Чëрный Лис

"Оставь надежду, всяк сюда входящий» Данте Алигьери «Божественная Комедия» Ад

Чëрный. Бесконечный, бездонный, в нëм сокрыта сама тьма. Никто не знает, что за ним. В него не проникает света, потому что всего света мира не хватит, чтобы разогнать тот мрак. Боль прорезает мышцы, стрелой входя в мягкие ткани. Она быстро разливается, наполняя тело тяжестью свинца и усталостью. Молчание. Гробовое молчание. Лишь шаги. До тошноты знакомые. Руки, стискивающие плечи через слой джерси и защиты и поднимающие вновь в вертикальное положение, это всë, что не даëт мне распластаться на покрытии, позорно уткнувшись носом в тëмное дерево. Жан не произносит ни слова, лишь помогает встать и снова отходит. Раз за разом. Отвратительно. Чëрный — цвет бунтарства, непокорности, протеста. Только вот Вороны пресекают всë это. Они подчиняются по первому требованию, по беззвучному приказу понимая, что именно от них хочет их Хозяин. Дух отличия от других, дух индивидуальности вырывают тут с корнем. Единственное различие — номер. На щеке и на джерси. Всë остальное — бред. Ты — один из Воронов, один из Гнезда. Клюшка Рико снова бьëт по рëбрам. Удар прицельный, точный, от такого экипировка не спасëт, и меня вновь скручивает тошнотворное чувство беспомощности. Остальная команда не движется и не издаëт ни звука. Лучше бы они выли, лучше бы свистели, лучше бы смеялись и кричали. Лучше бы запинали толпой. Так было бы проще, намного проще. Но нет, молчат и наблюдают. Будто нет их вовсе. Будто здесь только я и он. Гадство. Чëрный — цвет траура. Пустой и наполненный до отказа одновременно. Кромешный. Непроглядный. Грязный. Ледяная вода бьëт по разгоряченной коже, оставляя невидимые ожоги. Находясь у Лисов, я успел привыкнуть к кабинкам, которые тренер поставил за собственные деньги. Зачем только? В Институте Эдгара Аллана ни о каких кабинках и речи быть не могло. И отнюдь не из-за нехватки средств. Просто тут ничего не скрывали от других, ничего не стеснялись. Упираюсь обеими руками в холодную стену и опускаю глаза. Теперь вода барабанит по затылку и шее, стекая вниз по спине. По шрамам, синякам, отметинам, кровоподтëкам, ушибам и ссадинам. По царапинам и начинающим затягиваться порезам — последствиям многочасовых развлечений с Рико. Плеск воды стоит в ушах, играя симфонию со стуком сердца. Оно бьëтся, вопреки моим практически каждодневным мысленным мольбам. Упрямо, будто насмехается надо мной. Если бы я мог, прямо там, на поле сломал бы рëбра, залезая немеющими пальцами глубоко в грудную клетку, и вырвал бы его. Вырвал и запустил прямо во вратаря. И тот бы поймал, несомненно, поймал бы, даже глазом не моргнув. Осев бы на землю, стянул шлем и защиту для горла — тот самый чëртов ошейник, каждую игру сдавливавший мне шею — и, отбросив это, умирал бы. Умирал, но с улыбкой на синеющих губах и глядя в глаза Рико. Прямо в глаза, полные огня и усмешки. Но в тот момент и она, и это чëртово пламя, угасли бы, а их место бы заняло удивление и некий страх. Ведь в них бы отражалась картина, которую можно истолковать лишь однозначно — он проиграл. Он выиграл каждую схватку, каждую стычку, каждое сражение, но он проиграл войну. И я бы умирал, упиваясь этим действом его беспомощности и давясь собственной кровью. — Простудишься… Эта фраза вытаскивает меня из омута мыслей, в котором я всë ещё на поле. На том поле с искренней улыбкой заполняющего меня счастья. Поворачиваю голову, приоткрывая глаза. На моих губах и сейчас улыбка, наверняка, так напоминающая улыбку другого человека. Его улыбка ужасала и заставляла отпрянуть, отойти подальше, а мою даже не боятся. Она не пугает. Она лишь тень той, несуразная пародия, бракованная копия, дешëвка, не больше. Именно поэтому Жан без малейших колебаний тянется и рукой поворачивает кран. Леденящий поток плавно сменяется тëплым. Он приятно ласкает кожу, расслабляя мышцы. И это кажется отвратительным. Как и его слова. В них нет ни капли заботы или опеки. Он делает это, потому что, если со мной что-то случится, ему достанется в двойном размере. Я закрываю воду и оседаю на мокрый пол бесформенной кучей, подогнув колени. Слышу тихие хлюпанья рядом, и на голову опускается полотенце. Жан вытирает мои волосы. Чëртовы волосы. На них осталась чëрная краска, но корни настолько отросли, что скрывать едкий рыжий цвет стало невозможным. Чëртов рыжий. Как я ненавидел этот цвет всю свою жизнь. Потому что от него было слишком много проблем. Да я и сейчас его ненавижу. Но один цвет я ненавижу больше — это чëрный. Полотенце спускается на плечи, с нажимом стирая капли, трëтся о рëбра и грудь и исчезает в районе пояса. Мне помогают встать. Снова. Усаживают на холодную скамью и быстро помогают одеться. В конце я уже сам натягиваю толстовку, морщась от боли, прорезающую руку. — Рико ждëт тебя. Ну конечно. Как я мог забыть? Хотя он каждый день ждëт. Каждый чëртов день… Киваю и встаю, стискивая зубы от тяжести в ногах. Ноги будто в стальных оковах едва двигаются. Пару секунд комнату ведëт, и я, пошатываясь, дохожу до поворота. Вскоре — хотя для меня это время тянулось бесконечностью, сопровождаемой частыми вспышками боли в самых разных частях тела — я дохожу до нужной двери. И естественно там стоит он. Он. Рико Морияма. Наследник экси по праву крови. Капитан команды Воронов. В прямом смысле Номер Один. Ребëнок побочной семьи Якудзы. Нападающий, от игры и улыбки которого в жилах множества людей кровь застывает. Мой сосед по комнате и, по совместительству, главный палач в этом чëртовом мрачном подвале. Он-то точно целиком и полностью подходит Воронам, даже волосы у него чëрные. Рико с улыбкой смотрит на нас и бросает скучающий взгляд на часы на запястье. Медленно прикидываю, считая успевшим заржаветь мозгом минуты, и понимаю одновременно с его словами. — На полторы минуты больше, чем вчера. — Он не мог нормально идти, — мямлит, практически шепчет Жан, смотря в пол перед носками своих ботинок и не смея поднять глаза выше. Раньше я бы с презрением назвал это трусостью. Но за те недели, проведëнные в Гнезде, я вполне чëтко осознал: трусом Жан не был. Кем-кем, но не трусом. Он лишь умел выживать, а потому знал, когда и куда нужно засунуть свою гордость в общении с Мориямой. Хороший навык. Жаль, меня им природа обделила, зато наградила острым отцовским языком. Однако на этот раз сил хватает только на то, чтобы держаться вертикально без посторонней помощи. — Ммм… — тянет Рико, наклоняя голову по-птичьи набок и делая несколько широких шагов. С напускной задумчивостью обходит Жана по кругу, будто впервые видит. Наконец за подбородок двумя пальцами обхватывает и заставляет Моро голову поднять, в глаза посмотреть. И мы оба знаем, как страшно в эти глаза заглядывать, и оба знаем, что ещё страшнее отвести взгляд, разорвав контакт, — Вы опоздали. У меня нет ни малейшего желания слушать какие-то жалкие отговорки. Тобой я займусь позже. Ещё в первую встречу я заметил особое отношение Воронов. Особенно Рико и Жана. Нет, я догадывался, что не во всех командах капитан стоит на равных с остальными игроками, как это было принято у Лисов. Дэн всегда была товарищем для всей команды, и в обычной жизни было сложно поверить, что она — капитан. Однако, каждому, кто хоть немного усомнится в её лидерстве, советую посмотреть любую игру Лисов. Дэн на поле больше напоминает валькирию. Но с этими двумя всë было совершено иначе. Рико был почти на полторы головы ниже Жана, однако аурой он мог задавить любого. Именно как сейчас и делает. Моро весь сжался под натиском Короля, казалось, ещё немного и начнëт скулить от боли. Но рука Рико отпускает его челюсть, а сам Морияма разворачивается ко мне лицом, кивая на дверь. Сдерживаю кривую оскалистую улыбку и шаркаю до двери, пересекая порог, и останавливаюсь у кровати. Слышу звук тихо закрывающейся двери и тихий щелчок. Тут уж усмешка вырывается против моей воли. Забавно. Забавно, что ни одна дверь в этой части не закрывается. Даже на ночь. Кроме этой. Забавно, что только в этой есть врезной замок. Забавно, что я сам из раза в раз захожу в неё. Забавно, что каждый раз знаю, что меня ждëт. Забавно, что сам по сути запираю себя со своим мучителем. По собственной воле. Это всë так забавно, что даже тошнит. Прицельный удар под колено тоже забавляет. Лечу коленями на жëсткий пол. И это забавляет. Машинально цепляюсь руками за деревянное изголовье и тут же слышу привычный звон металла, и холод смыкается вокруг и так стëртого запястья. Забавно. Настолько забавно, что хочется смеяться. Громко, заливисто и долго. Так, чтобы голос охрип. Чтобы у Ворона не было выбора, кроме как бить меня лицом о гладкое дерево, пока все мозги не выбьет. Чувствую острую режущую боль в загривке. За волосы резко тянут, заставляя запрокинуть голову. — Натаниэль Веснински… Пропевает голос над самым ухом. А лезвие ползëт вниз, разрезая ткань. Пальцы сильнее тянут волосы, отчего мне не удаëтся сдержать тихое шипение. — И чего ты такой стойкий? Не бойся, я не скажу папочке… Укус за ушную раковину заставляет вздрогнуть и стиснуть зубы, чтобы не издать больше ни звука. Чувствую, как вниз стекает тонкая струйка крови. Моей крови. -…я не скажу твоему папочке, как ты кричал и умолял подо мной. Он никогда об этом не узнает. Лезвие доходит до середины спины, проезжаясь по позвонкам, и останавливается ровно в середине позвоночника. Секунда, и ткань сваливается на пол, а я позволяю себе короткий выдох. Зря. От него под рëбрами впыхивает болезненный огонь, отдающийся красным светом перед глазами. — А теперь, Натаниэль Веснински, кричи. Кричи так, как хочешь. Так, как можешь. До хрипа. До крови. До отчаяния и слëз. Кричи и помни. Никто. Тебе. Не. Поможет. И твой блондин тоже. Он забыл тебя. Наверняка валяется где-нибудь в объятиях очередного трипа. Пока ты тут ради него калечишь себя и… Удар головой слабый, но меткий. Попадаю ровно в нос. Не хватает, чтобы сломать, но достаточно, чтобы тут же по верхней губе побежала вниз кровь. Тут же прилетает пощëчина. — Ты только что подписал себе смертный приговор, сукин ты сын. От боли меня выворачивает, но на моих губах широкая улыбка. Лезвие кромсает кожу и мясо, мешая их с кровью. Но вот он, тот Ворон. Он остервенело клюëт ещё не мертвеца, но и не живого. Без ледяного спокойствия. Чистая ярость высокой концентрации. Хочется кричать, и, может быть, я даже кричу, забываясь в этом крике. Пальцы сильнее впиваются в дерево, практически процарапывая на нëм борозды. А в голове всплывают воспоминания. Смятые простыни, деревянное изголовье и кровь.