Зависимые

В квартире на Берзарина царила вполне себе непринуждённая атмосфера. Вика, сидя за столом на кухне, пила кофе, изредка бросая взгляд в окно. Она знала, что вот-вот неподалёку от подъезда должен остановиться знакомый мерседес, и просто ждала, когда же наступит этот момент. По правде говоря, Жданова поначалу не собиралась звонить Пчёлкину, но весь предыдущий вечер у неё никак не выходил из головы невольно подслушанный ею разговор мужчины с Александром Беловым. Тот факт, что Витя пытается загладить вину перед своей женой, направо и налево заваливая её подарками, а та, по всей видимости, такому только и рада, вызывал у Вики внутри неприятное ощущение. После того, как они с Пчёлкиным переспали, он, казалось бы, нарочно избегал её. Как-то раз она уже пыталась с ним об этом поговорить, но тогда их разговор не задался. Он ретировался настолько быстро, что Жданова невольно признала: Пчёлкин — непростой фрукт. На её памяти, ещё ни один мужчина не поступал с ней подобным образом, и это, признаться, только усиливало притяжение, вызывая желание добиться собственной цели. Цель, тем временем, как раз припарковалась у подъезда и, покинув машину, быстрым шагом направилась к двери. Вика, усмехнувшись, отставила чашку в сторону и поднялась со своего места, двинувшись в коридор. Как только прозвучал звонок в дверь, она открыла их и буквально тут же оказалась прижата к стенке. От ярости, полыхнувшей в голубых глазах напротив, у многих людей кровь стыла в жилах — Пчёлкин умел быть пугающим в те моменты, когда терпение покидало его, и сейчас был как раз тот случай. Вика, прежде уже сталкивающаяся с его злостью, мысленно признавала, что то ещё были цветочки. Именно сейчас он смотрел на неё так, будто единственным его желанием было придушить её, хорошенько надавить так, чтобы сломать шейные позвонки, все до единого. И его пальцы, сжавшиеся сильнее, служили тому лучшим доказательством. — Ты чё творишь? — Буквально прорычал ей в лицо. — Кем, блять, ты себя возомнила? Шантажировать меня удумала? — По-моему, весьма удачный ход, если ты здесь. Значит, всё-таки боишься, чтобы твоя жена ни о чём не узнала. — Хватка стала сильнее. Вика поймала себя на мысли, что, если они продолжат диалог в подобном русле, то её надолго не хватит. Витя, глядя на неё, в эти секунды мечтал о том, чтобы придушить змею, наглым образом влезшую в его жизнь, и теперь отравлявшую всё, что было дорого Пчёлкину. Однако, в этот момент, прокрутив её слова у себя в голове, он вдруг усмехнулся — отнюдь не по-доброму и задал вопрос: — А ты не боишься, что, после таких слов, я тебя в землю закопаю, глубоко и навечно? — Да, ему ещё никогда не доводилось убивать баб, но сейчас он понимал, что близок к тому состоянию, когда ненавидишь человека всеми фибрами души. Ненавидишь, несмотря на то, что он вызывает ещё другие, запретные, блять, чувства. Но он ведь всё ещё оставался, как это говорилось на языке закона, бандитом. Хотя по факту считался бизнесменом, но все знали, что нынешнее время у таких, как он, хранит за плечами особую историю. Ту историю, в которой машинами с братвой выезжали в лес, где закапывали тела неугодных конкурентов и таких же мразей, которые пытались надавить или угрожать. Ему ведь, по большому счёту-то, ничего не стоит сейчас взять и прикончить её, а потом тихо, без свидетелей и лишних ушей, закопать её труп в какой-нибудь лесополосе, где её и не подумают искать. Кому она, нахуй, вообще в этой жизни нужна? С её характером гнилым, к своим двадцати трём годам у Вики нет ни подруг, ни прочих близких людей. Отец, разве что, но этому старику будет неизвестна роль Виктора Пчёлкина в причине кончины единственной дочери, да и Вика не сильно близка со своим родителем. Тот и не спохватится сразу, если дочка некоторое время не будет выходить на связь — привычная для них форма общения. Вика, по долгу своей короткой, но весьма продуктивной, работы в органах знала, к какой группе принадлежит Пчёлкин. Пугали ли её его слова? Отчасти, да. Но, вместе с тем, она знала, что у неё есть, что сказать в ответ: — Тогда твоя жена узнает не только о том, что ты изменил ей, но и о том, что ты убил свою любовницу. Или ты думаешь, что я не подстраховалась заранее? — Страховка, отчасти, была, а отчасти она сейчас блефовала. Тем не менее, у Вики всегда всё было хорошо с эмоциями на публику, с игрой — не зря ей в школьные годы пророчили актёрское, да только плясать на сцене Вика никогда не мечтала. В её идеальном будущем она вообще не планировала работать, полагая, что выйти удачно замуж за какого-нибудь богача и жить себе, припеваючи — ни в коем случае, не рожая никаких спиногрызов — это главное. Иногда, думая о Пчёлкине, она понимала, что ей даже жаль, что он уже женат. Но мужчина не смахивал на идеального семьянина, которому нужны дети, бытовуха и прочая рутина — Холмогорова-то выскочила за него лишь после того, как залетела. А если бы не этот факт, небось, он бы до сих пор ходил неокольцованным. — Ну, что, так и будешь стоять и душить меня, или обсудим всё? Как только хватка пальцев исчезла, Вика с наслаждением вдохнула воздух. На несколько секунд, она, действительно, представила себе, что он её придушит — тогда пришлось бы попрощаться со своей жизнью. Теперь, когда эмоции стали утихать, и Пчёлкин прошёл вглубь квартиры, продолжая испытывать раздражение, но уже не бросаясь на неё, словно бешеный пёс, Жданова стала анализировать ситуацию. То, что он приехал, было, безусловно, хорошим знаком. В планы Вики, конечно же, не входит столь быстрое раскрытие их с Пчёлкиным взаимоотношений, но тот факт, что он боится потерять расположение своей жёнушки, играет ей на руку. Пройдя следом за ним на кухню, которую она покинула ещё несколько минут назад, Вика остановилась у входа, опёршись поясницей на столешницу. — Знаешь, что меня поражает в таких людях, как ты? — Она первой нарушила звенящую тишину, глядя в спину Пчёлкина, который стоял лицом к окну, размышляя над той ситуацией, в которой он оказался. Можно подумать, она его в заложниках держит, ей-Богу! «А разве нет?» — Вопрос, озвученный внутренним голосом, ни на секунду не заставляет задумываться. Пчёлкин оставляет её вопрос без ответа и Вика отвечает за него: — Ты сюда приехал, чтобы показать мне, что я такая злая разлучница, дескать, разрушаю твой брак и пытаюсь влезть в твою жизнь, — она сделала шаг к нему, но не спешила подходить слишком близко. Плечи Пчёлкина были напряжены, как и он сам — казалось, дотронься она сейчас до него и он взорвётся, и тогда уже простыми словами его будет не остановить. — А на самом деле, ты сам разрушаешь свой брак. — Ей хотелось бы сейчас посмотреть ему прямо в глаза, чтобы увидеть там признаки собственной правоты. Почему всегда считают, что в распаде семьи виновата разлучница? Любовница или любовник — это ведь люди, которые не приносили никому никаких клятв. Они просто жили и получали от жизни то, чего хотели. Да, таким людям плевать на то, что у человека, с которым они ложатся в постель, в паспорте стоит штамп о браке с другим, но Вика ни разу не видела, чтобы кого-то силком тащили в постель в таком случае. — Ты, наверное, успокаиваешь себя тем, что ты был пьян и не контролировал свои действия? Но ты же себя обманываешь, — её слова закапывались глубоко в его подсознание, оседая там, будто маленькие песчинки из песочных часов. Витя был бы рад не слышать её речь, но что-то внутри него при этом отзывалось, что так оно и есть. Жданова — сука, но сука честная, по отношению к нему и к самой себе. — Что тебе мешало рассказать ей обо всём сразу? Ты ведь мог сказать, что я, мол, клинья к тебе подбиваю, но ты этого не сделал. А знаешь, почему? Да потому что тебя прекрасно устраивало то, что происходило. Может, конечно, ты пытался строить из себя верного и любящего мужа, но у тебя не вышло. Прекрати врать хотя бы самому себе и признай уже, наконец, что ты мог остановить это всё, но ты ничего для этого не сделал. И если бы не было меня, то на моём месте могла бы быть любая другая женщина, которую ты точно так же хотел бы, — приблизившись практически вплотную, Вика скользнула руками по его плечам, пытаясь расслабить его мышцы. Это ведь он, а не она, клялся Холмогоровой в верности в тот день, когда женился. Это он, а не она, нарушил эту клятву. И это он, а не она, продолжает врать своей жене. — Ты мог просто сказать ей, но ты этого не сделал, а теперь пытаешься сделать из меня крайнюю только потому, что я тебе нравлюсь. — И, когда Пчёлкин развернулся к ней, Вика посмотрела прямо в голубые глаза напротив, произнося следующее: — Ну, давай, скажи, что я не права. И в её взгляде отчётливо читалось: «В отличие от тебя, я хотя бы себе не вру.» Женская ладонь скользнула выше, замерев на мужской щеке. Вика не отводила взгляда в сторону, продолжая ожидать дальнейших действий с его стороны. И в тот момент, когда сильные мужские руки прижали её ближе к себе, а его губы накрыли её собственные, внутри всё взорвалось фейерверком. Потому что она была права, и она это знала.

***

Даша стояла на лоджии с чашкой чая, глядя в окно. Новый день уже полностью вступил в свои права, но солнце, светившее высоко, вовсе не согревало своими лучами. Погода, в целом, соответствовала концу ноября: на улице было сыро, а снег, успевший выпасть несколько дней назад, подтаял и превратился в грязную жижу, украшавшую дороги. Окна их с Космосом квартиры отсюда выходили прямиком на стоянку и, глядя на проезжающие машины, бывшая Старкова задумывалась о жизни. Как будто бы ей было мало этих размышлений в течении предыдущей ночи… Да и, в принципе, в течении последних месяцев. Однако, накануне ей толком не удалось сомкнуть глаз, потому что супруг отсутствовал дома. О том, где он находился, заявившись в четвёртом часу на порог, Космос не потрудился рассказать — в его пьяном состоянии и несколько слов связать являлось той ещё проблемой. Холмогоров едва стоял на ногах, поэтому, принимая тот расклад, что им не удастся поговорить прямо сейчас, Даша уложила мужа спать, а сама невольно подумала о том, что ей хочется провалиться сквозь землю. Просто взять и исчезнуть, чтобы её никто и никогда не нашёл. Та жизнь, которой Холмогорова жила последнее время, была похожа на ад. Бесконечные консультации у врачей, которые разводили руками в стороны; неудачная, раз за разом, попытка забеременеть; собственные комплексы, появлявшиеся следом; а теперь ещё и Космос, который ушёл в загул, и, казалось, совершенно не думал о том, что она при этом чувствует. Даша понимала, что её представление о жизни с любимым человеком стремительно рушилось, будто карточный домик, прямо у неё на глазах, а она не представляла, что со всем этим делать. Прокручивая их совместные воспоминания в голове и то, каким Космос был раньше, женщина могла бы сказать, что перемены, случившиеся с супругом, её пугали. Услышав шевеления, доносившиеся из коридора, она отставила чашку на небольшой столик и вошла в гостиную. Космос, в помятых брюках и рубашке — раздеть его было тем ещё «квестом», который она благополучно провалила и плюнула, оставив его в одежде — с взъерошенной шевелюрой на голове и жмурящимся, сонным взглядом. А, может, это был взгляд человека, у которого сейчас жутко раскалывалась голова после попойки. — Поглядите-ка, кто у нас проснулся, — Даша смотрела на Космоса таким взглядом, точно готова была на месте запустить в него чем-нибудь тяжёлым, хотя ей это, в принципе, было несвойственно. Прежде она отличалась всегда спокойным характером, как у Томы Филатовой, но здесь и сейчас она, скорее, напоминала Космосу его вечно буйную сестрицу, которая при малейших промахах могла отвесить хорошую словесную оплеуху. — Доброе утро, — пробурчал Холмогоров и потопал на кухню, точно зная, что там, в холодильнике, его будет ждать спасительный рассол. Даша, однако, не собиралась оставлять это вот так, и направилась следом за ним. — С каких это пор оно у нас «доброе», когда ты пьяный в хлам домой к четырём утра заявляешься? — Её голос, раздающийся специально на более повышенных тонах, чем обычно, заставляет его морщиться от нового приступа головной боли. Организм у Космоса уже не тот, что в годы юности, и теперь симптомы похмелья ощущаются куда ярче, нежели в те же шестнадцать, когда они с парнями могли распивать пиво, сидя в беседке. Да и увлечения, если уж на то пошло, уже не те: заместо беседки, Космос Юрьевич накануне лихо отдохнул в каком-то баре, откуда ушёл только после закрытия. Благо, что на своих двоих сумел доползти, и не пришлось никому его тащить, но, такими темпами, пожалуй, всё к этому движется — именно об этом думала Даша, наблюдая за тем, как её муж жадными глотками опустошает трёхлитровую банку, наполовину наполненную рассолом. — Даш, не ори, — в голосе мужа отчётливо слышалась просьба. И жена честно попыталась успокоиться, но получалось у неё это плохо. — Где тебя черти носили? — Вопрос прямо в лоб задала, выжидая ответа, который Холмогоров не спешил озвучивать. — Там, где носили, меня уже нет, — ещё и язвит! И снова прикладывается губами к краешку банки, а у Даши от этого зрелища внутри всё содрогается. Бывшая Старкова не любит пьянство и не понимает людей, которые пытаются найти что-то хорошее на дне стакана, а посему сейчас, глядя на мужа, чувствует, как под кожей начинает свербеть зарождающееся отвращение. — Вот значит, как… — Не начинай… — Начал ты, а я думаю, что пора заканчивать! — У Даши абсолютно нет никакого желания ссориться с ним, но здесь и сейчас она чувствует, как обида захлёстывает её изнутри. — Ты, по-моему, уже стал забывать, Космос, что значит возвращаться домой трезвым; ты вечно где-то пропадаешь и постоянно что-то скрываешь от меня, а меня это уже достало. Если ты ещё раз придёшь домой в таком состоянии, я не стану этого терпеть, понятно? — И то, каким голосом она это произнесла сейчас, должно было бы заставить Холмогорова задуматься о том, что ему нужно в этой жизни, а что нет. — Чё ты трагедию разводишь на пустом месте? Будто бы я уже выпить не имею права, — для Космоса мир не пошатнулся, мир был всё тем же. Серым и блёклым… — Я надеюсь, ты меня услышал, — Даша готова признать, что она не шутит, потому что пьянки мужа стали костью в горле, а его невменяемое состояние, о котором она никому не может рассказать, даже тестю, чтобы не волновать его, уже слишком долго длится. — Подумай обо мне, Кос… — Последние слова она произносит уже гораздо тише и, как только муж пытается приблизиться к ней, чтобы обнять, отшатывается от него. Перегар, который исходит от мужчины, вызывает тошноту. — Иди в душ, — загнав его в ванную, бывшая Старкова позволяет себе выдохнуть и понадеяться, что в следующий раз этого не случится. Даша хочет верить, что Космос её услышал, потому что, если нет, то у неё есть стойкое ощущение, что всё окончательно рухнет. А сам Космос, стоя под струями тёплой воды, думал о том, что его жизнь принимает абсолютно лихой, непредсказуемый поворот. Холмогоров считал, будто злодейка-Судьба нарочно подбрасывает ему испытания, но как справляться с ними, он не представлял. Слишком многое навалилось: и дела в офисе, где с каждым днём он чувствовал себя лишним, будто бы все отстраняли его от принятия важных решений — Пчёла и Белый синхронно перенимали планку первенства друг у друга; и с Дашей всё как-то слишком уж похерилось. Тот факт, что она стала одержимой идеей о беременности, подливал масла в огонь, а Космос и сам уже загонялся, что у них ни черта не получается, но с кем поделится этим всем, не имел понятия. Да и, вообще, плакаться кому-то в жилетку Холмогоров был не намерен — не в его стиле. Именно поэтому, мужчина, уже на протяжении месяца, хранил ото всех свой маленький, но очень весомый секрет, спрятанный в кармане его пальто — белый кристаллический порошок в небольшом зип-пакете, с чудотворным воздействием на его организм и созвучным названием к его собственному имени. Кокс. В те моменты, когда ему казалось, что вокруг случается полнейший пиздец — вот как сейчас — ему хотелось добраться до пакетика и, высыпав небольшие дорожки на ровную поверхность, занюхать их и почувствовать, как мир качнётся, преображаясь в яркие краски, которых ему так не хватало. Кокс дарил Космосу ощущение спокойствия и того, что он оставался королём ситуации, что всё ни почём, что море — по колено. Это, конечно же, было самой настоящей иллюзией, но он не думал об этом. Расслабляясь под воздействием наркотика, Космос не заметил, как в его жизнь стала понемногу входить зависимость. Сейчас, конечно же, он не признавал за собой того, что уже зависим от этого порошочка — просто с ним было как-то спокойнее, просто с ним ему было хорошо. Кос, если захочет, в любую минуту сможет бросить — именно это он говорил себе каждый раз, когда принимал новую дозу. Но сейчас он, конечно же, не хотел расставаться с этим кайфом.

***

Декабрь, 1993 год.

Очередной насыщенный день остался позади — Ира, к девяти вечера сумев наконец-таки добиться того, чтобы Юля уснула, выдыхает с облегчением, покидая детскую. Сегодняшним вечером дочка особенно капризничала, не желая засыпать, и, глядя на её энергию, Пчёлкина только завидовала подрастающему чаду. Лишь после честно прочитанной сказки, она добилась желаемого и, тихо поднявшись, на цыпочках покинула детскую, выключив свет. Вити всё ещё не было — в обед он позвонил и сказал, что задержится в офисе, чему Ира, откровенно говоря, не удивлялась. В последнее время, муж был загружен делами по горло и, появляясь в пределах квартиры на Смоленской площади, жаловался на то, что конец года хорошенько выматывает в рабочих вопросах. Ира, выслушивая его, хотела сказать, что это выматывающее состояние не зависит от календарного месяца, но всё же чувствовала, что ей становится его жаль. Витя трудился, не покладая рук, ради их общего будущего, и она, встречая его, всякий раз пыталась как-то приободрить и расслабить, чтобы он мог отдохнуть. Услышав, как хлопнула входная дверь, тут же вышла из гостиной в коридор, приложив палец к губам — Витя, поняв, что Юля уже спит, затих и не стал ничего говорить. Тихонько разулся и скинул с себя пальто, повесив его на крючок, после чего, прихватив портфель, двинулся к ней. — Ну, как вы тут? — Полушёпотом спросил Пчёла, после того, как Ира коротко поцеловала его в губы и почувствовала запах скуренной недавно сигареты. — Еле уложила её… — Капризничает? — Скорее, скучает по папке, так что завтра сказка с тебя, — эти слова вызывают грустную улыбку. Витя, сев на диван, тянет супругу следом за собой — Ира садится рядом, зарываясь пальцами в его пшеничные волосы, пропуская пряди и поглаживая подушечками пальцев кожу его головы. Этот своеобразный массаж всегда срабатывал на Витю расслабляюще: он, прикрыв глаза, позволяет себе просто расслабиться на несколько секунд. Последние две недели вымотали Пчёлкина — в офисе каждый день происходила полнейшая неразбериха. Отчёты, договора, и все эти цифры, связанные с бухгалтерией, мелькали перед глазами даже сейчас, когда он меньше всего хотел о них думать. Но, тем не менее, полноценно расслабиться не получалось, хотя бы потому, что у него была новость, которую он должен был озвучить. — Я с ней поиграю завтра, но сказку рассказать навряд ли смогу. — Ира замерла после этих слов, выжидая дальнейшего объяснения. Пчёла, открыв глаза, вновь посмотрел на неё и добавил: — У меня завтра рейс в Мюнхен, билет уже забронирован. — И надолго ты уезжаешь? — В голосе Иры прорезались расстроенные нотки. — Минимум — неделя, а то и две. Там ещё придётся потом в Лондон лететь… Ира отводит взгляд, опуская голову вниз. Перспектива, конечно, не слишком радует — провести практически весь остаток месяца в одиночестве. Витя, заметив её реакцию, поспешил приобнять, потянув на себя — Ира не стала отстраняться. Их лбы соприкасались, она чувствовала его уставшее дыхание и то, как он сам напрягся от этих мыслей о командировке. — Ир, это не моя прихоть, — Пчёла, действительно, пожелал бы послать куда подальше все эти поездки в конце года, но бизнес — есть бизнес, с этим ничего не поделаешь. На кону стояли немалые деньги и отступать от задуманного лишь только потому, что не хочется ехать — не вариант. К тому же, Саня тоже улетал в Америку — и свалить на него свои поездки Витя никак не мог, иначе Белый не управится и встретит Новый год не в Москве, с женой и сыном, а где-нибудь в самолёте, по пути на очередную важную встречу с возможными деловыми партнёрами. Космос от этих переговоров был далёк, а Фил занимался только охраной, по большей части снимаясь в фильмах. — Я всё понимаю, — Ира не злится на него, верит, что Витя тоже не хочет расставаться так надолго. — Просто, скоро праздник, хочется встретить его в кругу семьи… — Подняв на него снова взгляд, Пчёлкина увидела уставшую улыбку мужа. — Я вернусь тридцатого числа, так что Новый год мы встретим все вместе, — пообещал он. — Неужели ты думаешь, что я согласился бы ехать, если бы знал, что могу не успеть вернуться к концу месяца? Вы с Юлькой — самое дорогое, что у меня есть, и ради вас я готов пахать, как Папа Карло, — даже больше. Как бы там ни было, но Витя понимал, что никто и никогда не сможет стать для него важнее жены и дочери. Даже любовница, с которой несколько дней назад он переспал у неё в квартире. Всё равно он любит только Иру, а Вика — это так, это всё временно. Страсть, но не любовь. Вместо ответа, Ира сократила последние крохи расстояния между их губами, и поцеловала его, и Витя ответил, игнорируя то, как совесть где-то на дне начала скрести противными когтями по его душе. Потому что его жена, которую он сейчас обнимал и целовал, даже не подозревала о его изменах — она продолжала ему верить, находясь рядом и поддерживая в трудные моменты. Потому что он врал ей, глядя в глаза, притворяясь и ведя двойную жизнь. Потому что сам себя за это был готов проклясть, но ничего не мог с собой поделать. Но это всё временно. В один день он найдёт в себе силы и вышвырнет Жданову из собственной жизни. В один день он вернётся домой к Ире и поймёт, что больше не врёт. Он всегда будет к ней возвращаться, потому что ближе и дороже человека у него нет и не будет. «А до тех пор, ты будешь её обманывать и считать, что это лучше, чем взять и признаться во всём?» Да. Потому что, если он признается, она уйдёт. А он просто не может этого допустить, не может позволить себе потерять свою семью. «В один день ты её потеряешь, потому что твой обман зайдёт слишком далеко.» Нет. Нет и ещё раз — нет. — Мы будем ждать тебя. — И её слова, произнесённые с такой искренностью, стали очередным порезом на сердце, но Пчёла выдавил в ответ улыбку, не показывая этого.

***

С тех пор, как Витя уехал в командировку, прошло всего два дня, но Ира уже ловила себя на мысли о том, что она жутко скучает по мужу. Пчёлкин, конечно же, звонил им с Юлей каждый день — дочка, перенимая трубку, лепетала папе короткие слова, которые успела выучить, чем вызывала у матери умиление, а у отца — явное желание поскорее вернуться домой, о чём он заявлял жене сразу же, как только та снова оказывалась на связи. В другое время, Ира пыталась развлекать себя и дочь всеми возможными способами: они выбирались на прогулку в парк, где детвора уже каталась на санках. Юля тоже хотела, к тому же, после того, как свёкры принесли ей в подарок детские санки, она упрашивала маму отправиться с ними на прогулку. В итоге, пришлось сдаться и, прихватив за компанию Тому с Филиппычем, отправиться развлекать детвору. Те, к слову, остались довольны и заливисто смеялись, пока мамы возили их по аллее из одной стороны в другую и обратно. Егор, который, в отсутствие Вити, находился обязательно неподалёку, наблюдал за ними, время от времени весело махая и Юле, и Филиппычу — он без особого труда нашёл общий язык не только с дочкой Пчёлкиных, но и с сыном Филатовых. Тома, увидев его такое тёплое отношение к чужим детям, невольно залюбовалась, а потом сказала Ире, что у него явно был опыт в общении с детворой. Сейчас они с Юлей пожаловали в гости к Холмогоровым, заявив, что Пчёлкина-младшая соскучилась по крёстной и родному дяде. Даша была рада их видеть, однако, по её лицу Ира видела, что невестке сложно изображать веселье. Разговор, случившийся накануне, отчасти послужил причиной того, что Пчёлкины решили наведаться на Профсоюзную.

— …будто совсем чужой стал, пропадает не пойми где, заявляется домой за полночь! Ты бы видела его — словно неадекватный какой-то, помятый весь. И вот что мне думать? — Бывшая Старкова паузу выдерживает, прежде чем огласить самое страшное предположение, не дававшее ей покоя уже несколько недель: — Что у него там, на стороне, кто-то или…

— Дашк, не глупи, — Ира, едва услышав о возможной измене со стороны брата, готова возразить. Она знает Космоса всю свою жизнь и в ней нет сомнения в том, что измена — это не про него. Старший брат никогда не был падок на чужих женщин, в особенности, учитывая тот факт, что у него была своя жена. — Я уверена, что Космос не изменяет…

— А ты бы на моём месте что подумала? — Прямой вопрос задаёт, загоняя в тупик. — Ты понимаешь, я ведь чувствую, что что-то не так, что он что-то скрывает от меня.

— Ты всерьёз веришь, что мой брат будет тебе изменять?

— Я уже не знаю, во что мне верить и что думать, — понятно одно, совершенно точно: Даша теряет ориентиры, поддаваясь пугающим её мыслям. — У тебя было когда-то такое, что ты сомневалась в Вите?

Вопрос, озвученный столь резко и неожиданно, заставляет Иру мысленно возвратиться к тому времени, когда она, пожалуй, точно так же, как и невестка, сходила с ума от постоянного нахождения в четырёх стенах. Но во всём этом есть большая правка: у Иры есть дочь, которую она воспитывает, всё ещё находясь в декретном отпуске, а у Даши и Космоса детей нет — и это, на самом деле, становится ещё одним камнем преткновения, который заставляет Холмогорову вязнуть в этих тяжёлых мыслях.

— Если бы ты узнала, что Витя тебе изменяет, что бы ты сделала? — Даша спрашивает и только потом осознаёт, что именно она спросила. Но слова возвратить назад нереально, а Ира уже почти что погружается в эту картинку, представляя себе ситуацию, в которой она узнаёт о предательстве Вити.

— Если бы узнала от него или от кого-то другого?

— Да без разницы…

— Нет, Даш, разница есть, — Ира голос понижает, прижимая трубку покрепче, — если человек сам признается, то можно просто уйти.

— А если эта правда всплывёт от кого-то другого?

— Прибила бы, не глядя, — Пчёлкина в ту же секунду мысли эти отталкивает подальше от себя, добавляя сразу: — Даш, нужно верить, если ты любишь, понимаешь? Тут явно что-то другое… Мой тебе совет, если хочешь: не предпринимай ничего, дай я сама с Космосом поговорю? Поверь, я знаю его настолько хорошо, что меня вокруг пальца он не обведёт…

Собственно, именно сейчас Ира наблюдала за братом, который радовался их приходу — поднимал Юлю высоко на руках, заставляя племянницу заливисто хохотать, глядя на маму и крёстную, и в целом, был похож на человека, который просто радовался этому моменту. Любой, кто не знает его, мог бы сказать, что мужчина просто паинька, но Пчёлкина, глядя на него, невольно сопоставляла в голове разные частицы паззла, складывая их в одну картину. В особенности, глядя в глаза — присмотревшись к синим омутам брата, она поняла, что догадка, постучавшаяся к ней в подсознание, испугала её. — Юляш, полетаем? Полетели, вжу-у-у-у-х! — Космос кружась с Юлей, вызвал новую порцию детского смеха, а у Иры невольно сжалось сердце. Неужели и в самом деле? Звонок телефона отвлёк Космоса от игры с племянницей — усадив её на диван в гостиной, Холмогоров заявил, что отлучится на пару минут. Юля тут же увлеклась своей любимой игрушкой, — большой Пчелой — а Ира, немедля, задала вопрос: — Ты за ним ещё какие-то странности замечала? — Апатия какая-то его накрывает временами, — поделилась бывшая Старкова. Но этого было мало. — А ещё? — Жаловался, что голова раскалывается, но он и не спит толком, шатаясь до полуночи непонятно где… Довёл до того, что на днях, вон, и кровь пошла носом… Погоди, ты знаешь, что с ним? — Нет, — соврала? Ира не могла ещё со стопроцентной вероятностью утверждать, что её догадка верна, а накручивать Дашу раньше времени было ошибочно. Кто знает, как невестка может отреагировать, она и сама-то сейчас сидит и не понимает, как ей понять всё окончательно. Мужские шаги, раздавшиеся спустя несколько секунд, прервали их разговор — на лице у Космоса уже не было ни малейшей тени улыбки. Прихватив с собой пачку сигарет и зажигалку, он удалился на перекур, а Ира, до конца не осознавая, что она в самом деле это творит, бросила Даше короткое: «Посиди с Юлей», и вышла в прихожую. Пальто Космоса висело на одном из крючков. Ира ненавидела лазить по чужим вещам и никогда прежде не делала ничего подобного, но сейчас, сунув руку в один карман, а затем во второй, тщетно пыталась найти доказательство своим подозрениям и надеялась, что ничего не найдёт. Потому что, если её догадка окажется правдой, боялась даже думать о том, что будет дальше. С её братом, с Дашей, и с ней самой, в конце концов, потому что Космос — родной для неё человек, и тот факт, что он может влезть в самую настоящую яму, заставляет её сердце биться с удвоенной скоростью, нагоняя волнение. Дверь на балкон оставалась закрытой, а это значило, что Космос спокойно курил и даже не догадывался, что в данный момент сестра обыскивала его вещи. В боковых наружных карманах было пусто — Ира сунула руку во внутренний карман и хотела уже выдохнуть, но пальцы нащупали приятный наощупь эластичный материал, из которого был сделан небольшой зип-пакетик. Вытащив его на поверхность, она почувствовала, как сердце упало в пятки: белый кристаллический порошок, наполнявший собой треть пакетика, резанул по глазам. Верить не хотелось, а не верить было нереально. Услышав шаги Даши, Ира в эту же секунду сунула пакетик себе в карман. Мысленно она пыталась найти тысячу и одну отговорку, но все они звучали как-то нелепо и неправдоподобно. Не его? Подкинули? Хранит чужое? Чёрт возьми, её брат нюхает кокаин. Такое чувство, будто здесь и сейчас она оказалась в какой-то параллельной вселенной. — Я к Косу, поговорю с ним, — Даша кивнула, не заметив того, что Ира только что спрятала от её глаз. Оставшись с крестницей, Холмогорова стала играть с Юлей, а Пчёлкина направилась прямиком на балкон. Космос стоял, опираясь на перила и куря «Marlboro» — дым разлетался по воздуху, вырываясь изо рта, сносимый резкими порывами ветра. Температура с каждым днём падала всё ниже и ниже, и уже успела уйти в минус, из-за чего сейчас стоять вот так, в одной тоненькой кофточке и джинсах, для неё было довольно прохладно. А он, казалось, даже не замечал этого холода, хотя был одет не более тепло, нежели она. — Эй, старший брат, — позвав его, Ира нарушила повисшее молчание. Космос не спешил смотреть на неё, продолжая дымить и раздумывая явно о чём-то своём, — ты мне ничего не хочешь рассказать? — Не стой на балконе без дела, замёрзнешь, — философия у Космоса Юрьевича весьма специфическая, на откровенность его абы как не пробить. А Ира курить бросила ещё с зимы девяносто второго, как узнала о своей беременности, поэтому сейчас у неё нет желания втягиваться опять в эту вредную привычку, но и уходить она не думает. Проще сейчас уже с братом поговорить, чем сдаться и остаться у разбитого корыта неизвестности — она ж его знает, как облупленного. — Если вдруг заболею, это будет на твоей совести, астронавт, — ответила она, намекая на то, что именно пагубная привычка Космоса вынудила её находиться рядом с ним на морозе. В квартире-то он явно избегал разговора начистоту. — Язва, — тихо произносит в ответ Космос, и Ира, расслышав это, косится на брата своим фирменным взглядом, как будто они снова подростки. — Чудище инопланетное… — На губах Космоса всё же появляется короткая усмешка. Он снова затягивается, замечая, что его сигарета уже наполовину истлела, а Ира, наблюдая за братом, не может не спросить: — Теперь, когда мы обменялись любезностями, может, ты соблаговолишь поделиться со своей сестрой? — Чем? — Кос дурачка врубает, как будто не понимает, о чём она говорит. Забыл, что провести по жизни ему удавалось кого угодно, но только не Иру, она его насквозь видит. И то, что она видит сейчас, ей совсем не нравится. — Давно ты подсел на эту дрянь? — В голубых глазах Космоса Ира отчётливо видит маленькую пелену, будто остаток от того дурмана, который накрывал его не так давно. И от осознания этого у неё по телу проходит дрожь, но она пытается не выдавать её, продолжая смотреть ему прямо в глаза. Космос, однако, тоже не сдаётся, продолжая гнуть свою линию: — Ты о чём? — Со смешком спрашивает Холмогоров, явно играя перед ней саму невинность, но Ира на улыбку его даже не отвлекается. — Ты забыл, где я работала, пока в декрет не ушла? В голове не укладывается, что это, в самом деле, правда. Ей хочется, чтобы здесь и сейчас Космос разубедил её, но он молчит. Молчит, тем самым заставляя Иру вытащить из кармана тот самый зип-пакетик, в котором спрятан его секрет. — Или хочешь сказать, что это не твоё? В повисшей тишине, Пчёлкина смотрит на него и не верит своим глазам. Когда это всё началось? Когда её брат решил, что это — норма, и что ничего плохого в подобном образе жизни нет? В какую секунду в его голову — не профессорскую, конечно, но тоже умную — пришла эта идиотская мысль попробовать? Чего ему не хватает в этой жизни? — А я не знал, что тебя в твоей ментовке по чужим карманам лазить научили, — с упрёком и горьким смешком. Ира знает, да, что её поступок — мягко говоря, некрасивый, но здесь и сейчас его затмевает та открывшаяся правда. — Я тоже не знала, что мой брат нюхает, — слова эти срываются с языка, как какое-то злое проклятье. — Ты понимаешь вообще, чем это всё может закончиться? — Сдашь? — С неким равнодушием даже в голосе, почти что убивающим, спрашивает он тут же в ответ. И взглядом прямым, уже не прячущимся, добивает. — Космос, ты понимаешь, чем это тебе грозит? — С нажимом спрашивает Ира. — Какая, на хрен, разница, сдам или нет — речь не об этом… — Об этом тоже, — он стряхивает пепел с сигареты вниз, и тот разлетается по ветру, теряясь из виду. Не смотрит на неё теперь, смотрит куда-то вперёд, на дороги, по которым машины проезжают туда-сюда. — Не надо мне читать морали, я не ребёнок. Сам решу, что мне делать, а если хочешь — сдавай, но я после этого тебе даже «здрасьте» не скажу. — Шантажируешь меня? — А ты, видимо, хотела, чтобы наоборот было? Если готова потерять брата, сдавай. Глаза в глаза. Ира смотрит и не видит перед собой брата, потому что её брат, тот, которого она знала всю свою сознательную жизнь, не был похож на человека, который будет искать спасение или отраду в наркоте. И сейчас перед ней стоит какой-то другой Космос, которого она совершенно не знает. Пальцы Холмогорова норовят выхватить обратно зип-пакетик, но Пчёлкина не позволяет ему этого сделать, раскрывая его и вытряхивая содержимое вниз, с высоты их этажа. Можно не сомневаться, что на асфальт долетят какие-то крохи, к которым никто, в общем-то, не будет присматриваться — затопчут вместе со снегом. Ире плевать на то, как это выглядит со стороны, она знает одно: если её брат решил погубить себя, то она не готова с этим просто так мириться. Однако, здесь и сейчас ещё готова дать ему шанс. — Если ты не бросишь эту дрянь, то сам потеряешь всех, кто у тебя есть, — проронив напоследок эти слова, она разворачивается и удаляется прочь с балкона. Даше Ира так ничего и не расскажет, понадеявшись на то, что в голове у брата всё же щёлкнет какой-то предохранитель и он осознает, куда может скатиться его собственная жизнь, если не остановиться здесь и сейчас. Возможно, в дальнейшем Пчёлкина пожалеет, что приняла именно это решение, но по-другому поступить она не могла.