Чëрный Лис

«Вознесение сквозь сферу огня Лучи того, кто движет мирозданье, Все проницают славой и струят Где — большее, где — меньшее сиянье…» Данте Алигьери «Божественная Комедия» Рай

Рай — это не место. Туда нельзя попасть, сколько бы ты ни шёл по самым разным дорогам, ни карабкался к вершинам самых высоких гор и ни нырял на дно великого океана. К Раю нет пути. Но все отчего-то знают, что есть он. Он будто повсюду, и его будто нигде нет. Он ярок как летний день, и туманен как весеннее утро. Потому что Рай — это вовсе не место. Нил Джостен ненавидел пляжи. Это знали все. Абсолютно все. И только некоторые знали, почему. Большинство просто приняли это как факт. Захочет — расскажет. И я расскажу. Однажды. Не сегодня, не завтра, но расскажу. — Ты идëшь? — в комнату просовывается широко улыбающаяся голова. Кажется, что от солëной воды волосы стали ещё кудрявее. Ники, в прочем, за время моего отсутствия практически ничем не изменился. Да, та поездка к родителям, правда о прошлом Эндрю, мой затянувшийся «отъезд к дяде», всë это сильно потрясли его, но сейчас он выглядел невероятно счастливым. Улыбка не покидала губы всë время поездки. Я догадывался, что далеко не последнюю роль в этом сыграл Эрик, приехавший из Германии к нам. Парень Ники заселился на нижний этаж, в соседнюю комнату от самого Хэммика, поэтому, по словам Эбби, каждый раз, спускаясь на кухню утром, все жители коттеджа созерцали заспанного Ники в кольце светлых рук. — Ага. Закрываю чемодан, так и не разобрав толком. Я приехал утром, но всë время потратил на… А собственно, на что? Как только я вошëл в комнату, тут же опустился на кровать, откинувшись на спину. Прислушавшись к тишине, я прикрыл глаза. Эта тишина была странной и немного пугающей. Вспоминались те редкие минуты, когда Рико милосердно оставлял меня в сознании, не выбив из меня остатки собственного сознания, и засыпал, а я оставался лежать и стеклянными сухими, но опухшими глазами прожигал потолок. Тоже чëрный. Стряхиваю липкие солëные воспоминания, от которых как от пота пощипывало почти зажившие раны, и поворачиваюсь к Ники. — Остальные вернулись? — Угу, но Мэтт звонил пару минут назад. Сказал, что будет вечером. Рейс отменили. Он с матерью побудет, — быстро тараторит Хэммик. — Ясно. Я сейчас спущусь, только переоденусь. Ники кивает и закрывает дверь. Когда на лестнице слышатся удаляющиеся шаги, я смотрю в зеркало. На краю кровати чуть сгорбившись сидит вовсе не Нил Джонстен. Рыжие волосы больше не скрывала тëмная краска, а карие линзы не заслоняли голубую радужку. Фигура медленно поднимается и подходит к дверце шкафа. Взглянув в собственное лицо, я стараюсь вспомнить, когда именно перестал быть Нилом. Татуировка на скуле мозолит глаза даже через скрывающий её пластырь. Будто она просвечивает через тканевую основу, посылая сигнал «4» всему миру. Захотелось содрать пластырь вместе с куском кожи. Несмотря на всë это, в зеркале отражается не Натаниэль. Нет. Это не он. Сын отца-мясника, состоящего в клане японской мафии. В зеркале отражается беглец. Несносный ребëнок, без имени и рода. Сирота. Ничей. Я шумно выдыхаю — кажется, первый раз на пару минут — и открываю дверцу. Улыбка сама рассекает губы. Ровная стопка вещей. Чëрных. Всегда чëрные. Но этот чëрный — символ свободы, а не власти. Самоуправления и вольности, а не скорби и покорения. Этот чëрный ярким и насыщенным. Но это на потом. Хоть солнце и начинает клониться к горизонту, а жара спадать, выходить на улицу в чëрном было бы легкомысленно. Однако в груди без всякой на то причины разливалось приятное тепло от одного вида этой одежды. Через несколько минут я спускаюсь вниз на первый этаж. Кухня встречает меня шумным спором об экси — Кевин и Ваймак могут так проводить часы напролёт — и приятным запахом жаренного мяса. В животе тут же тихо урчит. Рене и Элисон сидят на диване, болтая о чëм-то своëм. Я мысленно улыбаюсь — девушки сидят очень близко, а пальцы рук сплетены. Не знай я их так хорошо, назвал бы лучшими подружками. Но я лишь киваю Рене, бросившей на меня беглый взгляд. Я рад за них. — Господи…! — резко раздаëтся голос Эбби, заметившей меня только сейчас. — Не совсем он, — опережает меня Ники и забирает из рук командного медика блюдо с мясом. Та цыкает на него, не отводя взгляд от меня. Будто перед ней стоял не я, а Бенжамин Франклин в розовом парике и с накладной бородой. На кухне вскоре появляется и Эрик. Обменявшись рукопожатиями и несколькими фразами со мной, он принимается помогать Хэммику и Эбби. К этому времени меня замечают Ваймак и Кевин. Тренер приветственно кивает, а Дэй внимательно смотрит, но молчит и не двигается с места. Взгляд пронзительный и изучающий. Чувствую, как он задерживается на пластыре, но выдерживаю его. После всех вечеров в компании Рико взгляды Кевина не кажутся такими уж тяжëлыми. — Эндрю на чердаке, — как своеобразное вознаграждение за стойкость выдаëт Кевин. Киваю и разворачиваюсь. Никто не останавливает и не идëт за мной те заветные десятки ступеней. Они мне даются слишком сумбурно и тяжело. Приходится вцепиться в перила, чтобы пару раз не грохнуться. Ни одна не скрипит — и это кажется странным. В таком доме ступени просто обязаны скрипеть. Как бы я не отвлекал себя посторонними мыслями, лестница неизбежно кончилась, и вот я стою перед небольшой дверцей, ведущей на чердак. Я ничего не ел с утра — за исключением того сэндвича с ветчиной, который тренер практически силой впихнул в меня, когда мы встретились в аэропорту — но это не мешало неприятному кому начать подниматься по пищеводу. Ладони покрылись неприятной влагой. Я впервые за долгое время так нервничал. Мне предстояло встретиться с Эндрю впервые с того банкета. Когда я очнулся, то был уже в автобусе, а на соседнем сидении каменным изваянием восседал Жан. Он смог убедить всех присутствующих в том, что мне просто стало плохо. Вскоре в автобус вернулись и остальные Вороны. Ехали мы в гробовой тишине, разбавляемой лишь мерным урчанием двигателя. Даже Рико воздержался от комментариев во время поездки, но я знал, что он не поверил ни единому слову Моро. Я убедился в этом в ту секунду, когда, зайдя в комнату, оказался вжатым в дверь. Предсказуемо? Ещё как! Но Рико Морияма никак нельзя было назвать предсказуемой личностью, поэтому в следующую секунду моё лицо обжёг горячий язык. Он проскользил по челюсти вверх, пока не дошёл до скулы. Мазнув по нижнему веку, язык исчез, но появился голос у самого уха. «Лжец» «Врунишка» «Обманщик» «Плут» Каждое слово острым лезвием впивалось в кожу. Кровь стекала по коже вниз. Обагрила пол. Казалось, её не остановить. Задета артерия. Уровень алой жидкости рос, пока не достиг сначала колен, потом пояса. Я попытался дёрнуться, но мои запястья жёстко припечатали к дереву. Жидкость достигла груди, подбородка. Стала заливаться в нос, заполняя весь мир терпким металлическим запахом и вовлекая всё вокруг во тьму. Сглотнув ком, я без стука — не давая тем самым себе самому шанса передумать — толкаю дверь. Та поддаётся и с тихим скрипом открывается. Я несколько мгновений расфокусировано смотрю перед собой и резко перевожу взгляд в глубины помещения. Пыльные стеллажи, непонятные хламом, у стен, пара гигантских коробок и бесформенные мешки в углу. С потолка свисают клочья паутины. Чердачное окошко, пыльное и слегка чумазое, пропускало лучи тёплого света. Кажется, если поискать, здесь можно найти всё, что угодно. Всё, что угодно. Кроме одного. Эндрю. Его здесь нет. Простояв секунд десять неподвижно, я всё же шевелюсь, моргаю и выдыхаю наконец. Его здесь нет. Но теперь возникает закономерный вопрос: где? Зная Миньярда — а он вряд ли изменился с нашей последней встречи — вариантов немного. Одновременно с этим, Эндрю может сотворить самое неожиданное, что никому и в голову не придёт. Я закрываю дверь и на ватных ногах шагаю обратно. Направлюсь на кухню, но ровно до того момента, пока в коридоре не замечаю, что дверь в мою комнату чуть приоткрыта. Сглатываю. В голову бьют яркие вспышки воспоминаний. Кровавые полосы на мужском озлобленном лице — следы ногтей отчаянно защищавшейся жертвы. Окровавленная подушка. Пальцы, пригвождённые к изголовью. Побелевшие. Но тоже в крови. Влажный хруст от проломленного черепа. Скомканные простыни. Светлая кожа, сплошь покрытая страшными тёмными пятнами, которые станут кровоподтёками очень скоро. Тонкая футболка в багровых брызгах, ничуть не скрывавшая наготу юношеского тела. И смех. Сначала заглушённый подушкой, а потом и вовсе издевательский. Он издевался над собственной болью. Широкая улыбка, почти хищная. Будто не он жертва. Дрожь гладких мышц под тонкой влажной от крови простыне, которую сжимают мои пальцы. И кровь. Кровь повсюду. На Аароне, стоящем в паре метров. На постели, на простынях. На Эндрю, пытающемся сесть. На шторах, закрывающих окна. На мне. Её запах преследовал меня всю жизнь, но я никогда не ощущал его так чётко. Кажется, даже сейчас в нос пробираются нотки металла. Дёргаю головой, стараясь отогнать, и спешно подхожу к двери. Сейчас я открою её, а там нет ничего, кроме заправленной кровати, шкафа, моего чемодана. Где-то в углу стол и стул. Всё как в нормальной комнате. Никаких кровавых простыней, трупов мужчин с проломленным черепом и смеющихся тел. Толкаю дверь и замираю. — Думал, дольше искать будешь. Не держись я за ручку двери, непременно бы сполз на пол, но я лишь покрепче стискиваю пальцами прохладный металл. Эндрю сидит, сложив ноги по-турецки, на кровати, и крутит в пальцах зажигалку Zippo. На тихие шаги он поворачивает голову и улыбается. Чуть сумасшедше, но не так, как раньше. Без таблеток он поменялся. Это видно. Невооружённым глазом видно. — Что, язык проглотил, Джостен? Я вроде и не страшный. Да и синяки сошли. А вот тебя, как погляжу, потрепала жизнь. Он указал металлическим корпусом огниво на скулу, на то место, где у меня красовался номер. Чёртова четвёрка. — Четыре, вроде, катастрофа на японском? — Смерть, — поправляю я и сам того не замечая усмехаюсь. Медовые глаза сужаются в скептический взгляд. Я прикрываю дверь и смотрю в ответ. — Кевин несколько раз рассказывал мне о жизни в Гнезде. Не терпится услышать твой отзыв. Открываю рот, чтобы выплюнуть ответ, но застываю. Что? — Что ты сказал? — Тебе всё повторить? — Когда я вошёл. — Думал, дольше будешь искать. — А дальше? — Язык проглотил, Джостен. Хотя сейчас резоннее спросить, не оглох ли ты. Я вопросительно взираю на Миньярда несколько секунд. Хищный оскал раздирает его губы, и он спрыгивает с кровати. — Номер четыре — Натаниэль Веснински! Пародирует он голос одного из комментаторов. — Хм… Так кто же ты на самом деле? Нил или Натаниэль? Джостен или Веснински? Лис или Ворон? Рыжий или чёрный? — Я не знаю… — Что ж… Зажигалка летит на пёстрое покрывало, а сам Эндрю делает несколько шагов навстречу ко мне. — У меня есть предложение для тебя… Выдержка в секунд двадцать, и он вынимает из кармана два предмета. Знаю, что это, хотя глаз от его не отрываю. - Ты остаёшься Нилом Джостеном, а я — человеком, который пообещал сохранить твою жизнь. Идёт? Минута. Три. Десять. Глаза напротив светлые. Светлые и текучие. Влекущие. Они не темнеют, обращаясь в кромешный мрак безумия. Но оно явно играет нездоровыми огоньками на заднике. Выдыхаю и наконец опускаю вниз взгляд. Миньярд на ладони держит ключи. Ту самую связку, которую мне дал Ваймак в первый день перед знакомством со стадионом Лисов. Безошибочно определяю в ней один лишний. Этот мне дал сам Эндрю. Он от дома. Дома в Колумбии. Это следующий флажок на карте. Это настоящий Дом. Впервые за долгое время он у меня был. Поверх ключей лежит серебристый прямоугольник — телефон. Он выпал тогда на пол. Подбирать не хотелось. Зачем он мне? Всё равно всегда разряжен. А на побег я даже не рассчитывал. Номер Ваймака я специально вырезал на обратной стороне черепа, чтобы не забыть. Собственно, именно поэтому привёз меня сюда он. Наконец киваю. Эндрю вновь улыбается. — Тогда, кто же ты, Нил Джостен? — Чёрный Лис. Фраза вылетает быстро и звучит так уверено будто непреложная истина. Смех. Странный, заливистый, заразительный. Но не пластиковый. Не наигранный. Не искусственный. Так смеётся тот, кто знает цену смеху. Кто не тратит его зазря. На пустяки, на плохие шутки. Тот, для кого смех — роскошь. А потому меня прошибает тоже. Выходит нервно. Суетливо. Но вот мы уже вовсю смеёмся. — Не то, на что я рассчитывал, но сойдёт. Сквозь откровенный хохот выговаривает Эндрю. Замечаю, что вторая рука у него пустая, и, не прерывая смех, кивая на неё. Миньярд скалится и вкладывает в мою ладонь ключи и телефон. — Да или нет, Джостен? Глаза от смеха начинают слезиться. Кажется, это перерастает в истерику. Не кажется. Смех гаснет во всхлипе. — Да… Конечно да! Да, чёрт возьми! Резкий шаг вперёд. Губы у Эндрю странно сладкие. И нет, нихера не «сахарные уста». В прямом смысле сладкие. В голове секунду мигнула «Что же он такое ел?», но тут же тушится. А мои губы солёные. Это от слёз скорее всего. Мигает ещё одна. Какая-то о контрастах вкусов. Мигает и тухнет. А вслед за ней и все остальные. Все возможные. А за мыслями страхи, предрассудки и опасения. Всё это накрывает волна теплоты и безопасности. Рай — это не место. Потому что рай — это человек. Это люди. Которых ты должен найти сам или они найдут тебя. Ты можешь от них бежать и прятаться, но каждый раз они будут принимать тебя таким, какой ты есть, как бы ты не менялся. Рай — это человек.

***

И лишь тот, кто прошёл все девять кругов Ада, прошагал Чистилище. Тот, кто потерял всё, выгорел, выжег себя до тла, не пощадив ни разум, ни душу, ни тело. Только полностью сломанный и искалеченный человек может вдоволь насладиться сладостью райского блаженства.

«…Любовь, что движет солнце и светила.»