Зависимые

Юрий Ростиславович Холмогоров всегда считал себя сильным и стойким человеком. С высоты прожитых лет, академик понимал, что Судьба наградила его не одной лихой проблемой, всякое бывало — и потеря супруги, и наркотическая зависимость сына, и болезнь дочки, но сейчас, сидя в коридоре возле отделения реанимации, он впервые ловил себя на мысли, что ему больно и страшно. Сдерживать себя от проявления эмоций было неимоверно трудно, но необходимо, ведь рядом с ним находилась и семилетняя Юля, которая была перепугана не меньше своего деда. Девочка впервые увидела свою мать в таком беспомощном состоянии, и это не могло не оставить свой отпечаток — всегда бойкая и непоседливая, сейчас маленькая Пчёлкина сидела на лавке рядом и понуро смотрела на пол, устланный рисунком с мозаикой. Поначалу Холмогорову казалось не лучшей идеей брать её вместе с собой в больницу, но и оставить Юлю дома одну, после всего случившегося, Юрий Ростиславович просто не мог. Пока они ехали в карете «скорой» помощи, он держал внучку подле себя и несколько раз набирал номера зятя и сына, но все попытки были безуспешными — ни Витя, ни Космос не отвечали на звонки. Дурное предчувствие захлёстывало изнутри душу, потому что он даже не понимал причины резко ухудшившегося состояния дочери — хотя, при наличии восьмого месяца беременности и немудрено, что в голову лезли самые плохие мысли. — Деда, а с мамой же всё хорошо будет? — тихий голосок Юли прорезал тишину, и от этого вопроса сердце старика сжалось. Он обнял внучку, прижав к себе, и погладил по светлым волосам. — Папа переживать будет, если приедет, а нас нет… — Всё будет хорошо, Юляш, — Юрий Ростиславович сам изо всех сил хотел верить в собственные слова, но сейчас произнёс их не для себя, а для внучки, которая была искренне напугана и не понимала, что происходит. Он не мог бы сказать точно, сколько времени они сидели в том коридоре. Минуты, казалось, длились целую вечность, перетекая в часы. В памяти невольно всплывало прошлое.

Роддом номер три был наполнен сегодня суматохой — то и дело по коридору носились медсёстры, пробегая от дежурного поста до какой-нибудь палаты или вывозя рожениц с каталками в родильный зал. Юрий Ростиславович, глядя на всеобщую суматоху, сам едва ли мог найти себе места от волнения за супругу, которую несколько часов назад забрала «скорая».

Медсёстры отделения, завидев его в коридоре, поспешили выставить за дверь, аргументировав это тем, что сейчас в больнице действует жёсткий карантин и всех посетителей велено не впускать под каким бы то ни было предлогом. И как бы он ни пытался объяснить, что у него за дверьми родильного зала находится жена, надрывающаяся из последних сил, пытаясь родить их ребёнка, медсёстры остались такими же категоричными:

— Ничего с вашей женой не случится, как миленькая родит, а вы подождите внизу в холле.

В любой другой ситуации он, конечно, и не подумал бы возражать, но сейчас сердце никак не могло успокоиться. Легко сказать, «подождите»! Он думал, что времени на ожидание у них ещё как минимум недели полторы. Женя говорила что-то о том, что дату родов, предположительно, определили пятым декабря, а на деле же получилось, что их малыш решил появиться на свет чуть раньше — настенный календарь отчётливо показывал только двадцать седьмое число.

Мужчина проклинал себя за то, что с самого утра сорвался в институт — на его кафедре сразу у двух групп была защита курсовых работ, и он с восьми часов занимался тем, что в составе комиссии выслушивал каждого студента по отдельности. А когда, уже ближе к обеду, они с коллегами объявили перерыв и он вышел из кабинета, планируя немного пройтись, в коридоре столкнулся с молоденькой аспиранткой, огорошившей его информацией, переданной заботливой соседкой Холмогоровых.

Коллеги не стали возражать, да и начальство, благо, отнеслось с пониманием — мужчину тут же отпустили с работы, позволив уехать к жене. И Юрий Ростиславович, мчавшийся на всех парах к роддому, представлял, как будет находиться рядом с женой, поддерживая её, а на деле, что? Его просто выставили вниз, приказав ждать — и худшим из всего было то, что он даже не смог её увидеть.

Меряя шагами холл, мужчина не сразу услышал голос со стороны:

— Слышь, мужик, у тебя сигареты есть?

Юрий Ростиславович полез в карман плаща, вынув оттуда пачку и протянул незнакомцу. Тот благодарно принял, кивнув.

— «Золотое Руно»… Неплохо. А я «Яву» или «Космоса» чаще беру. Твоя давно там?

— Четвёртый час уже, — и при одной только мысли, что сейчас его Женя надрывается от боли и схваток, Юрию Ростиславовичу самому становилось дурно. Он ничем не мог ей помочь.

— А моя на седьмой пошла, — и, при этих словах, Холмогоров бросил на мужчину взгляд.

— Хорошо держитесь.

— Константин, — мужик протянул ему руку.

— Юрий, — короткое рукопожатие.

Собеседник поднялся на ноги.

— Пошли покурим, Юра, — кивнул в сторону выхода. — Я уже всю свою пачку на нервах скурил, да и тебе успокоиться не помешает.

Едва они вышли на крыльцо роддома, Юрий Ростиславович поджёг сигарету, затянувшись. Вообще, он очень редко позволял себе курить — в особенности, из-за беременности жены. Женечка очень уязвимо относилась к запахам, поэтому у него было жёсткое правило: последняя сигарета разве что перед последней парой. Глядишь, полтора часа общения со студентами, потом ещё минут сорок дороги — и запах уже не настолько сильный, терпимый, если вообще останется. Но сейчас нервы и вправду требовали никотина, чтобы хоть как-то удержаться и не свихнуться от волнения.

За сигаретой беседа протекает немного оживлённее — новый знакомый рассказывает о том, что они с женой приехали из Ленинграда, погостить несколько дней у друзей, сегодня уже должны были уезжать, но по итогу оказались здесь.

— Дома родители ждут, они ж готовятся вовсю нас в роддом провожать, а тут мы втроём уже заявимся. Чувствую, разбора полётов не миновать, — тихий смешок слетает с губ Константина и он затягивается снова, бросая взгляд на Юрия Ростиславовича.

Холмогоров не отвечает ничего — ему, в отличие от его товарища по несчастью, застрявшему в неведении здесь, не перед кем держать отчёт уже. У них с Женечкой никого, кроме друг друга и годовалого сынишки, с которым сейчас сидит сердобольная соседка.

— Врачи говорят, пацан должен родиться. Лёвой назовём.

— А мы с женой решили не узнавать. Главное, чтоб ребёнок здоровым родился.

Ещё пару минут они проводят на крыльце, снимая напряжение, а едва проходят обратно в холл, как слышат голос медсестры:

— Холмогоров! Холмогоров здесь?

— Да, это я! — Юрий Ростиславович сразу же подходит к стойке регистратуры.

— Поздравляю вас, папаша, у вас дочка родилась. Три килограмма, пятьдесят один сантиметр.

Что он почувствовал при этих словах? Сначала душа ушла в пятки, а затем сердце быстро-быстро забилось с удвоенной силой, и на лице сама собой появилась улыбка.

— А жена моя, уже в палате?

— Жена ваша в палате, но к ней пока что нельзя, она отдыхает, так что приходите завтра.

— Ну, отмучался в ожидании, поздравляю, — Константин хлопает его по плечу, а Юрий Ростиславович, кивая в ответ, думает только о том, что, наконец-то, можно выдохнуть.

Чьё-то едва уловимое прикосновение к плечу вернуло в реальность — очнувшись от воспоминания, Юрий Ростиславович увидел перед собой медсестру бальзаковского возраста, чей взгляд с сожалением скользнул по нему и сидящей рядом внучке. — Вы уже так долго здесь сидите, может, вам хотя бы чаю выпить? Или, если хотите, я могу девочку забрать, она поспит в сестринской нормально, ночь ведь на дворе уже… Юрий Ростиславович бросил на Юлю взгляд — внучка, действительно, уснула, видимо, усталость сказалась. — Вы не беспокойтесь, она там поспит, отдохнёт, там кушетка нормальная хотя бы есть, а я пригляжу за ней. — Большое вам спасибо, — мужчина потёр переносицу, прикрыв на мгновение глаза, а в следующую секунду, осторожно подхватив Юлю на руки, отнёс в сестринскую, стараясь не разбудить. Медсестра же, укрыв девочку небольшим пледом, вытащенным из шкафа, с тяжёлым взглядом, полным сочувствия, проводила старика, вышедшего обратно в коридор. Она наблюдала за ним последние несколько часов, с той самой поры, как он появился в их отделении, обеспокоенно сопровождая свою дочку до тех пор, пока врачи не остановили его перед дверью отделения реанимации, заявив, что дальше впускать никого не положено. И за всё это время старик ни разу не ушёл даже на полминуты от этой двери — сердце само невольно сжималось, стоило глазам подметить тот страх и грусть, которые смешались на его лице вместе с усталостью. Юрий Ростиславович уже собирался было сесть на лавку, как внезапно открывшаяся дверь переключила его внимание и он мигом подошёл ближе. — Здравствуйте, Юрий Ростиславович, — Катерина, показавшаяся из-за дверей отделения реанимации, выглядела немногим лучше него. Бледная и уставшая, после тяжёлой смены ей хотелось лишь добраться поскорее до дома, но, учитывая обстоятельства, поехать туда ей сегодня уже не светит. — Здравствуйте. Что с Ирой и детьми? Катя отвела взгляд в сторону. В своей профессии она была уж не первый год и всякого повидала, но каждый раз, когда приходилось сообщать такие новости, невольно ощущалась тяжесть от вины за то, что всё случилось именно так. В особенности, сейчас, когда перед ней стоял, казалось бы, не совсем чужой человек. Знала ведь, что именно академик Холмогоров когда-то поспособствовал тому, чтобы Саше удалось избежать тюремного заключения за несправедливое обвинение в убийстве, и была ему благодарна за это по сей день, но сама она, увы, не смогла добиться такого же безупречного результата. — Юрий Ростиславович, — набрав в лёгкие побольше воздуха, Катя, понимая, что тянуть дальше некуда — лицо мужчины и так с каждой секундой становилось всё более бледным и напряжённым, всё же заставила себя произнести новости: — У неё открылось внутреннее кровотечение. Нам пришлось провести кесарево сечение, мы пытались сделать всё возможное, чтобы спасти и её, и детей… — Они живы? — Мальчика мы успели вытащить, будем выхаживать… но девочка родилась мёртвой. Мне очень жаль. Юрий Ростиславович на секунду прикрыл глаза, пытаясь держаться, но ужас произошедшего уже медленно доходил до его сознания: его внучка умерла. И от одной мысли о том, как на это отреагирует Ира, когда придёт в себя, сердце его сжималось сильнее, начиная болеть в груди. Резкая, но ещё несильная, боль дала о себе знать — академик приложил руку к груди, пытаясь унять это ощущение. Ему сейчас никак нельзя свалиться с ног, нужно держаться. Ради Иры, ради Юли. Катя, заметив, что академику поплохело, не теряя времени, крикнула вглубь коридора: — Марина, воду и от сердца прихвати капли, быстро! Юрий Ростиславович, — она взяла его за руку, и академик только слабо кивнул в ответ. Сказать, что он в порядке, правда, не вышло, потому что любому, кто взглянул бы сейчас на него, стало ясно, что никакого порядка и в помине нет. «Бедная моя девочка» — пронеслось у него в голове, когда он подумал об Ире. — Я могу её увидеть? — Юрий Ростиславович, она сейчас спит. Не надо вам… до утра не проснётся, как минимум. Чем позже ей сообщат, тем лучше, она сейчас очень слаба. Мы еле успели, ещё немного и уже и её, и мальчика могли потерять… Холмогоров прислонился затылком к стене и прикрыл глаза. Катя оглянулась назад. — Марина, ну где ты там?! Сделав несколько глотков воды, Юрий Ростиславович благодарно кивнул медсестре, отдавая обратно стакан. Катерина говорила что-то про то, что сейчас Ире требовался покой; про то, что навестить её можно будет уже завтра; про то, что лучше всего будет пока что пойти и отдохнуть, потому что силы ещё понадобятся… Но Юрий Ростиславович, даже кивая на её слова, смотрел на дверь реанимации и думал о том, что Бог оказался слишком жесток к его дочери. И как помочь ей с этим в дальнейшем справиться он, увы, пока что не знал.

***

Белый свет больничных ламп неприятно слепил, заставив её невольно поморщиться, как только она открыла глаза. В нос ударил запах нашатырного спирта и ещё каких-то медикаментов — к горлу подкатила тошнота, но Ира сумела перебороть себя, прикрыв на мгновение ладошкой посиневшие губы. В следующую секунду, попытавшись встать, Пчёлкина почувствовала, как неимоверная слабость сковала по рукам и ногам — сил опереться на локти, чтобы подняться, попросту не было. Тело будто нарочно отказывалось её слушать, поэтому она откинулась обратно на подушку одновременно с тем, как рядом раздался суетливый голос медсестры: — Лежите, лежите, вам нельзя сейчас вставать, — каждое её слово будто было молотом, бившим по барабанным перепонкам. В голове появился противный, назойливый писк, от которого хотелось зажать уши, а перед глазами заплясали цветные пятна. — Где мои дети? — Ира бросила взгляд на живот, которого уже не было, и внутри всё сковал страх. — Вы в больнице, всё будет хорошо, — вот только, в голосе, сквозь писк в ушах, слышалась фальшь. — Вам нужно поспать… — чужая прокрутила колёсико капельницы, и прежде чем её затянуло в темноту, с губ сорвалось только одно-единственное имя: — Витя…

***

Ночь переливалась светом фонарей и сирен. Красно-синие блики «скорой» и «милиции» мелькали во дворе, отображаясь на стенах офиса. Людей было много — в основном, те, кто был внутри здания; они выходили на улицу, вскрикивая и прикрывая рот от ужаса и шока увиденного. Кто-то сжимался и тут же норовил уйти куда-то подальше, скрываясь в собственных машинах, заводя мотор; кто-то, напротив, подходил ближе, преодолевая в себе страх. Голоса людей переливались между собой, соединяясь в одну какофонию, неприятно резавшую по ушам. Ира Пчёлкина шла вдоль аллеи, ведущей к зданию офиса, не разглядывая лиц в толпе — кого-то при этом задела плечом по пути, но даже не извинилась. Сейчас ей было не до вежливости, потому что сердце в груди бешено колотилось от накатывающего страха. «Только бы живой, только бы живой…» — молил внутренний голос, и Ира хотела изо всех сил верить, что её услышит кто-то свыше. Но все эти мольбы разом затихли, прервавшись, стоило ей выйти к крыльцу офиса, растолкав впереди людей. — Осторожнее! — какая-то тётка на неё прикрикнула, да сразу же затихла, едва увидела выражение лица Иры. Сама же Пчёлкина, даже не глядя на неё, втупилась взглядом в асфальт, пытаясь не свалиться на ноги. Рука инстинктивно сжалась на животе крепче, в глазах на несколько секунд потемнело. Нет. Прямо перед ней, у её ног, лежало тело, накрытое белой простынёй. Простыня в некоторых местах уже была испачкана алыми пятнами крови. Нет, нет, нет. К горлу подкатила тошнота, когда Ира, совсем не думая о том, что делает, опустилась на корточки. Живот сдавила боль, но Пчёлкина не обратила сейчас на это никакого внимания. Рука коснулась края простыни, потянув в сторону, а в следующую секунду в затылок будто ударило огнём. Пожалуйста, только не это. — Вить… — её голос со стороны прозвучал как-то совсем уж незнакомо. Жалобно и отчаянно, его имя вырвалось вместе с хрипом, потому что в ту самую секунду, когда она увидела его лицо, лёгкие сжало от нехватки кислорода, будто чья-то невидимая рука перекрыла доступ для дыхания. — Витя… — она коснулась его пшеничных прядей волос, которые сейчас были неприятно липкими наощупь из-за впитавшейся в них крови. Глаза неотрывно смотрели в его, голубые, пытаясь найти хоть малейший намёк. Ей хотелось, чтобы он посмотрел на неё сейчас, усмехнулся и обнял, убедив, что с ним всё хорошо, но он продолжал неподвижно лежать, и глаза его больше не светились знакомым ей озорством. Стеклянные, точно у сломанной марионетки, они смотрели вверх, на тёмное ночное небо, не видя ни её, ни кого бы то ни было вокруг. Чьи-то руки сзади коснулись её, потянув на себя. — Ира, — и этот голос, знакомый за годы работы, впервые говорил с ней таким тоном. Почти что жалостливым. — Ира, ты ему уже ничем не поможешь, слышишь? Вставай, — Стас потянул её на себя снова, но она не поддалась. — Витя, — её руки потянулись к мужу, принявшись трясти его. Отчаянно, изо всех сил, она вцепилась в его пальто, ткань которого тоже была липкой от крови. — Нет! — крик, оглушительный и яростный, вырвался из неё наружу, привлекая разом внимание всех, кто находился поблизости и пугая. — Пусти! Пожалуйста, пусти! — Карпов тянул её в сторону, кивая кому-то, и Витю на носилках подхватили, погрузив в тёмный мешок. И в ту самую секунду с Ирой что-то случилось: она отчаянно билась в руках Стаса, пытаясь вырваться, а он, как мог, изо всех сил удерживал её, поражаясь тому, что беременная женщина оказалась настолько бойкой и пытаясь не причинить вреда. — Пусти! — Пчёлкина, посмотри на меня! — когда он оттащил её достаточно далеко от машины, чтобы её метания не помешали сделать всё так, как надо, то практически сразу развернул её к себе, чуть повысив голос. — Ты ему уже ничем не поможешь, слышишь? Он мёртв! — и эти слова, произнесённые им прямо ей в лицо, подействовали хуже любого оглушительного удара. Ира на мгновение замерла, хрипло дыша, и развернулась было обратно, но Стас перехватил её и вдруг обнял, прижав к себе. — Витя… — она выдохнула хрипло имя мужа ему в плечо, и Карпов, чуть поморщившись, не отпустил, когда Ира предприняла ещё одну попытку дёрнуться. — Витя больше не придёт, — тихо, но отчётливо, на ухо повторил он. Она дёрнулась снова и Карпов, сцепив зубы, сжал её сильнее, всё ещё пытаясь действовать аккуратно. — Витя больше не придёт, потому что его убили, — повторил он, озвучивая ту правду, от которой ей больше всего на свете хотелось убежать. Ира рвалась в те секунды, когда кто-то со стороны подошёл к ним — какая-то женщина хотела задать вопросы, представившись репортёром; Карпов прямым текстом послал её нахрен и выкрикнул кому-то из ребят, чтоб убрали прессу с места преступления. А у Иры под ногами пошатнулся мир — и Пчёлкина, едва заметив, как труповозка с телом Вити скрылась за поворотом в очертании сирен, наткнулась взглядом на ещё одного пострадавшего — Космос. Он лежал на асфальте и глаза его были закрыты, а рядом, из-под полов чёрного плаща, растекалась лужа крови. Сознание помутилось и она тотчас обмякла, чувствуя, как силы резко исчезли, лишив способности твёрдо стоять на ногах. Карпов, успев подхватить её на руки, выкрикнул в толпу: — Врача сюда, беременной плохо!

***

Она очнулась только к следующему утру — возвращение в сознание было тяжёлым. Глаза, едва сфокусировавшись на окружающей обстановке, заметили капельницу, которая иглой с катетером была присоединена к изгибу левой руки. Во рту чувствовался неприятный металлический привкус железа и почему-то — хлорки, а мышцы по всему телу болели так, будто её беспрестанно пинали ногами всю ночь напролёт. Едва попытавшись приподняться, Пчёлкина поморщилась от дикой боли, моментально схватившей низ живота, будто кто-то полоснул лезвием по коже. От её хриплого стона, вырвавшегося сквозь зубы, медсестра, сидевшая на стульчике возле окна, тут же встрепенулась, задремав, и открыла сонно глаза, подорвавшись к ней. — Как вы себя чувствуете? — Где мои дети? — Ира снова задала тот вопрос, который волновал её больше всего, пропустив мимо ушей слова медсестры. — Вам нельзя вставать. — Где. Мои. Дети? — чётко, медленно и настойчиво повторила она снова. Рука потянулась к краю одеяла, чтобы скинуть его с себя, но слабость, чувствовавшаяся в теле, не позволила побороть медсестру, которая чуть надавила на её руки, укладывая Иру обратно в горизонтальное положение. — Я сейчас позову врача, вы полежите, пожалуйста, не вставайте, вам делали операцию, швы могут разойтись, — медсестра суетливо подбежала к двери, оглянувшись на Иру в последний раз, и Пчёлкина замерла на кровати. Ожидание, казалось, длилось целую вечность, но на деле прошло не более минуты, прежде чем в палату быстрым шагом вошла бледная и уставшая Катя. Накануне, когда она приставила к Ире медсестру, то велела докладывать сразу о любых изменениях в состоянии пациентки лично ей, хотя, положа руку на сердце, тётка Белова отдала бы всё, что угодно, лишь бы отстрочить тот неприятный разговор, который им предстоял. — Катя, — увидев её, Ира, морщась от боли, снова спросила: — Что с детьми? Екатерина, подойдя ближе, подвинула стул от окна ближе к кровати, присев рядом. На тумбочку женщина сразу же поставила стакан с водой и какие-то таблетки — Ира проследила за её движением и снова вернула взгляд к женскому лицу. — Выпей, это обезболивающее. — Нет, — она покачала головой. — Сначала ответь, — Ира не собиралась пичкать себя какими бы то ни было пилюлями, пока ей не объяснят, что произошло и где её дети. Молчание затягивалось, резало по ушам, заставляя сжиматься от волнения. — Катя, — она снова назвала её имя, привлекая к себе внимание, когда тётка Белова отвела взгляд к окну. — На меня посмотри, — в её голосе была даже не просьба. Мольба. Екатерина заставила себя взглянуть в карие глаза напротив и тотчас почувствовала, как тяжёлый камень, висевший на сердце со вчерашнего вечера, усилился. Как можно, глядя в глаза давно и хорошо знакомому человеку, парой слов взять и разрушить его мир? Несмотря на то, что Катя считала Иру сильной, и хотела верить, что услышанное сейчас не сломает Пчёлкину окончательно, всё же — подобное горе нельзя так просто оставить позади. Понадобится время, и немало, прежде чем Ира сумеет… смириться? А можно ли по-настоящему смириться со смертью собственного ребёнка? Но ей нужно было жить дальше — и Катя знала, что, как минимум, два человека требуют её присутствия в этом мире. — Ир… — и, стоило Кате заговорить, как она уже почувствовала, что будет сейчас. Какая-то внутренняя часть приготовилась к той боли, которая поджидала её в нескольких словах, готовясь выплеснуться прямо в лицо — Пчёлкина не могла отвести взгляд от Кати, изо всех сил желая верить, что ей кажется. Но навряд ли с такими глазами людям вообще могут сообщать о чём-то хорошем. — Тебя к нам на «скорой» привезли вчера вечером, ты в обморок грохнулась. Видимо, при падении задела живот, началось сильное внутреннее кровотечение. Мы пытались сделать всё возможное, — от этих слов и интонации, в которой за версту слышалось сочувствие, Ире хотелось спрятаться. Скрыться и убежать. Но она будто оцепенела, глядя на Катю. — В… в смысле пытались? — собственный голос предательски задрожал. И по одному Катиному взгляду Ира поняла, что именно та имеет ввиду. Катя видела, как эта боль уже начинала отображаться во взгляде напротив: это всё равно, что собаку с перебитой лапой добить, пока она скулит — рука не у каждого поднимется. Но, всё же, вздохнув, женщина заставила себя произнести следующие слова: — Мы в срочном порядке сделали тебе кесарево сечение. Мальчика успели достать, но девочка, к сожалению, родилась мёртвой. БАМ! Ощущение было такое, будто Катя сейчас шарахнула её чем-то тяжёлым по голове, свалив на неё правду о случившемся. Ира несколько секунд молчала, глядя на неё, но уже не слыша того, что Катя говорила. О том, что вся беременность была стабильной и этого никто не мог предугадать; о том, что причиной возможному стал стресс и нужно сдать анализы, чтобы разобраться; о том, что у неё есть сын, который сейчас находится в специальном кювезе под наблюдением медперсонала; о том, что Ире надо набираться сил, — но для неё всё это было просто шумом. — Отведи меня к ней. — Ирочка, хорошая моя, тебе сейчас покой нужен, слышишь? Подумай о себе, ты очень слаба… — Отведи, — упрямо повторила Ира. В её карих глазах не было слёз — только отчаянное желание, увидев которое, Катерина поняла, что все дальнейшие пререкания бессмысленны. — Пожалуйста, Кать… я хочу её увидеть. Путь по коридорам больницы показался пыточной вечностью. Ира шла так быстро, как только могла, хотя каждый шаг отдавал острой болью — она и вправду ещё не пришла в норму, но ей было плевать на это. Пчёлкина не обращала внимания на жалостливые взгляды медперсонала или простых посетителей, проведывающих своих близких. Какая-то роженица, увидев Иру, замерла, перестав поедать яблоко, принесённое мужем, но Пчёлкина даже не смотрела на них. Её взгляд был прикован только к концу коридора, где находилась та самая дверь. Она будто чувствовала всем своим нутром, что её девочка находится именно там — и оказалась права. Катя пропустила её внутрь помещения и Ира, едва войдя, увидела её почти сразу. Её дочка лежала в небольшой маленькой кроватке, точно такой же, в каких мамам привозили новорождённых деток на кормление в палату. Взгляд Пчёлкиной неотрывно скользил по хрупкому тельцу. Закрытые глазки, сомкнутые губки; крохотные ножки и ручки с пальчиками — она была такой маленькой, такой беззащитной, что сердце внутри при виде малышки в очередной раз облилось кровью от осознания. Ира смотрела на неё и не хотела, но уже не могла не верить — это она. — Девочка моя… Руки коснулись ножки и почувствовали ледяной холод — ещё один удар ножа по сердцу. Ира заставила себя держать руку, не убирая её. Мёртвая. Перед глазами проносились месяцы беременности, сложностей, попыток облегчить. Она же пыталась — правда, пыталась: ходила по всем возможным обследованиям; сдавала все предписанные анализы; принимала всё, что ей выписывали; она реально делала всё, чтобы её дети родились здоровыми. За что ей это теперь? Почему это именно с ними? Почему именно она? Сердце сжимается, с губ вырывается тихий звук — не то всхлип, не то хрип. Ира слышит в ушах голоса из прошлого, которые проносятся в памяти, добивая.

— Девочку мы назовём Женей.

— Евгения Викторовна… Звучит неплохо. В честь твоей мамы.

Она должна была жить — радовать глаз, взрослеть. Набивать шишки и коленки в детстве. Приносить двойки со школы. Должна была когда-то тайком бегать на свидания с ухажёрами, не взирая на строгие запреты отца. Вырасти, создать свою семью, стать счастливым человеком — ну, или путешествовать по миру. Чем ещё там занимаются люди? Какая разница?! Но не так. А теперь Пчёлкина Евгения Викторовна — несбывшаяся мечта, просуществовавшая всего несколько минут. Умерла. Ира не заметила, как пальцы второй руки с силой сжали бортик кроватки, вмиг побелев. Она не знала, сколько времени простояла вот так, глядя на их с Витей дочку. Может, десять минут, а может, больше — и всё это время Пчёлкина надеялась, что это просто дурной сон; что сейчас малышка пошевелится и в помещении раздастся плач младенца, но этого не было. А ей казалось, что она слышала этот плач — он раздавался у неё в ушах, воображаемый и ненастоящий, и внутри всё сжималось от понимания, что она никогда не услышит голоса своей девочки. Катя стояла чуть позади, поначалу не решаясь подойти ближе. Сердце кровью обливалось при одном взгляде на Пчёлкину — и хоть у самой Кати детей собственных не было, но смотреть спокойно на неё она не могла. Поначалу женщина думала, что спустя пару минут ей удастся увести Иру обратно в палату, но та не двигалась с места, и Катя, вздохнув, всё же коснулась её руки, подойдя ближе. — Ир, — Катя попыталась осторожно повернуть её к себе, но она не поддалась. — Ира, посмотри на меня, — Катя видела, как в карих глазах Пчёлкиной медленно собирались слёзы, но она всё равно продолжала стоять, глядя на ребёнка. — Пойдём, моя хорошая, тебе нужно прилечь. Пчёлкина слышала её слова отдалённо, словно они доносились из-под какого-то купола. Пальцы её сжались на бортике кроватки крепче, и Катя, как ни пыталась, не смогла разжать их — Ира вцепилась мёртвой хваткой, не реагируя на призывы со стороны.

— Я соскучился, — признаётся Пчёла, обнимая жену со спины и, убрав волосы с плеча, целуя её в шею.

Ира от этой ласки млеет, улыбаясь.

— Мы тоже по тебе скучали, — и от этих нескольких слов внутри у Вити тепло разливается. Он обнимает её крепче, прижимая к себе, вдыхая запах её волос; в моменте думает о том, что жена, конечно же, имеет ввиду себя и дочку.

— Сильно? — шёпотом на ухо. Его пальцы касаются низа её живота, поглаживая, и Ира знает, к чему всё идёт. Голову поворачивает, заглядывая в голубые глаза, отвечая так же тихо, но уверенно:

— Даже сильнее, чем ты можешь себе представить, — за шею его обнимает, целуя в губы. И Витя усмехается сквозь поцелуй, отвечая. Но прежде чем его рука, опустившаяся с её спины на поясницу, двигается дальше, Ира отстраняется чуть, чтобы добавить: — Тише, мы здесь не одни.

— У нас гости? — муж, лукаво улыбнувшись, бросил взгляд вглубь коридора, где находилась гостиная.

Ира покачала головой, улыбнувшись. И, глядя на Витю, в следующую секунду, вместо любых красноречивых слов, положила ладони на свой живот. Пчёла, проследив за её взглядом, на долю секунды завис, но паззл в голове уже начал собираться.

— Да ладно, — тихо, почти что не веря до конца. Но в уголке губ уже стала проявляться улыбка — слегка шокированная, но искренняя и радостная.

— «Да ладно» уже полтора месяца, — голос Пчёлкиной чуть дрогнул на этих словах, и она тихо выдохнула, продолжая смотреть на мужа, который, казалось, всё ещё пребывая в шоке, осторожно перевёл взгляд на её живот, а после — снова на её глаза.

А в следующую секунду она почувствовала, как её руки, обхватив её снова за талию, подняли вверх, закружив. Ира тихо взвизгнула, сжав мужские плечи пальцами.

— Витя, осторожно! — у неё, от таких резких манёвров, чуть закружилась голова, и Пчёла, увидев это, сразу же поставил её на пол обратно, но не отпустил совсем, крепко обняв взамен.

То, что было дальше, Пчёлкина помнила смутно — перед глазами промелькнул порог помещения. Она не чувствовала ничего — Катя и какая-то появившаяся рядом медсестра поддерживали её с двух сторон, ведя к палате обратно. Ира не обращала внимания ни на что и ни на кого вокруг, у неё перед глазами всё ещё стоял образ мёртвой дочки. Мозг всё ещё отказывался воспринимать происходящее как реальность. Её девочка мертва. Когда её уложили обратно на кровать, даже не пошевелилась. Катя укрыла её одеялом и, глянув на медсестру, тяжким от волнения голосом произнесла что-то — она не услышала, что именно. Какая разница? Сейчас её не волновало ровным счётом ничего — Ира, как бы это ни звучало, даже не думала в этот момент про сына, находившегося в отделении. Потому что мальчик был жив. И потому что Катя, всю дорогу до палаты, шептала о том, что его выходят, и что всё будет хорошо. Последние слова казались сущим издевательством. Разве что-то может быть ещё хорошее? Разве что-то может быть хуже того, что случилось? Женечки больше не было. Умерла. Спустя несколько минут ей в руку ввели иглу с капельницы, и глаза закрылись сами собой — снотворное подействовало почти мгновенно, утащив её в объятья Морфея.

***

Витя Пчёлкин никогда не был человеком из робкого десятка — за свои годы он успел повидать немало жутких зрелищ. Он и сам, чего уж там, прикладывал руку к тому, чтобы пустить кровь из своих врагов и конкурентов, дабы вскарабкаться повыше в их мире, где вопросы решались с помощью авторитета, денег и ствола. И Пчёла не соврёт, если скажет, что не раз размышлял над собственной жизнью, полагая, что умереть своей смертью ему вряд ли удастся — слишком много в перечне врагов лиц, которые с удовольствием положили бы цветочки на его могилку, плюнув за всё то, что он сотворил в этой жизни. Но даже в самом страшном сне он не мог предугадать, что старуха с косой замахнётся на них таким образом. Ещё сутки назад у него были большие планы, был рядом друг, с которым они прошли вместе и огонь, и воду, и стрелки, и тяготы выяснений отношений на почве денег и наркоты — а теперь его не было. Теперь тело Космоса находилось в холодном морге, и Витя сам видел, как друга грузили в машину, видел и звонок Юрия Ростиславовича на телефон в тот момент, но ответить не решился — язык не повернулся выдать из себя даже слова. Но, если бы в тот момент Пчёла знал, по какому поводу академик названивал ему, обрывая телефон, то пулей бы помчался на Профсоюзную. Когда Витя всё же нашёл в себе силы набрать номер Юрия Ростиславовича и услышал о случившемся, сразу сорвался в больницу. В тот момент, выжимая педаль газа на полную, Пчёла ещё не знал, что самое худшее ждёт его впереди — когда тесть сообщил ему, что их с Ирой дочка родилась мёртвой, мужчина поначалу не знал, как быть. Ступор сковал всё тело: он ведь думал, что это ему предстоит сообщить дурную весть академику, а получилось так, что они оба оказались почти что в одинаковом положении. С той лишь разницей, что Юрий Ростиславович, узнав о смерти Космоса, едва тотчас не грохнулся с сердечным приступом — медсёстрам удалось привести его в чувства, а Витя, глядя на тестя, молил высшие силы только о том, чтобы его сердце выдержало этот удар. Потому что если бы Юрий Ростиславович отправился в могилу следом за старшим сыном, то подобный удар окончательно уничтожил бы Иру. И вот, теперь, сидя в палате жены и глядя на неё, Витя сжимал её руку и думал о том, что это он во всём виноват. В его голове раз за разом прокручивались все те разговоры, которые были между ними — её просьбы, её аргументы, звучавшие всякий раз, когда Ира пыталась уговорить его выйти из игры. Оставить криминал, который не кончится ничем хорошим. И что по итогу? Пчёла её не послушал — и вот, к чему это привело.

— Может, ну его, этот офис? Останешься с нами, — она не может толком себе объяснить, почему, но внутри всё сжимается от тревоги, окутывающей душу. — Всё равно в день выборов вы никого не сможете агитировать…

Витя вздыхает в ответ, поглаживая рукой её живот.

— Не могу, родная. Наши все там будут, — от его слов Ира губы поджимает, глядя ему в глаза. Второй рукой её ладонь чуть сжимает, переплетая их пальцы. — Но сразу после оглашения результатов рвану к тебе, обещаю.

— Мы с Юлькой у папы будем, он нас к себе в гости позвал.

— Так даже лучше. Не нужно тебе одной оставаться, а мне будет спокойнее, что Юрий Ростиславович присмотрит за тобой.

— Ты точно приедешь вечером?

— Приеду, родная, — Витя тянется ближе, наклоняясь, оставляя поцелуй уже на её губах. — Совсем немного осталось, последний рывок считай.

Какой же он дурак — надо было остаться рядом с ней. Наплевать на Белого с его депутатскими планами; наплевать на всё и вся. Витя не мог отделаться от мысли, что, будь он рядом, не произошло бы то, что случилось. И хуже всего было то, что Пчёлкин понимал уже, что виноват в этом сам. Ира увидела репортаж по телевизору с места событий и подумала, что его убили. Из-за него она здесь. Из-за него их дочка…

— Спасибо, — это одно слово, короткое, но такое значимое, ударило прямо в грудь. Вот только, если раньше её фразы были словно нож, кромсающий плоть на части, то сейчас это — волна, обжигающая своим теплом. Трепетным, осторожным и приятным.

Витя Пчёлкин поймал себя на мысли, что ещё никогда это слово не приносило ему такого удовольствия. Вроде, простой знак благодарности, но, наверное, вся суть в том, кто именно его произнёс и с какой интонацией. Сейчас он впервые за последнее время услышал в её голосе те нотки, которые были когда-то, будто в другой жизни.

— Ты, действительно, очень помог мне, — выдержав паузу, продолжила Ира. — Без тебя я бы не справилась.

Из воспоминания, пробившегося в памяти, его вывело движение её пальцев. Витя тут же чуть сжал её руку в ответ, а в следующую секунду ощутил, как Ира прижалась к нему, всхлипывая. Несмотря на слабость, донимавшую её, Пчёлкина сжимала плечи мужа с такой силой, точно думала, что, если отпустит хотя бы на секунду, то рассыплется. — Витя… ты живой… — Живой, родная, — его голос звучал надломлено и хрипло от молчания и кома, сжавшего горло. — Я рядом, всё… — По новостям передали, что тебя убили… — и он, если бы мог, собственноручно свернул бы шею тому, кто пропустил в эфир эту «утку». Пчёла, уже видевший повтор вечерних новостей, и сам приходил к мысли, что в его смерть легко было поверить. Хорошо ещё, что родители, судя по всему, не видели этого ужаса, иначе мать с отцом лежали бы с инфарктом вместе. — Витя… Наша девочка… — Я знаю, — перебил он её, понимая, что у Иры, как и у него самого, нет сил, чтобы произнести это вслух. Потому что не верилось. Потому что ещё вчера утром всё было хорошо, а теперь… — Я её видела, — тихий шёпот Иры, раздавшийся под ухом, заставил его напрячься. — Она такая маленькая, такая крохотная… — от того, как сильно дрожал её голос, его сердце вновь и вновь обливалось кровью. Пчёла больше всего на свете не выносил слёз трёх дорогих для него женщин, и сейчас, видя свою жену в таком состоянии, он не мог оставаться равнодушным. В его голубых глазах тоже заблестели предательские слёзы, в которых он никому бы не позволил себе признаться. Витя вытер щеку тыльной стороной одной ладони, второй продолжая обнимать Иру как можно крепче. Ему сейчас нельзя расклеиваться, хотя бы ради неё — и поэтому он пытался быть сильным за них двоих, до боли закусив губу. — У неё твой носик… — каждое произнесённое Ирой слово сейчас вонзалось в его сердце похлеще клинка, и Пчёле хотелось не слышать этого, но он не мог. Не мог запретить ей говорить, потому что лучше уж она будет разговаривать, чем молчать, глядя в потолок. — Она там лежит, такая беззащитная и… — её голос сорвался, а в следующую секунду он почувствовал, как рубашка становится мокрой от слёз. Только когда слёз совсем не осталось, а глаза уже опухли и покраснели, Ира, найдя в себе силы посмотреть на мужа, тихо произнесла: — Вить… я хочу забрать её отсюда. Мы должны её… — слово «похоронить» застряло где-то в глотке и Пчёлкина прикрыла глаза, качая головой. — Я всё сделаю, — тихо прошептал Пчёла, думая о том, что любое возражение касательно её присутствия не вырвется у него. Просто язык не повернётся на такое. — Всё сделаю, слышишь?..

***

Жизнь Иры Пчёлкиной рухнула, словно карточный домик — рассыпалась в труху и пепел, превратив каждую минуту в боль. Нескончаемую, жгучую и острую боль, которая засела внутри, под кожей, мешая свободно вдохнуть морозный декабрьский воздух. Зачем ей этот кислород? Казалось, ещё немного — и она не выдержит, рухнув на землю, прямиком коленями в снег, покрывший за прошедшую ночь аллею на Троекуровском кладбище. Этот снегопад не прекращался ещё с вечера — Ира почему-то представляла себе, что детишки, наблюдая за белыми хлопьями в окно, как и она в детстве, с замиранием сердца ожидают приближения новогодней ночи, после которой человечество шагнёт в новое тысячелетие, перевернув страницу лихих и страшных девяностых, исковеркавших множество жизней. Ире тоже предстояло жить в этом двадцать первом веке, двигаться как-то дальше — ради детей, ради близких и родных, которые у неё остались, но сейчас, стоя напротив вырытой ямы, Пчёлкина не представляла себе, как ей это удастся. Не представляла и не хотела представлять, ибо сегодня, стоя здесь и сейчас посреди кладбища, глядя за движениями работников, уже завершавших рыть могилу, она прощалась с частичкой себя. Хоронила её, отсчитывая последние минуты до того, как гроб с телом опустят вниз, навеки предав земле. Витя, стоя рядом с ней, придерживал её под руку — и этим одним движением он держал её в этом мире, не позволяя рухнуть в пропасть, которая отчаянно манила за собой. Пожалуй, если бы его не было рядом, она бы уже давно сделала этот шаг в бездну, перестав бороться и волочить свою жизнь дальше, потеряв всякий смысл. Разве может быть иначе в день похорон собственной дочери? Той, которую она вынашивала под сердцем почти девять месяцев; той, которой читала сказки, веря, что она её слышит; той, которую мечтала взять на руки, назвав именем покойной матери. Её Женечка, которая должна была жить, расти и радовать взор родителей, прожила менее часа на этом свете, умерев в тот же день, что и родилась. Двадцатое декабря одна тысяча девятьсот девяносто девятого года теперь навеки будет для Иры наполовину чёрным днём, а каждый последующий день рождения сына, находящегося сейчас в больнице под присмотром врачей — напоминанием о загубленной жизни, трагедии, в которой она винила себя. Солнце уже успело подняться из-за горизонта, освещая своим светом землю, но Ира, глядя на эти лучи, падающие сквозь ветви дерева, находившегося прямо за участком небольшой могилки, не ощущала тепла от слова «совсем». Она вообще перестала что-либо чувствовать — будто кто-то специально нажал невидимую кнопку, отключив внутри всё, что только было, оставив лишь пустоту. Пустоту, переливающуюся с болью, которая ещё нескоро затихнет — если вообще когда-нибудь подобному будет под силу случиться. Витя, стоя рядом с ней, держался, как мог, хотя по лицу самого Пчёлкина было видно, что случившееся повлияло на него, будто состарив вмиг на несколько лет. На лбу залегла морщина, глаза с мешками от недосыпов — последние две ночи он никак не мог уснуть, а бледная кожа на лице говорила об усталости лучше любых слов. Декабрь одна тысяча девятьсот девяносто девятого года стал кровавым, отняв не одну жизнь. Троекуровское кладбище уже успело пополниться надгробиями Космоса Холмогорова и Паши Пронина. Подумать только: Пашка, которого Ира помнила ещё совсем юным мальчишкой, пожертвовал собой, пытаясь защитить сестру и зятя. И ему удалось не только спасти жизни Тамары и Валеры, но и стать тем, кто собственноручно всадил в бок Макса Карельского смертельное ножевое ранение. Отомстил за всех сполна. А теперь, вот, Троекуровское принимало в свои ряды маленького ангелочка, который, в отличие от многих взрослых, ни в чём ещё не успел провиниться и согрешить. Так почему же это случилось именно с ней, с их дочерью? Пчёла ведь всегда знал, что боялся смерти. Ненавидел эту безжалостную старуху с косой, появляющуюся, по закону подлости, в самый неподходящий момент, несправедливо отнимая тех, кем дорожишь, оставляя планы на будущее навеки несбывшимися. Однако, если бы кто-нибудь сейчас предложил ему сделку, за условиями которой его маленькая дочка откроет глаза, ожив, а он заменит её в этой сырой и страшной яме — он бы, не раздумывая, дал своё согласие. Во всяком случае, таков исход был бы гораздо более справедливым, ведь он без зазрения совести рушил чужие жизни, беспощадно пускал кровь врагам, невзирая ни на какие обстоятельства. Так почему же он сам всё ещё живой, ходит и дышит на этой земле? «А это твоя расплата, Пчёлкин, — твердил внутренний голос, заставляя содрогаться. — За всё зло, которое ты совершил, поплатилась твоя дочь. Умереть легко, а ты живи теперь с этим до конца своих дней.» И Витя знал уже сейчас, что, сколько бы времени ни прошло, он этого себе не простит. Никогда. Даже если, спустя месяцы или годы, Ира скажет ему, что нужно учиться жить как-то дальше; что у них есть Юлька и Глеб, которым они нужны, Витя с ней согласится, но не простит себе этого. На самом деле, сейчас, стоя на похоронах их ребёнка, он мог думать лишь только о том, каково ей — потому что состояние Иры пугало Витю. Последние два дня с того момента, как им сообщили эту новость, она не запихнула в себя ни кусочка еды, наотрез отказываясь что-либо есть или пить, кроме воды. Ира практически не разговаривала ни с кем, лёжа в палате и глядя в одну точку, а когда Катя помогла им забрать тело малышки, заявила, что хочет похоронить её здесь, на Троекуровском кладбище — рядом с мамой и Космосом, на похороны которого ей не удалось попасть из-за своего состояния после операции. И чувствовала себя за это виноватой перед ним. Ира настояла на том, чтобы сегодня больше никого, помимо них с Витей, здесь не было — Пчёла, как бы ни хотел поддержать участие своих родителей и Юрия Ростиславовича в похоронах, в этом вопросе пойти против Иры не посмел. Да и понимал, что, после одних похорон, сердце академика может не выдержать вторые без последствий, а его старики тоже люди немолодые, имеющие нешуточный риск схлопотать инфаркт. От греха… Когда работники кладбища, закончив с ямой, поднесли небольшой гробик к краю могилы, Ира, наклонившись, коснулась закрытой крышки. Слёз уже не было — их все словно отключили после прошедших последних дней, в течении которых она плакала практически без остановки. — Прости нас, — тихо прошептала она в пустоту, обращаясь к малышке, которая её уже не могла услышать. Бросив горстку земли, Ира, едва Витя выровнялся, повторив жест следом за ней, уткнулась ему в грудь, не в силах смотреть на то, как их малышку закапывают в землю. И Витя позволил ей прижаться к нему, чтобы не смотреть — обнял её обеими руками, глядя на рыхлую землю, падающую на крышку гроба, пока работники кладбища работали лопатами. Вжух, вжух, вжух. Пчёла прикрыл глаза и мысленно попросил прощения у той, что так и не успела пожить на этом свете. Спустя уже пару минут, на небольшом участке Троекуровского кладбища появился деревянный крест с табличкой, гласившей имя новой души, покоящейся средь множества могил усопших.

«ПЧЁЛКИНА ЕВГЕНИЯ ВИКТОРОВНА

20.12.1999»

***

Март, 2000-й год…

Весеннее небо было затянуто свинцовыми тучами — синоптики с самого утра предвещали грозу и в кои-то веки не обманывали, потому что уже сейчас можно было без труда расслышать раскат грома, гремевшего пока ещё вдалеке. Ира, идя по улице вместе с коляской, поглядывала на спящего Глеба, то и дело ускоряя шаг, когда очередной раскат грома звучал сильнее предыдущего. Хорошо было бы добраться домой до того, как польёт. Уже подходя к подъезду, Пчёлкина в дверях столкнулась с каким-то пареньком — тот, заметив, что Ира ведёт коляску, помешкался, а затем придержал дверь, помог зайти внутрь и поднять до самого лифта. — Спасибо, — сухо кивнула Ира, подметив, что раньше не видела этого мужчину. — Простите, а вы не могли бы мне тоже помочь? Я ищу жильцов из вашего подъезда, мне нужна Пчёлкина Ирина Юрьевна, — собственное имя, произнесённое незнакомцем, на секунду заставило напрячься. — Это я. — Вот, у меня для вас письмо, распишитесь, пожалуйста, — курьер протянул ей специальный акт приёма-передачи. — От кого? — Не могу знать, конверт запечатан. Отправили из нотариальной конторы, — Ира скользнула взглядом по конверту, подметив, что отправителем, действительно, значился нотариус, некий Поморцев Антон Сергеевич. Странно, имя это было ей незнакомо, да и в целом Ира с нотариусами никаких дел не имела. Тем не менее, расписавшись в акте, Пчёлкина, понимая, что ошибка маловероятна, поднялась в квартиру. Уложив Глеба на дневной сон, уже сидя на кухне, Ира, достав нож, вскрыла конверт — на стол выпал лист, сложенный вчетверо, прикрыв на мгновение заголовок вчерашнего выпуска газеты.

«РАСПЛАТА ИЛИ НЕЛЕПАЯ СЛУЧАЙНОСТЬ? ДЕПУТАТ ГОСУДАРСТВЕННОЙ ДУМЫ АЛЕКСАНДР БЕЛОВ БЫЛ НАЙДЕН МЁРТВЫМ В СОБСТВЕННОМ ДОМЕ НА РУБЛЁВКЕ»

От почерка, промелькнувшего перед глазами, в горле появился ком — Ира знала наверняка, что автор этого письма уже четвёртый месяц находился на Троекуровском, и она уж точно никак не могла ожидать от него посланий. Тем не менее, именно оно и находилось сейчас у неё в руках. Глаза скользнули по строчкам, вчитываясь в содержимое, исписанное размашистыми буквами. «Привет. Не знаю, когда к тебе в руки попадёт это письмо, но, если ты читаешь это сейчас, то я давно уже мёртв. Меня нет, но ты есть — и есть это письмо, которое я сейчас пишу непонятно зачем. Я понимаю, что оно ничего уже не исправит, но надеюсь, что ты хотя бы прочтёшь его до конца и, может, найдёшь в себе силы переосмыслить своё ко мне отношение. Я знаю, что я был неидеальным старшим братом. Был резким. Был грубым. Алчным. Был конченным наркошей, которым останусь в твоих глазах до конца своих дней. Сволочью, едва не погубившей собственного друга на почве сумасшедших подозрений и своей поехавшей крыши. Всё это заслуженная правда обо мне, хотя мне горько это осознавать и понимать, что я сам всё сломал. Мне всегда казалось, что из нас двоих первым умру я. И так оно и вышло — ну, потому что я всегда был тем ещё раздолбаем. И даже на том свете я буду расплачиваться за всё то, что натворил. Я был убийцей, хотя носил на теле крест и всем твердил, что верю в Бога, а только теперь понимаю, что всю свою жизнь шёл против его законов. Потому что я хотел писать свои законы, но к Божеским они не имели никакого отношения. Да и к человеческим, пожалуй, тоже. Я не буду говорить сейчас про то, что во всём виновато время, в которое мы жили — да, оно наложило свой отпечаток, но не стало таким определяющим. Это я запустил всю эту цепочку грёбаных событий. Я убил Муху в восемьдесят девятом — и с той поры всё пошло наперекосяк. Жалею ли я об этом теперь? Как ни странно, нет. Наверное, если бы сейчас снова оказался в том ангаре, то точно так же нажал бы на курок. Я не хотел становиться убийцей, веришь? Но мне пришлось — иначе он убил бы Саню. Иначе он мог бы зацепить там ещё чёрт пойми кого. Я натворил много ошибок в этой жизни, но одной из самых больших была и останется та, что я тебя оттолкнул. Ты хотела помочь мне, я знаю — ты всегда пыталась вытаскивать из какой-то задницы, но я, дурак, не хотел принимать эту помощь. Думал, что это только подчеркнёт мою слабость. А я же мужчина, я же, чёрт побери, твой старший брат, который должен был стать твоим защитником на всю жизнь; а стал проблемой. Обузой, которая помотала тебе нервы, добавила седых волос и обидела настолько, что ты отгородилась от меня уже сама. Последние несколько лет я прихожу к пугающей мысли, что без меня всем будет только лучше. Иногда даже казалось, что, если я исчезну, то этого никто не заметит. Хотя, конечно, это не так, но я чувствую себя одиноким — и в этом одиночестве целиком и полностью лишь моя вина. И если ты вдруг захочешь спросить, то об этом я жалею на самом деле. Жалею и не могу самому себе простить. Наверное, сейчас у тебя уже совсем другая жизнь — налаженная и насыщенная, в которой нет места братцу, который только то и делает, что всё вокруг портит. Может, ты ушла из органов и открыла своё дело, и добилась там высот; а может, ты всё так же работаешь в отделении, грезя спасти этот мир от таких, как я. А, может, ты винишь себя за то, что не смогла спасти именно меня — если так, то не стоит. Понимаю, что прошлое не изменить и не исправить, но я очень хочу верить, что когда-нибудь ты сможешь простить всё, что сделал или сказал тебе. Ты всегда была и останешься для меня моей младшей сестрёнкой, которую я, как бы там ни было, всегда хотел оберегать; но у меня не всегда получалось. Может, если правду говорят, и есть какая-то другая, загробная жизнь или перерождение, — не знаю, как правильно объяснить, — то там я постараюсь прожить её по-другому. Без наркоты, криков, ругани и обвинений всех и вся. Без своей привычки закрываться от самых близких и ранить их. И если вдруг это письмо сейчас испортило всё только больше — тоже прости. Но я не могу его не написать, чувствуя, что скоро всё закончится. Может, я ошибаюсь, а, может, нет — чёрт его знает. Последнюю просьбу можно? В моей квартире есть тайник — сейф под ванной. В нём все мои накопленные деньги, какие я собрал и, наверное, чудом не спустил на наркоту. Я хочу оставить их Юле — как и квартиру. Своих детей у меня нет, так пусть хотя бы племяшка будет обеспечена — заодно и с твоих плеч сниму этот груз. Может, этот поступок зачтётся мне «там» — не знаю.

Будь счастлива, сестрёнка. Обнимаю и люблю,

Твоя заноза в седалищном нерве и старший брат.»