проводит большим пальцем по выпуклым чернильным буквам. Сердце сжимается за потерянную молодую жизнь. Она качает головой, возмущенная тем, что кто-то может быть настолько подлым, чтобы совершить убийство, и надеется, что преступник скоро будет пойман. Она забывает имя девушки к тому времени, как переворачивает страницу. *** Кларк приветствует Рейвен объятиями, когда приезжает на Кингс-Кросс. Та крепко обнимает ее за плечи, и Кларк смеется над ее нехарактерным энтузиазмом. — Рада тебя видеть, Гриффин, — говорит Рейвен, размыкая объятия. Ее глаза странно слезятся, но голос не срывается, когда она добавляет: — Я скучала по тебе. Кларк не может не улыбнуться. Признания в любви от Рейес — большая редкость. — Я тоже по тебе скучала, — тепло отвечает Гриффин. Оглядываясь в поисках остальных, она спрашивает подругу, как прошло ее лето. — Держу пари, не так хорошо, как у Беллами, — Октавия заглядывает через плечо и улыбается Кларк. — Мы все рады возвращению в Хогвартс? Рейвен приветствует ее кивком, прежде чем повернуться к Беллами, который приближается к ним со своими и сестринскими чемоданами на буксире. Он замедляется, когда замечает пустое выражение лица Рейвен. — Чем ты занимался этим летом, Блейк? Или лучше спросить, кем? Беллами посмеивается, останавливаясь перед ними. — Я улавливаю намек на ревность, Рейес? — Как тебе угодно, — парирует Рейвен. Кларк успевает улыбнуться Беллами в знак приветствия, прежде чем брюнетка начинает подкалывать его насчет каникул. Октавия привлекает ее внимание своим вопросом. — Это действительно ты, Кларк? — тихо спрашивает она. Кларк забавно фырчит на странный вопрос. — А кем еще я могу быть? Октавия, похоже, собирается что-то сказать, но в последнюю секунду передумывает. Она отвергает вопросительный взгляд Кларк, качая головой, и тянется, чтобы обнять ее. — Я скучала по тебе, — бормочет Октавия ей в плечо, нежно покачиваясь из стороны в сторону. Кларк слегка смеется и покачивается вместе с ней. — Кажется, сейчас вокруг происходит много всего. Конечно, я тоже по тебе скучала. Она усмехается, когда видит, Уэллса выходящего из толпы маглов, уже одетого в школьную мантию. Она улыбается ему через плечо Октавии. — Надеюсь, ты тоже по мне скучал? — радостно спрашивает Кларк Уэллса, когда они с Октавией размыкают объятия. — Конечно, нет, — хрипло отвечает он, хотя огонек в глазах выдает его. — Беллами — это тот, по кому я очевидно скучал больше всего. Кларк хихикает, и Октавия слегка улыбается. Ни Рейвен, ни Беллами даже не заметили прибытия Уэллса, слишком увлеченные своими приглушенными препирательствами. — Рейвен и правда взвинчена, — весело отмечает Кларк. — А чем Белл занимался летом, О? Октавия фыркает при этом вопросе. — Он имел удовольствие находиться в моей компании все каникулы. — Неужели? И это все? — со смехом интересуется Кларк. — Ты просто хотела разозлить Рейвен? — Как будто Рейвен нужна причина, чтобы злиться на Беллами. Его присутствия достаточно, чтобы вывести ее из себя, — прямолинейно говорит Октавия. Кларк и Уэллс следуют за ней, когда она начинает идти к барьеру на платформу девять и три четверти. — Не знаю, как вы, ребята, но я не думаю, что смогу выдержать еще один год этих двоих и их исхудавшую любовь. — Это когда два человека испытывают чувства друг к другу, но отказываются признать это, — объясняет Кларк, когда Уэллс выглядит сбитым с толку фразой «исхудавшая любовь». Она одаривает Октавию довольной улыбкой. — Ты подхватила магловский сленг. — Неудачный побочный эффект дружбы с Рейес. Она заставляет меня слушать магловскую музыку на своем айподе, и слова порой прилипают, — драматически вздыхает Октавия. — Серьезно, я не думаю, что смогу выдержать еще один год их ссор. Им нужно говорить о своих чувствах и иметь правильный подход к отношениям, а не просто возиться друг с другом. В ближайшем будущем. Прежде чем я запру их в чулане и заставлю взглянуть фактам в лицо. — А как же Финн? — дипломатично спрашивает Уэллс. — Разве Рейвен все еще не…? — Рейвен больше не любит его, — решительно отвечает Октавия. — Ей просто трудно забыть прошлое. — У нее есть веская причина держаться за прошлое, — комментирует Кларк, оглядываясь назад, чтобы убедиться, что Рейвен и Беллами следуют за ними, попутно ссорясь. — И что же это за причина? — с любопытством вопрошает Уэллс. — Ты не можешь запросто забыть свою первую любовь, — говорит Кларк, как будто утверждает, что трава зеленая, а небо голубое. — Такая любовь остается с тобой навсегда — даже когда ты этого не хочешь. *** Кларк просыпается в холодном поту, простыни спутались в ногах, а ночная рубашка плотно обвилась вокруг ее тела. Встреча с друзьями на Кингс-Кросс, наблюдение за тем, как Октавия подталкивает Беллами и Рейвен к очередной ссоре, рассказывая Уэллсу, что первая любовь никогда не может быть по-настоящему забыта… это не были сцены из очередного необъяснимо реалистичного сна. Это были вполне реальные события, которые произошли всего несколько месяцев назад, в начале учебного года. Внезапно все обретает смысл. Все «сны», которые она могла вспомнить с поразительной ясностью — все мгновения, которые крутились в глубине ее сознания, как память, полная воспоминаний, настолько убедительных, что она клянется, что, должно быть, жила ими, — не были плодом ее воображения. Это не фантазия, внезапно осознает Кларк. Я все вспоминаю. Эти мгновения были реальны. Все было по-настоящему. *** Часы на стене показывают три часа ночи. Через несколько часов у нее занятия, нужно закончить незаконченное домашнее задание, готовиться к экзаменам. Но сейчас все это не имеет значения. Как только Лекса проплывает через дверь в класс Астрономической башни, Кларк начинает: — Скажи мне, что ты не оттолкнула меня от смертельного проклятия, которое твой отец нацелил на меня. К ее чести, Лекса не выглядит удивленной обвинением. Она просто двигается вперед, пока они не оказываются лицом к лицу посреди комнаты. — Пожалуйста, не заставляй меня это делать… — пытается призрак, но ее быстро обрывают. — Лекса, — вздыхает Кларк, мягко требуя правды. — Просто скажи. Вудс стискивает зубы. Кларк ждет. Она наблюдает, как отговорки Лексы медленно исчезают, открывая потерянную и сбитую с толку девочку-подростка, пытающуюся притвориться, что мир вокруг нее не разваливается на куски. — Я не могу тебе этого сказать, — неохотно признается Лекса. — Не можешь, потому что не хочешь? — издевается Кларк, устав от обмана. — Или потому, что это ложь? Молчание Лексы говорит все за себя. Нижняя губа начинает дрожать, и гриффиндорка чувствует, как слезы скапливаются в глазах, но Кларк невероятно бесит тот факт, что все, кому она доверяет, лгали ей так долго. — Не могу поверить, что ты скрываешь это от меня! — завопила она. Лекса выглядит крайне расстроенной ее вспышкой. Ее руки тянутся, чтобы попытаться утешить Кларк, прежде чем она, похоже, осознает, насколько бесполезной была бы ее попытка. Это действие только усиливает рыдания Кларк. Несмотря на то, что она злится на Лексу — на самом деле, на весь мир — она не будет уклоняться от ее прикосновений. Ни сейчас, ни когда-либо. — Эбби сказала, что мы больше никогда не увидимся, — умоляюще промолвила Лекса. — Я не могла сказать тебе, не разрушив все, что она сделала, чтобы помочь… Кларк качает головой, и призрак прекращает свою бессвязную болтовню. — Почему ты позволила им сделать это? Почему ты позволила им забрать мои воспоминания о тебе? — Я думала, ты этого хочешь, — в замешательстве нахмурила брови Лекса. — Эбби сказала, что ты согласилась… Кларк прерывает ее горьким смехом. — Я вообще ничего не говорила, тем более не соглашалась с ней. — Но ты и с ней не спорила, — возражает Лекса, но без намека на злобу в голосе. Кларк насмехается над ее прагматизмом. — Я была не в своем уме от горя. Лекса заметно опускает плечи. — Прости, — прошептала она, и Кларк морщится от печали, окрашивающей ее тон. — Я просто-напросто пыталась поступить правильно. Твоя мать произнесла это так, будто ты сама хотела этой процедуры. — Я хотела, чтобы мое сердце перестало болеть, — тяжело выдыхает Кларк, и спор почти закончен. — Я никогда не хотела тебя забывать. Но процедура… Лекса не давит. Она терпеливо ждет, будто знает, что Кларк с трудом находит слова и ей нужна минута, чтобы привести мысли в порядок. Гриффин благодарна ей за молчаливое понимание. — Я должна была следить за каждым воспоминанием о тебе с самого начала. Я так отчаянно хотела остановить боль, стереть память о тебе, мертвой в моих объятиях. Когда они начали с того первого воспоминания, как ты держала меня за руку, когда мы трансгрессировали из твоей спальни… я была так счастлива снова увидеть твою улыбку, — с горькой улыбкой объясняет Кларк. — Я даже позабыла, что произойдет, когда процедура будет окончена. Я была так поглощена тобой, что забыла, что каждое воспоминание, которое я переживала вновь, будет последним, когда я увижу его. Лекса придвигается ближе, пока девушка говорит. Кларк хочет использовать заклинание, почувствовать ее в объятиях, но она не станет усложнять ситуацию еще больше, чем она уже есть. — Не знаю, смогу ли я это сделать, — признается Кларк. (Она заставляет себя проглотить мгновенное раскаяние, которое приходит с этими словами. Они обманывают себя, если думают, что из этого может получиться что-то хорошее. Чем дольше они делают это, тем больше боли они будут испытывать, когда все неизбежно развалится. Имеет смысл остановиться сейчас, думает Кларк, пока все не стало еще более запутанным, и они не потеряли свою силу воли). Лекса непонимающе моргает несколько секунд. Кларк наблюдает, как в ее серебристо-серых глазах постепенно появляется понимание. — Ты хочешь сказать… Кларк кивает. Ей не нужно слышать остальную часть вопроса, чтобы понять, о чем та спрашивает. Взгляд Лексы скользит от ее глаз к губам, от подбородка к ушам, будто призрак пытается запомнить каждую черточку лица. Руки Кларк подрагивают, желая дотянуться и обнять девушку, и она решает, что нужно покончить с этим, прежде чем снова начнет плакать. — Прощай, Лекса. Несмотря на выражение лица, Лекса не предпринимает никаких шагов, чтобы остановить Кларк, когда та обходит ее и направляется к выходу. Кларк бросает последний взгляд на Лексу и приоткрывает дверь; призрак все еще парит там, где она оставила ее, но вместо этого она смотрит на небо через всегда открытое окно класса Астрономической башни. — Я обещала, что не помешаю тебе уйти, — урывками шепчет Лекса. Она оборачивается и пронзает Кларк подавленным взглядом. — Но это не значит, что я не хочу, чтобы ты осталась, Кларк. Сердце гриффиндорки сжимается до невероятных размеров. Она не думала, что призраки умеют плакать, но все доказательства обратного смотрят прямо на нее со слезами на глазах. *** Кларк бесцельно блуждает по замку. Она знает, что не должна была вставать с постели в этот час, но нарушение школьных правил кажется таким тривиальным после того, что она только что пережила. Выйдя из Астрономической башни, она проходит каждый пролет парадной лестницы от вестибюля до седьмого этажа, а затем с седьмого этажа вниз, в подземелья, просто потому, что может. Она блуждает по темным коридорам и пустым комнатам и обнаруживает, что рассеянно щекочет картину с изображенной на ней грушой и неторопливо идет на кухню. Домовые эльфы бросают взгляд на заплаканные щеки, прежде чем усадить ее на стул перед камином и сунуть поднос ей в руки. Это было тридцать минут назад. Сэндвич с арахисовым маслом, бананом и медом лежит нетронутым на тарелке, а остывшая чашка чая стоит рядом с ним. Кларк благодарна за утешительную пищу и беспрекословное присутствие домашних эльфов, но она не думает, что сможет переварить что-либо прямо сейчас. Тем не менее, Зоран, домашний эльф, приходит немного позже со свежей чашкой чая. Он без всякой суеты заменяет ей холодный напиток. Кларк считает, что эти существа слишком хороши для этого мира. Но через десять минут она отказывается от этой мысли, когда появляется Октавия, а за ней следуют Рейвен и Беллами с Уэллсом. Они приветствуют домовых эльфов, проходя мимо, пока не окружают Кларк. — Зоран сказал нам, что ты здесь, внизу, — объясняет Октавия, прислоняясь к кирпичной стене возле камина и рассеянно протягивая руки к языкам пламени. Гриффин бросает взгляд на эльфа, когда тот оборачивается, услышав свое имя. Увидев Кларк, он виновато улыбается ей, прежде чем вернуться к работе. — Не сердись на него — он просто беспокоился о тебе, — говорит Уэллс, искоса поглядывая на эльфа. — Мы все. — Лекса сказала, что ты все помнишь, — Рейвен откровенна как всегда. Она садится на подлокотник кресла Кларк, как будто напряжение не исходит от девушки волнами. Уэллс бросает на Рейвен раздраженный взгляд, над которым Кларк обычно хихикает. — Вы скрыли от меня это, — вместо этого проговаривает она. — Вы все. — Кларк… — начинает Беллами и подходит ближе, но та прерывает его. — Мне нужно больше времени, понятно? Это скорее утверждение, чем вопрос, несмотря на то, как она это формулирует, и, к счастью, Октавия и Рейвен, кажется, понимают это. Но не Беллами. — Все, что тебе нужно, мы тебе дадим, — обещает он, присаживаясь перед ней на корточки, чтобы взглянуть ей в глаза. Кларк знает, что друг хочет, как лучше, но иногда он до невероятности может быть тупым. — Ты не можешь дать мне то, что мне нужно, — говорит она честно, но и это его не останавливает. — Я серьезно, Кларк. Все что угодно… — Белл! — шипит Октавия, явно уставшая от настойчивости брата. — Она все понимает, ясно? Прекрати приставать… — Ты не можешь дать мне Лексу, — прерывает Кларк подругу. Она любит своих друзей и знает, что вся эта возня показывает, что им не все равно, но прямо сейчас она не может это принять. Она берет поднос с несъеденной едой и ставит его на пол. — Ты не можешь вернуть ее. Ты не можешь… Она заставляет себя остановиться, потому что чувствует себя уязвимой. Кларк не хочет, чтобы они видели, как она плачет. Она все равно не думает, что у нее остались слезы. — Хорошо, — уступает Беллами, хотя и неохотно, и гриффиндорка вздыхает с облегчением. — Прости за это. Мы просто… — …беспокоитесь обо мне, — иронически заканчивает Кларк. — Я знаю. Но мне нужно немного побыть наедине, вот и все. Беллами соглашается с коротким кивком. — Если ты считаешь, что тебе это нужно. Он встает, и ее друзья, наконец, готовятся уходить. Октавия бросает вопросительный взгляд, спрашивая, в порядке ли она. Кларк знает, что это не так — не сейчас, — но, в конце концов, так и будет, поэтому она кивает. Октавия принимает ответ и присоединяется к брату. Уэллс успокаивающе кладет руку ей на плечо и улыбается, словно извиняясь за поведение Беллами. Кларк говорит Уэллсу, что это не его вина, как ведут себя другие люди, и подталкивает его, чтобы он следовал за Блейками. Рейвен не сдвинулась со своего места на подлокотнике стула. Кларк выжидающе поворачивает к ней голову. — Вот, — только и говорит Рейес, когда Уэллс оказывается вне пределов слышимости, вкладывая что-то в руки Гриффин. Кларк опускает взгляд и обнаруживает часы своего отца, стрелки тикают ровно и в правильном темпе. Уже в третий раз ей приходится просить Рейвен починить эту чертову штуковину. — Ты починила, — шепчет Кларк, больше себе, чем Рейвен. Она мягко проводит большим пальцем по скрытому стеклом циферблату часов, прежде чем обратиться к подруге: — Спасибо. — На этот раз я не имела к этому никакого отношения, — говорит Рейвен, морща нос, словно разочарованная тем, что не она стояла за ремонтом. — Я заметила, что они заработали, только когда Зоран разбудил меня на рассвете и сказал, что ты на кухне, но не ешь свой чертов сэндвич. Часы не работали, когда я возилась с ними вчера — должно быть, снова начали работать сами по себе. — Оу, — говорит Кларк, и между ее бровями появляется складка. — Но как…? Рейвен пожимает плечами. — Наверное, магия? Кларк не может сдержать сухой смешок от ее ответа. — Разумеется. Рейвен задевает ее плечом и на губах появляется полуулыбка. — Тогда, пожалуй, я тебя оставлю. Но чтобы ты знала — у меня в чемодане спрятана бутылка лучшего самогона Маспера на тот случай, когда ты решишься. Она подмигивает Кларк, прежде чем встать и неторопливо направиться к выходу, где ждут остальные. *** Прошла неделя, и Кларк чувствует себя не лучше, чем, когда она оставила Лексу в классе Астрономической башни. Поэтому девушка пропускает занятия — отчасти потому, что может, а отчасти потому, что чувствует себя готовой, наконец, встретиться с матерью. Кларк затаила обиду на мать с тех пор, как к ней вернулась память. Она уже дважды теряла Лексу, и улики позволили ей легко обвинить ее. Если бы не подозрения Эбби, они бы никогда не оказались в спальне Лексы той ночью, и Титус никогда бы их не увидел. Если бы не вмешательство Гриффин-старшей после смерти Лексы, она не была бы в таком положении с Вудс, и ей не было бы так больно, как сейчас. Когда она сворачивает за угол в больничное крыло, у нее есть все намерения ворваться в палату и бушевать до тех пор, пока ее легкие не загорятся от перенапряжения. Единственное, что ее останавливает, — это разговор, который доносится через закрытую дверь. — Тебе не нужно всегда просить домашних эльфов приносить мне еду. — Вообще-то, нужно. Глаза Кларк закрываются, и весь гнев, который горел в ее груди, угасает. Она узнала бы этот голос где угодно. — Я серьезно, Лекса. — Не спорь со мной, Эбби. Я знаю, что после событий прошлого лета ты испытываешь стресс и иногда забываешь поесть. Кларк уже потеряла меня; ей не нужно терять и свою мать. На сердце у Кларк становится тяжело от осознания того, что она никогда не должна была это услышать. Она в секунде от того, чтобы повернуться и отправиться в гостиную Гриффиндора, когда в дверь вплывает серебристо-серое тело и замирает при виде нее. Лекса приоткрывает рот, как будто хочет что-то сказать, но Кларк качает головой. — Пожалуйста, не надо. Что именно не надо, Кларк понятия не имеет, но челюсть Лексы все равно захлопывается. Она бросает на гриффиндорку долгий взгляд, прежде чем молча уйти. Кларк делает вид, что ее сердце не вдалбливается в ребра от печали в глазах Лексы. Она толкает дверь и ловит мать, которая в одиночку поправляет простыню, а в другой руке держит недоеденное пирожное. Когда Эбби замечает ее, она чуть не роняет еду на кровать. — Зачем ты это сделала? — спрашивает Кларк, не утруждая себя приветствием. Эбби бросает взгляд на кровать в дальнем конце комнаты, задернутую занавеской. — Мы должны перенести это в более уединенное место. Кларк закатывает глаза, но начинает идти в кабинет старшей медсестры. Она даже не дожидается, пока закроется дверь, прежде чем снова начать допрос Эбби: — Зачем ты изменила мои воспоминания? Эбби вздыхает. Она наколдовывает салфетку, чтобы обернуть ею недоеденный пирог, и сует его в ящик под столом. Кларк замечает раздражающее неторопливое поведение. — Тебе не становилось лучше, — наконец отвечает Эбби, и девушка чувствует, как внутри бурлит негодование. — Ты не дала мне достаточно времени, чтобы поправиться! Эбби бросает на нее пристальный взгляд. — Ты действительно думаешь, что больше времени помогло бы тебе смириться со смертью Лексы? Кларк ничего не говорит, но она уверена, что ее мать все равно знает ответ. Ее плечи опускаются, когда вся борьба покидает ее тело во второй раз за столько минут. Эбби сочувственно хмыкает и раскрывает руки. Кларк колеблется лишь секунду, прежде чем погрузиться в объятия. — Как бы то ни было, — осторожно начинает Эбби. — Мне очень жаль. Я просто хотела избавить тебя от боли. Кларк понимающе кивает ей в плечо. Она знает, почему женщина сделала то, что сделала, и не может винить мать, которая пыталась заботиться о своей дочери. Эбби держит ее еще некоторое время, пока Кларк неохотно не отстраняется, чтобы задать еще один вопрос. — Почему Лекса не пришла поговорить со мной? После того как она… ты знаешь. — Лекса намекала, что после смерти ее некоторое время держали в каком-то переходном мире, — объясняет Эбби. — Когда она, в конце концов, вернулась в виде призрака, Целители уже собирались начать твое лечение. Она пыталась остановить их, но я убедила ее, что эта процедура будет лучшей для тебя. — Я помню, — шепчет Кларк, ее глаза закрываются, когда она вспоминает болезненный крик Лексы. — Я думала, это еще одно воспоминание, которое они выкапывают, забытый кошмар или что-то в этом роде. Но она действительно была там. — Да. — И ты помешала ей добраться до меня, — категорически заявляет Кларк, открывая глаза и поднимая их на мать. Эбби кивает, хотя и с грустью. — Кларк, ты должна понять… вид Лексы как призрака только усугубил бы ситуацию. Помнишь «Сказку о трех братьях», которую я рассказывала тебе в детстве, сказку Барда Бидла? Кадм потерял свою возлюбленную и пытался вернуть ее с помощью Камня Воскрешения, но был доведен до безумия только потому, что ее на самом деле не было. Я не могла позволить этому случиться с тобой, и Лекса тоже. Кларк ненавидит тот факт, что она смиряется с пониманием. *** Все преподаватели разрешили ей дать несколько выходных — без сомнения, организованных Эбби, — но Кларк все равно продолжает ходить на занятия, потому что что еще ей делать? Погрязнуть в своих страданиях? Поэтому она просыпается, идет на уроки, может быть, питается, делает домашнее задание и засыпает. Будет повторять до тех пор, пока это не станет рутиной, и будет жить так каждый день, не задумываясь. Она не разговаривает с друзьями, с матерью, не разговаривает ни с кем — потому что что она скажет? Я понимаю, почему любовь — это слабость. Я любила ее. Я потеряла ее. А теперь я сломлена. Каждый день продолжается так же, тихо и неизменно — до тех пор, пока Кларк буквально не выбивается из своей рутины, когда идет через вестибюль после ужина, возвращаясь в Гриффиндорскую башню. Анья прижимает ее к стене и обхватывает руками плечи, чтобы Кларк не могла убежать. — Хватит дуться, — Грин как всегда прямолинейна, ничего удивительного. Она сердито смотрит на Анью, проклиная те несколько дюймов, которые составляют их разницу в росте. Слизеринка лишь бесстрастно смотрит на нее сверху вниз. Кларк оглядывается вокруг, надеясь, что кто-нибудь пройдет мимо и разрядит обстановку, но единственный человек поблизости — Линкольн. Он прислоняется к стене чуть поодаль и виновато улыбается ей. Кларк пытается улыбнуться в ответ, — потому что знает, что это не могло быть его идеей — но это больше похоже на гримасу. — Гриффин, — рычит Анья и до состояния зверя ей не хватает сделать укус. — Ты меня слушаешь? Хватит хандрить по замку. Если я еще раз увижу, как ты идешь по коридору с таким глупым грустным лицом, я… — Постой, — тихо проговаривает Линкольн. Он не должен думать, что Анья на самом деле что-то сделает, поэтому не подходит ближе. — Ты пришла сюда не для того, чтобы угрожать ей. Грин замолкает, но выражение ее лица делает незаконченную угрозу предельно ясной. — А тебе-то какое дело? — спрашивает Кларк, но ей приходится прочистить горло, потому что ей давно не приходилось использовать голос, что делает ее ответ менее устрашающим, чем ей хотелось бы. Анья закатывает глаза, а Кларк хмурится. Она извивается в небольшом пространстве между руками, и слизеринка неохотно отпускает ее. — Ты не единственная, кто потеряла кого-то в ту ночь, — заявляет Анья. — Линкольн потерял кузину. Я потеряла лучшую подругу. Рейвен, Октавия, Беллами и даже Уэллс тоже потеряли друга. Ее тон не нежен, но он мягче, чем Кларк когда-либо слышала раньше. — Дело не только в тебе, Кларк. Лекса так сильно любила тебя, что подсознательно решила быть с тобой даже после смерти. У нее нет другого выбора, кроме как смотреть, как ты стареешь. И когда ты, в конце концов, умрешь, она останется здесь. Одна. И все потому, что любила тебя, — Анья ненадолго замешкалась, но все же поправила себя: — И все потому, что любит тебя. *** Кларк задается вопросом, сколько горя видели звезды за все годы своего существования, и сколько времени потребуется, чтобы временное состояние ума стало постоянным. Она хотела бы быть достаточно сильной, чтобы двигаться дальше после всего, что произошло, чтобы преодолеть свою боль. Анья, конечно, была права. Она должна быть со своими друзьями — их друзьями — и оказывать им такую же поддержку, какую они предлагали ей, потому что они тоже горевали. Но Кларк чувствует, что будет истекать кровью, если кто-то вскроет ее, и она не знает, как сможет помочь кому-то, когда она даже себе не может помочь. Кларк задается вопросом, будет ли ее отец разочарован в ней, за то, что позволил этому опыту изменить ее к худшему, а не к лучшему. — Все так, как есть, — горько бормочет она, глядя в ночное небо через открытое окно класса Астрономической башни. — Глядя ночью на Вселенную, мы не различаем «правильные» и «неправильные «звезды… — …или «хорошо» и «плохо» расположенные созвездия. Кларк оборачивается и видит, что Лекса уставилась на нее широко раскрытыми глазами. — Прости, — извиняется призрак, когда Кларк остается спокойной и бесстрастной. — Ты пришла сюда первой. Я уйду. И вот тогда Кларк действительно осознает, что она все делает неправильно. Она не может продолжать двигаться, потому что это то, что нужно сделать, чтобы выжить. Жизнь — это нечто большее, чем просто выживание. Она хочет, чтобы ее отец гордился ею. Она хочет быть рядом с друзьями, которые были рядом с ней, независимо от того, как сильно она пыталась оттолкнуть их. Она хочет заслужить любовь Лексы; любовь, которая принесла окончательную жертву; любовь, которая превзошла смерть. Лекса отдала жизнь, чтобы Кларк могла жить, и, хотя кажется, что ее жизнь закончилась вместе с Вудс, она должна была продолжать. Этим она была обязана Лексе. Целители сказали, что она может вернуться назад, если обретет самосознание, и в своей попытке пройти мимо всего она сделала именно это. Кларк понимает, что исключение всех из ее жизни не поможет ей поправиться. — Ты можешь остаться, — подала голос она. Если Лекса и удивлена переменой в ее настроении, то не показывает этого. Вместо этого она скользит ближе к открытому окну и тихо спрашивает: — Ты когда-нибудь простишь меня? За то, что оттолкнула тебя от того проклятия? — Пока нет, — честно отвечает Кларк. Лекса слабо улыбается, и Кларк с трудом удерживается, чтобы не позволить уголкам ее рта приподняться в ответ. — Я люблю тебя, Кларк. Никогда не забывай об этом. — Не думаю, что я когда-либо забывала, — пожимает плечами гриффиндорка. — Едва ли. Лекса кивает. — Я рада. Они стоят в уютном молчании, глядя на звезды. — Ты когда-нибудь простишь меня? — спрашивает Кларк позже, когда понимает, что уже почти полночь и они должны уйти до начала следующего урока астрономии. — За что? — смущенно уточняет фантом. — За то, что не в состоянии спасти тебя, — нахмурила брови Кларк. Лекса несколько раз открывает и закрывает рот, по-видимому, не находя слов. — Я никогда не злилась на тебя. — Но ты умерла из-за меня, — констатирует очевидное Кларк. — Я умерла, потому что Титус наложил смертельное проклятие, — поправляет ее Лекса без намека на язвительность. — Не взваливай на себя вину за преступление, которого не совершала. Кларк хочет плакать, потому что душа Лексы так хороша и чиста, что она заслуживает гораздо большего, чем жизнь, которую ей дали. — Зачем ты это сделала? Лексе не требуется ни секунды, чтобы обдумать свой ответ. — Я сделала то, что считала правильным, — просто ответила она. — Я выбрала сердце, а не разум. Я выбрала тебя. И если бы я могла вернуться, я бы сделала то же самое снова. Кларк неуверенно вздыхает, и ей с трудом удается сдержать слезы. — Я тоже люблю тебя, Лекса. Прости, что не сказала тебе раньше. Прости, что я не сказала тебе раньше, чем ты, до того, как он… — Все в порядке, ты не должна этого говорить, — мягко прерывает ее Лекса, придвигаясь ближе. — Я всегда знала. — Я была настолько очевидна, да? — шутя замечает Кларк, пытаясь поднять настроение. Лекса мягко улыбается. — Я уверена, что не больше, чем я. Она продолжает смотреть на девушку с нежным выражением лица. Кларк спрашивает, почему она так на нее смотрит. — Как? — Как будто ты в последний раз видишь меня, — многозначительно произносит Кларк. — Мне ведь никогда не удавалось от тебя что-то скрывать? — криво улыбается Лекса. — Это нелегко сказать, но я думаю, что нашла способ передать свой дух. — Что? — в замешательстве вопросила Кларк. — Как… — Я обсуждала это с другими призраками. Они верят, что я могу пройти сквозь завесу, потому что мой случай особенный — потому что я не была рождена страхом смерти, — спокойно рассуждает Лекса. — Я здесь, потому что люблю тебя, и у меня никогда не было возможности сказать тебе об этом. Теперь, когда у меня это получилось… все, что мне нужно, — это чтобы ты меня отпустила. — Но я не хочу, чтобы ты уходила, — хмурится Гриффин. Такое чувство, что она только что вернула Лексу — насколько жестоким должен быть мир, чтобы забрать ее снова, и так скоро? Но затем Лекса тяжело вздыхает и мягко напоминает ей о реальности их ситуации. — Я уже ушла. Кларк вынуждена отвести глаза, потому что чувствует, как снова наворачиваются слезы. — Это то, что тебе нужно сделать? — Я думаю, тебе это тоже нужно, — шепчет Лекса. Кларк вспоминает историю Кадмуса Певерелла, его потерянной любви и их общего горя. Она не будет той, кто заставит Вудс страдать больше. Даже если это означает, что она должна отпустить ей… Кларк больше ничего не может сказать без слез, поэтому просто склоняет голову в неохотном согласии. Лекса кивает один раз и молча ждет, пока Кларк впитает вес их невысказанного решения. Она держит себя в руках, пока они прощаются. Но когда Лекса оглядывается на нее перед уходом в последний раз, Кларк опускается на пол и плачет. *** — Лекса ушла, — заявила Кларк своим друзьям за ужином следующим вечером. Она не разговаривала с ними до сих пор — отчасти потому, что она все еще пыталась извиниться за то, что не была рядом с ними, и отчасти потому, что все еще опустошена тем фактом, что Лекса ушла навсегда. Рейвен — первая, кто преодолела шок, услышав голос Кларк впервые за несколько недель. — Что ты имеешь в виду? — мягко спрашивает она. — Ее дух переместился или что-то в этом роде, — вяло произносит Кларк. Она рассеянно почесывает кожу над сердцем, а затем добавляет, больше для себя, чем для кого-либо еще: — Я ее больше не чувствую. — Не думал, что призраки способны проникнуть за завесу — барьер между живыми и мертвыми, — говорит Беллами, слегка нахмурившись. — Они должны быть заперты здесь. Его бесчувственность заставляет Уэллса прижать локоть к его ребрам, на что Кларк усмехается. — Если кто и может найти способ обмануть жизнь и смерть, так это Лекса, — сухо говорит она. По выражению их лиц она понимает, что подруги не знают, что сказать, чтобы утешить ее, поэтому она самокритично улыбается и продолжает: — Мне не удалось сказать ей, что я прощаю ее. За то, что скрывала это от меня. За то, что ушла, когда должна была уйти я. Впервые она пожалела, что не послушалась — своих друзей, мать, Лексу, — когда они предупреждали ее держаться подальше. Потому что потерять Вудс один раз было больно, но потерять ее дважды — мучительно. Она не понимает, что плачет, пока Рейвен не вытаскивает ее из-за стола, и друзья не окружают ее, защищая от бдительных глаз людей в Большом зале. Когда они достигают относительного одиночества в вестибюле, Уэллс подхватывает ее под руку и держит, пока она всхлипывает, предлагая достаточно контакта, чтобы утешить и не заставляя ее чувствовать подавленной. Когда Гриффин кажется, что прошли часы, и она думает, что, возможно, больше не сможет плакать, она поднимает глаза и видит, как Беллами торопливо вытирает свои глаза. Потом она вдруг оказывается в объятиях Октавии, чья влажная щека прижимается к ее, и слезы начинают течь снова. *** (Они хотят устроить небольшие похороны Лексы, только перед тем как убедятся, что она действительно ушла. — Мы не могли провести церемонию после ее смерти, потому что ты была сильно погружена в свое горе. А потом твоя мама рассказала нам про заклинание Забвения, — говорят ее ребята. — Мы не смогли бы устроить ее похороны без тебя. Это было бы неправильно). *** Кларк завтракает с Октавией, ожидая других, когда видит зеленые глаза, смотрящие на нее со Слизеринского стола через зал. — Лекса, — выдыхает она. Лекса улыбается ей поверх голов сотен других студентов. Октавия, не поднимая глаз, толкает Кларк в плечо, намазывая маслом тост. — Она ушла, помнишь? Прекращай. — Нет… — Кларк хватает Октавию за подбородок большим и указательным пальцами и указывает на стол Слизерина. — Лекса. Нож Октавии со стуком падает на стол. — Срань господня. Рейвен хихикает, подходя и садясь напротив них. — Приятно знать, что я повлияла на тебя достаточно, чтобы заставить тебя произносить магловские ругательства, О. Она отпивает апельсиновый сок прямо из колбы, чем заслуживает недовольное выражение лица Беллами, который тащился за ней. Он садится рядом с ней и обращается к ней, сморщив нос: — Другие должны пить из этого, ты же знаешь. — Ты не жалуешься, когда мы пьем самогон из одной бутылки, — самодовольно парирует Рейвен. Беллами усмехается. — Это совсем другая ситуация… — А разве это имеет значение? — раздраженно спрашивает Октавия. — Мы все знаем, что вы позже все равно обменяетесь слюнями. Кларк не может даже рассмеяться, глядя на их ошеломленные лица. Она просто продолжает смотреть на Лексу, которая здесь, хотя она не должна быть — не может быть — и все еще улыбается ей с другого конца зала. — Кларк, ты в порядке? — наконец замечает ее бледное лицо Беллами. Рейвен озабоченно смотрит на нее. — Ты выглядишь так, будто увидела привидение. Она осознает свою бестактность на секунду позже, и выражение ее лица становится извиняющимся. Кларк ничуть не обиделась. — Наоборот, даже, — говорит она, все еще потрясенная видом Лексы, явно живой и здоровой. — Обернись. Беллами и Рейвен поворачиваются. Очевидно, что они тоже видят ее, и Кларк не может сдержать слабый смешок. — Срань господня, — тупо говорит Беллами. Октавия кивает. — Читаешь мои мысли. — Чего же ты ждешь? — обращается Рейвен к застывшей Кларк. — Иди к своей дев… подожди, призраку. Девушка, превратившаяся в призрака, превратилась обратно? Да пофиг. Иди к Лексе! *** Вестибюль в основном пуст, лишь изредка студенты проходят между дверями в Большой зал и мраморными ступеньками, ведущими к Парадной лестнице. По слабому стуку ботинок по полу Кларк предполагает, что Лекса следует за ней. Затем до нее доходит, что она слышит присутствие Лексы, и сердце замирает. Она останавливается в нескольких шагах от вестибюля, когда шум в Большом зале превращается в фоновый. — Кларк? Голос Лексы доносится откуда-то сзади, но Кларк не может заставить себя обернуться. — Это правда? — выдыхает она, ее слова звучат как мольба. Она слышит вздох, чувствует, как он взъерошивает волосы, беспорядочно спадающие на ее шею. Она дрожит и борется с желанием сделать шаг назад, позволить себе упасть в объятия девушки, которая не может существовать в том же пространстве, что и она, после всего, что произошло. Но затем Лекса произносит одно-единственное слово, и сердце Кларк начинает бешено биться в груди. — Да. Она оборачивается, и вид глаза Лексы — яркие, зеленые и живые, что заставляет ее затаить дыхание. Нос Лексы сморщился, предположительно потому, что Кларк случайно хлестнула ее по лицу волосами, но она не может найти в себе силы извиниться прямо сейчас, потому что девушка реальна, и она здесь. Кларк инстинктивно протягивает руку и она застывает на щеке Лексы. — Это не сон? — неуверенно шепчет Гриффин. Лекса слегка качает головой, по-видимому, опасаясь своей непосредственной близости к подрагивающей руке. Ее осторожность напрасна — как только Лекса развеяла опасения Кларк, она обхватывает щеку Лексы, а пальцы другой руки бессознательно тянутся вверх, чтобы запутаться в корнях вьющихся волос Вудс. Затем они тянут друг друга, требуя быть как можно ближе физически. Лекса задыхается — или, может быть, Кларк — и одна из них плачет, потому что Кларк чувствует влагу на своей щеке. Их носы соприкасаются, ресницы влажно трепещут — Кларк запоздало понимает, что они обе плачут, — а затем губы Лексы находят губы Кларк. Поцелуй отчаянный — горячий, влажный и беспорядочный — но Кларк наплевать на технику или изящество, не сейчас. Она чувствует, как бьется пульс в каждой точке соприкосновения — там, где ее пальцы впиваются в волосы Лексы, где руки Лексы хватают за ее мантию. Шатенка слабо всхлипывает, когда Кларк отстраняется, ее губы инстинктивно тянутся вперед, но как бы Гриффин не хотела продолжать, им явно есть, о чем поговорить. — Как? — это все, что может спросить Кларк. Она отстраняется настолько, чтобы увидеть лицо девушки, покрасневшее от их поцелуя. Лекса тяжело сглатывает — глаза Кларк следят за ее горлом, которое еще больше подтверждает, что Вудс жива — и ей требуется мгновение, чтобы восстановить дыхание, прежде чем ответить. — Однажды я наткнулась на Кровавого Барона — ну, ты знаешь, призрака Слизерина — в Астрономической Башне, и мы разговорились. Он не так ужасен, как все его изображают, — голос Лексы звучал едва громче шепота. Кларк наслаждается теплом ее дыхания, так отличающимся от холода ее формы призрака. — А ты знала, что он случайно убил девушку, которую любил, а потом покончил с собой от горя? Кларк отрицательно качает головой. — Нет. Лекса слабо улыбается. — Он говорил, что угрызения совести заставили его стать призраком. Думаю, он назвал это своим вечным искуплением. — Это очень грустно, — комментирует Кларк, слегка нахмурив брови. Лекса кивает. — Мы начали рассуждать о том, почему меня вернули. Насколько нам известно, магические существа могут стать призраками, только если захотят. — Значит, ты сама выбрала? — Я не нарочно решила стать призраком, — говорит Лекса, качая головой. Затем уголки ее губ приподнимаются в легкой улыбке. — Единственный выбор, который я помню, был сделан тобой. Кларк проводит рукой по плечу Лексы и спрашивает: — Так как же ты… — Призрак — это физический отпечаток души человека. Чтобы стать призраком, нужно иметь неповрежденную душу, — поясняет Лекса. — Но убийство разрывает душу на части, а это значит, что барон не должен был вернуться. Однако он верит, что его душа была исцелена раскаянием, которое он испытывал из-за непреднамеренного убийства своей любви. С его исцеленной душой он мог стать призраком и, таким образом, исполнить добровольное покаяние. — Хорошо, значит, барон раскаялся настолько, что исправил свою душу и вернулся призраком. Все это очень хорошо, но что это значит для тебя? — Я глубоко раскаивалась о том, что поставила тебя в такое опасное положение. Я никогда не должна была подпускать тебя к Титусу, — объясняет Лекса, и ее брови сходятся. — Я никогда не смогу простить себе, если он причинит тебе боль, поэтому я сделала то, что должна был сделать, чтобы защитить тебя. Только так я могла сохранить чувство собственного достоинства. Кларк тает в объятиях Лексы, но еще не до конца понимает, куда она клонит. — Что ты хочешь этим сказать? — Если раскаяние барона могло исцелить его душу — исцелить настолько, чтобы стать призраком, — то, возможно, мое раскаяние отчасти помогло мне вернуться. — Отчасти? — В магии есть нечто большее, чем то, чему мы учимся, — снова отвлекается от темы Лекса. — А ты знаешь, что любовь — самая могущественная и в то же время самая таинственная ветвь магии? Даже сейчас ведьмы и колдуны едва ли коснулись истинной силы любви. Они знают еще меньше о том, как это работает. Кларк поднимает бровь. Любовь — самая могущественная форма магии? Лекса усмехается над очевидным скептицизмом Кларк. — Можешь мне не верить, но я говорю правду. Кларк фыркает от смеха. — Это звучит неправдоподобно, но я тебе верю. Но что еще помогло тебе вернуться? — Наши эмоции глубоко связаны с нашей магией, — деликатно поясняет Лекса. — Возможно, я подсознательно решила остаться, потому что… — Потому что? — подсказывает Кларк. Лекса нежно улыбается. — Потому что я никогда не говорила тебе, что люблю тебя. Кларк не может не втянуть Лексу в еще один поцелуй, хотя и более нежный, чем их последний. Они исповедуют свою любовь друг к другу между поцелуями и дрожащим дыханием, пока проходящий мимо студент громко не напоминает им, что они находятся в общественном месте. Кларк прижимает губы к несколько застенчивой улыбке Лексы, и они тихо смеются, размыкая объятия, но не отходя далеко друг от друга. — Раскаяние и любовь, — размышляет Кларк, играя пальцами шатенки, пока их руки свисают между ними. — У нас есть общие чувства? Лекса хмыкает в ответ. — Ты действительно думаешь, что именно это привело тебя обратно? — просто из любопытства спрашивает Кларк. — У меня нет причин думать иначе, — отвечает Лекса, слегка пожимая плечами. — Все, что я знаю, это то, что я в долгу перед той магией, которая бросила вызов смерти и вернула меня к тебе. Возможно, я закрою глаза хотя бы на этот раз. Какое-то время они стоят молча, довольствуясь просто присутствием друг друга. — Ты скучаешь по тому, чтобы быть призраком? — спрашивает Кларк, когда любопытство пересиливает нежелание нарушать уютную тишину. — Я скучаю по возможности проходить сквозь стены, — признается Лекса с полуулыбкой. — Но никакая потусторонняя сила не сравнится с возможностью прикоснуться к тебе. Кларк нежно качает головой. — Льстица. — Честный человек, — поправляет Лекса с ухмылкой и целует ее в висок.