Зависимые

Октябрь, 1999 год…

Осень в этом году радовала жителей Москвы бабьим летом. Тёплая и относительно сухая погода продолжалась едва ли не до середины второго месяца, из-за чего в парках было всё так же много народу — кто-то приходил влюблёнными парочками, а кто-то прогуливался вместе с детьми. Зелёная листва на деревьях с каждым днём всё больше сменялась жёлто-красными оттенками, завораживая взор, а в воздухе пахло древесиной и сладковатыми нотами увядающих цветов. И среди многочисленных людей, которые решили скоротать сегодня субботний выходной на свежем воздухе, Ира Пчёлкина предпочла бы не выделяться, шагая по аллее за компанию с Томой Филатовой, но всё в них — начиная от убранства и заканчивая сопровождением в лице двух мужчин, идущих позади — выдавало, что «простыми» их можно было назвать с большой натяжкой. Да и разве кому-то взбрело бы в голову принять за мужей бритоголовых и широкоплечих представителей мужского пола, одетых так, словно они снизошли в этот парк из ближайшей подворотни? Охрана, приставленная Витей, никуда не исчезала — к началу шестого месяца беременности его волнение только усилилось, поэтому, не взирая ни на какие просьбы супруги, Пчёла остался при своём мнении, заявив, что Иру и Юлю будут везде сопровождать его люди. Мера безопасности, как он выразился, была всего лишь «на всякий пожарный», вот только Ира этим словам уже не верила. Не могла поверить, замечая то, как им домой изредка стали поступать странные телефонные звонки — один из которых Пчёлкина, пожалуй, будет помнить ещё долго, потому что в динамике, не взирая на расстояние, отчётливо услышала угрожающий тон, адресовавшийся Вите. «Всю вашу гнилую породу вырежу — кровью захлебнётесь» — явно не то, что она ожидала бы услышать в стенах собственного дома. И, как бы Ира ни пыталась узнать у него, кто именно угрожал тогда, Пчёлкин быстро перевёл тему и посоветовал не думать о таких вещах, дескать, у него всё под контролем, а единственное, чем ей следует озадачиться — это протекающая беременность, которую врачи наблюдали с особым контролем. Как бы Ира ни ненавидела больничные коридоры и контроль, пришлось смириться с тем, что люди в белых халатах, во главе которых стояла Катерина, и Витя дотошно относились к каждой новой недели, приближающей её к родам. Нет, Пчёлкина, безусловно, любила мужа и ценила тот факт, что он хочет сделать как лучше, но порой чрезмерная забота с его стороны казалась удушающей. Витя в такие моменты, замечая недовольство супруги, ослабевал свой пыл, пытаясь объяснить, что действует исключительно из лучших побуждений — и в этом глупо было бы искать другой смысл, но потом всё повторялось по новой. — Как ты себя чувствуешь, не устала ещё? — Тамара, глядя на Иру, всё порывалась посадить её на скамейку в парке, чтобы передохнуть, и остановить шуструю детвору в лице Юли и Фили, играющих в догонялки на приличном расстоянии от взрослых, выплёскивая детскую энергию по полной программе. — Нормально, — Ира, придерживая живот, улыбнулась краешком губ. — Хотя, если честно, вопросы о моём самочувствии уже надоедают в своей частоте. — Неужели всё так плохо? — Ты уже шестая, кто спрашивает меня об этом за сегодняшнее утро. После того, как новость о её беременности стала известна ближайшим друзьям и родственникам, Ира ожидаемо столкнулась сначала с чередой поздравлений, быстро сменившихся обеспокоенными расспросами и внезапными визитами. Порой Пчёлкиной казалось, что сей факт усиливался от новости о том, что у них с Витей будет двойня — Виктория Родионовна, впервые услышав об этом, расплакалась, крепко обнимая невестку. Чего уж там, даже Павел Викторович, всегда сохранявший спокойствие и своеобразную «закалку», не славившийся излишней сентиментальностью, прослезился, когда Ира показала им снимок с УЗИ, на котором уже отчётливо было видно их с Витей малышей. Мальчика и девочку. Королевскую двойню!..

— А ну, Ириш, дай, — Павел Викторович, протянув руку, взял из её рук снимок, внимательно рассматривая в дневном свете очертания на бумаге сквозь стёкла своих широких очков. — Вот это ручки, да?

— Да, — Ира с улыбкой кивнула и чуть перевернула изображение боком. — Вот это он, а вот она, — при этих словах Ира поймала на себе взгляды свёкров, которые в неверии смотрели на неё, на снимок и снова на неё.

— Ирочка, это что ж получается, там мальчик и девочка? — тихо спросила Виктория Родионовна. Пчёлкина снова кивнула, глядя в глаза женщине, а в следующую секунду тихо выдохнула, почувствовав крепкое объятье.

Тёплое и искреннее, материнское объятье, от которого в груди слева заныло.

— Внук и ещё одна внучка, — констатировал Павел Викторович, и в его голосе Пчёлкина на секунду уловила прежде незамеченную ни разу дрожь. Старик стянул очки на секунду, протерев глаза, и снова надел их обратно, улыбнувшись невестке. А в следующее мгновение коснулся локтя жены. — Вик, ну хорош, задавишь молодую многодетную мать…

— Ничего, всё хорошо, — Ира обняла Викторию Родионовну в ответ, ласково погладив по спине.

Свекровь приложила ладонь к её животу, всё ещё не веря в реальность происходящего.

— Родные мои…

Витя, как раз в этот момент вошедший в гостиную с пакетами продуктов, на секунду завис, когда Виктория Родионовна кинулась и к нему, обнимая сына. Материнское сердце не могло нарадоваться за детей, а Ира, поймав поначалу удивлённый взгляд Пчёлы, только улыбнулась в ответ, признавая, что сейчас останавливать поток эмоций совершенно бесполезно.

— Мамуль…

— Всё, я не плачу, — Виктория Родионовна, шмыгнув носом, отстранилась, желая забрать уже пакеты из его рук, но Павел Викторович её опередил. — Витюша, но мы с папой за вас так рады…

Пчёла улыбнулся, обняв её, и глянул на Иру, одними губами шепнув «я тебя люблю».

Павел Викторович, возвратившись с кухни после того, как разложил продукты, глянул на сына и, пока Ира помогала Виктории Родионовне ещё раз рассмотреть снимок, похлопал его по плечу, тепло сказав:

— Семья — это святое, сынок. Так что ты не повторяй ошибок прошлого, и благодари Господа за то, что он такое счастье вам послал, — и Витя, глядя на него в ответ, кивнул, переведя взгляд на Иру, тихо, но твёрдо проронив в ответ:

— Больше таких ошибок не будет, бать.

— Ничего, потерпи, после родов выдохнешь. — Учитывая бессонные ночи, которые маячат впереди, я сильно сомневаюсь, — Тамара улыбается, услышав эти слова, и в глубине души испытывает лёгкую грусть. — Счастливая ты, Ир, — с этим, несмотря на все трудности, сложно поспорить. У Иры есть рядом умница-дочка, любящий муж и близкие люди, которые готовы помочь и поддержать. — Хотела бы и я вот так родить ещё… — в воздухе повисает неловкая пауза. В моменте Ира испытывает неловкость от того, что у неё в жизни всё, как ни крути, более-менее стабильно, тогда как у подруги уже больше двух лет одна неизвестность за мужа, пребывающего в коме. Врачи всё так же разводили руками, говоря, что вопрос выздоровления Валеры — дело времени и возможностей, не предоставляя при этом, к сожалению, никаких гарантий. Месяц назад, сидя у него в палате, ей показалось, что удача улыбнулась: его пальцы вдруг сжали её руку, впервые с момента аварии, пока она рассказывала ему о том, как дела у Фили в школе. Тогда, позвав врача, Филатова посчитала, что муж выходит из комы, но её разубедили в обратном: Валера всё так же был без сознания, хотя тот факт, что он сжал её руку, можно было уже расценивать как улучшение. «Не прекращайте с ним разговаривать, хоть это и маловероятно, но, с точки зрения психологии, может быть важно. Моральное состояние пациента сказывается на его реабилитации» — эти слова крутились в её голове с того самого дня, вселяя надежду. Ира уже собирается найти слова поддержки для подруги, как вдруг её внимание привлекает фигура в чёрном пальто, застывшая метрах в пятнадцати от них по алее вперёд после выкрика Юли: — Дядя Космос, привет! Пчёлкина моментально напрягается, переводя взгляд на подругу. И, судя по выражению лица Тамары, не нужно быть ведуньей с даром предсказания, чтобы сообразить, что эта встреча не обошлась без участия блондинки. Ира смахивает прядь волос со лба, всем своим видом давая понять, что она ожидает объяснений за этот цирк, потому что в случайность происходящего верилось с трудом. Навряд ли Космос «случайно» гулял по парку, где она сегодня проводила время с дочкой и крестником. — Привет, пчёлка! Филиппыч, — тяжёлая рука ласково потрепала тёмную шевелюру, взглянув на мальчишеское лицо, похожее на Валеркино, как две капли воды. Племяннице достаётся любимая шоколадка. — Спасибо! — Объяснишь? — Ира косится на Тамару, отводя взгляд от брата, когда малышня убегает играть, а Космос вновь возвращает своё внимание той, ради которой, собственно, и появился сегодня здесь. — Ир, ты меня, конечно, прости, но мне кажется, что вам нужно поговорить. — Я с ним уже давно обо всём поговорила. — Нет, — Тамара качает головой. — Ты злишься, это можно понять, но тебе же самой плохо от этого. Ему тоже плохо, — Филатова, как бы это странно ни звучало, была одной из немногих, кто реально знал положение дел у Космоса после ссоры с Ирой. Холмогоров, бывало, наведывался к ним с Филей в гости, проведывая жену и сына друга, находившегося на грани между жизнью и смертью. Это были не лёгкие задушевные разговоры, скорее, взаимодействие и поддержка людей, где каждый оказался в своей сложной жизненной ситуации. — То есть, ты решила заделаться в свахи-примирительницы? — Пожалуйста, не обижайся, — меньше всего Филатовой при этом хотелось, чтобы их дружба с Ирой дала трещину. Хотя, умом она понимала, что подруга как раз имеет право обидеться на подобный поступок. — Я его не оправдываю, просто каждый человек имеет право на ошибку. Близких людей не так много, и я это знаю, и ты это тоже знаешь. Он твой брат, Ир, и он правда сожалеет; я не прошу тебя простить его или снова впускать в свою жизнь, но хотя бы выслушай нормально, не убегая. Поверь, можно очень сильно жалеть о том, что не успеешь сказать или сделать из-за гордыни, если что-то случится. Тамара знала не понаслышке, каково это, жалеть об упущенном. Жалеть о том, что не успел сказать или сделать. У неё, осиротевшей в юном возрасте, оставшейся на руках с братом-подростком, есть чёткое понимание жизни, в которой практически не на кого рассчитывать и никого нет. Конечно, сравнивать Пашу и Космоса бессмысленно, они совершенно разные, но Филатова знала одно: точно так же, как она любит своего брата, Ира тоже любит Космоса — даже если после случившихся событий отказывается себе в этом признаваться. Иначе бы она так не реагировала на него; ведь тот, кому действительно плевать, ведёт себя сухо и холодно, а за ней этого не наблюдалось даже сейчас, когда она просто увидела брата. Ей нужно перешагнуть через эти эмоции и выслушать его — тогда, возможно, им двоим станет немного легче наладить со временем друг с другом контакт. — Я в шоке, — Ира, покачав головой, всё же не стала убегать, двинувшись навстречу Космосу. Тамара, проводив её взглядом, неловко улыбнулась. От себя она сделала всё возможное, дальше уже случай был целиком и полностью в руках мужчины, который, заметив сестру, повернул к ней голову, уже сидя на лавке. — Привет. — Здравствуй, — её голос, в отличие от его, не отличался теплом. — Скажи честно, зачем ты это устроил? — Я ничего не устраивал, — по сути, эта встреча, в большей степени, была инициативой Филатовой. Он не верил уже, что что-то получится, но и упустить этот шанс поговорить с Ирой не мог, а потому всё же согласился. И уже сейчас, с первых секунд их разговора, Холмогорову казалось, что всё зря. Она не простит его. Потому что он слишком много дров наломал, слишком много раз она пыталась вытащить его из дерьма, в котором он увяз по самую макушку. И самым худшим в этой ситуации было то, что он уже сто раз успел пожалеть о своих словах, брошенных ей в день аварии, когда все вокруг были в запале и на нервах. «Крыса мне не сестра.» Чем он думал в тот момент? Явно уж не головой. — Да уж конечно. Скажи ещё, что это Тома тебя уговаривала прийти. — Ир. — Космос, ты понимаешь вообще, как это выглядит со стороны? — Понимаю. — А мне кажется, что нет, — да, она всё ещё была на него в обиде; да, она ничего не забыла и не простила его. Кто-то скажет, что Пчёлкина просто бесится, характер показывая, а кто-то, возможно, поймёт, насколько сильно её растоптал родной брат. Человек, ради которого она когда-то наступила на горло своему главному принципу. Хотя, так ли этот принцип был важен, если учесть, что она всегда знала, кто кем является в её ближайшем окружении? Но, всё же, забыть те слова и направленное дуло пистолета, который Космос наставил на её мужа, ей не удалось. — Как ты себя чувствуешь? — До твоего появления всё было прекрасно. Или, что, ты стал переживать за то, как я живу? — Я всегда переживал. — Неужели? Космос вздыхает, с каждой секундой всё больше ловя себя на напряжении, которое усиливается. Ира рядом, но смотрит на него волком даже сейчас, будучи беременной. Говорят, у них гормоны бьют через край и сентиментальность зашкаливает, но это точно не про Пчёлкину. Не в этой ситуации. — Ир, — Холмогорову, всё же, хочется сказать то, что до сих пор сидит в душе, скребёт, не давая покоя. — Я знаю, что ты не хочешь ни видеть, ни слышать меня, но, поверь, я сам себе противен становлюсь, когда вспоминаю, что натворил… Она отводит глаза в сторону, бросая взгляд на Юлю, играющую с Филькой. Детвора поглощена своим весельем, пребывая в полной беззаботности юных лет. И Пчёлкина соврёт, если скажет, что позабыла время, когда она сама была такой же беззаботной девчонкой, когда Космос был её опорой. Старший брат. Защитник. И, конечно же, упрямый, как баран — до жути. Но разве она ненавидела его?.. Где-то в уголках глаз начинают скапливаться непрошенные, жгучие слёзы — Ира спихивает всё на гормоны, пытаясь убежать от правды, которая вскрывается внутри из раны на сердце. Космос её родной брат — и от этого факта ей никогда не скрыться и не убежать, какие бы поступки он ни натворил и как бы она на него не злилась. По-настоящему возненавидеть так и не смогла, и эти слёзы, которые сейчас скапливаются в глазах, делая парковую аллею расплывчатой — самое явное тому подтверждение. Словно прочувствовав её мысли, Кос и сам бросает взгляд на малышню, бегающую друг за дружкой в догонялки. Они же были когда-то точно такими же — неразлучными и упрямыми. Что с ними стало?

— С добрым утром, именинник, — Ира не забывает о нём никогда, а в этот день мчится к братцу прямиком из тёплой постели, — Уже дымишь с утра пораньше!

— Имею право, — Космосу нравится, что его сестра не носит на лице вялый вид, и он не застаёт её больше в обречённости октября восемьдесят девятого, — А ты, сестрица, встала, чтоб меня поздравить с очередной моралью?

— Иди сюда, косматый, ещё не время! Наслушаешься ведь — вся жизнь впереди, — Ира обнимает его, и Космос без заминки прощается с дотлевающим окурком, раскрывая свои космические объятья в ответ, — Даже не знаю, что пожелать, ведь у тебя всё есть: и ум, и красота, и умница-красотка сестра!

— Блесни остроумием так же, как и скромностью!

— Тогда слушай! Расти большой и не будь лапшой…

— Куда ещё больше? И так дылда, два метра ростом!

— Я сейчас одной дылде подзатыльник отвешу!

— Со своим метр семьдесят дотянешься?

— Это вызов?

— Кажется, кто-то заговорил зубы в процессе поздравления, — напоминает Космос, тем не менее расплываясь во все тридцать два и отмахиваясь от шутливого пинка Иры, — Сегодня мне можно всё!

— Ну, тогда, Кос, я хочу тебе пожелать крепкого здоровья, терпения и понимания, что сегодняшний день — не вечен! За свои «можно всё» будешь завтра держать ответ!

— Угроза?

— Констатация, братик, констатация…

Космосу не хватало их прежних шутливых перепалок друг с другом, не хватало её присутствия в его жизни — не холодного, а настоящего. За последние два с половиной года их разговоры можно пересчитать по пальцам, а пересекались они разве что на семейных застольях, да и то не всегда — в присутствии Юрия Ростиславовича Ира держала себя в руках, не выговаривая всего, что думает о нём, а если рядом не было отца, то просто жёстко и холодно обрубала каждую попытку Коса хоть как-то сдвинуть дело с мёртвой точки к примирению. «Держать ответ» в свои тридцать оказывается больно, когда близкий человек выстраивает стену, отдаляясь от тебя за твои косяки. Память оживает, будто в насмешку, заставляя в очередной раз окунуться в прошлое, невесть куда исчезнувшее…

— Кос, нахрен нам про Союз слушать? — от Вити сегодня явно не пахнет патриотизмом, едва долетает краткое начало «Самоцветов» и их хита под названием «Советский союз», а поспорить с сыном астрофизики за право выбирать хиты для гулянки — благое дело! Кто знает, когда ещё так подфартит по настроению и звёздам? — Под неё и танцевать-то не хочется…

— Не протестуй, крылатый, — Космосу без надобности слушать недовольства Пчёлы; он с удовольствием зарывается в танец с Дашкой, собираясь утереть пчелиному дружку нос в этом деле, — Плохому танцору всё мешает, особенно музыка, да?

— Плохому, говоришь? Ну-к, следователь, выходи на бравый бой! — Витя ухватывает Иру, не собираясь сдаваться, — Ща покажем твоему братцу, где раки зимуют! Чтоб знавал, кого со счетов списывать…

— Без обид, конечно, но здесь — целый Космос! Астронавт, чьи силы и умения не поддаваемы никаким сомнениям, Витя! — Даша признаёт, что в этой ситуации её фаворит явный и неизбежный, о личности которого не приходится гадать.

— Не-не, у меня лично — годы тренировок…

— По дискотекам всяким да по клубам, ага, — дополняет Космос, которого откровенно смешит Витина уверенность, — Знавал я такие тренировки, перетекающие известно куда! Да и забросил ты их, скажешь, нет?

— Бля, Ир, всё, цепляй мундир — кутить будем, чтоб погоны видели и в каждый клуб пускали…

— Не для того я училась в университете три года! Размечтался…

— Если я прям при всех скажу, о чём размечтался, то Коса Кондратий, как минимум, хватит! А тебя — стеснение, ненаглядная…

— Попробуй, жук, рискни здоровьем!

— Кто не рискует, тот профессорских дочек не целует!

— Вот сейчас и правда без поцелуя останешься, если продуем…

— Продуете, как пить дать!

— Дядя Кос, захлопни варежку! А в жюри у нас будущие мамка и папка, Филатовы! Неподкупные, честные и непредвзятые…

— Неподкупные, говоришь? Томк! — Ира подмигивает подруге, вызывая у Филатовой краткую улыбку, — Возьми, пожалуйста, фотик. Хочу запечатлеть провал Коса, чтоб потом не выпендривался, почём зря…

— Ну вас нахер, товарищи! Переговоры окончены, Дашка, жмём на полную, не жалея! А то тут некоторые уже подкупаются на уговоры мундирных…

— Между прочим, Томка бы тоже носила сейчас погоны вместе со мной, если б в декрет не угодила…

— Спасибо, Тео, на добром слове, двух таких дяде Косу точно не выдержать, отвал башки просто…

Валера с Томой, наблюдая подобную картину, переглядываются с одинаковым выражением лица.

— Так и знал, что эти товарищи чёт устроят, — произносит Филатов и в голосе его звучат извинительные нотки.

— А мне кажется, так напротив — веселее, — Тома дружно подплясывает в ладоши в такт Вите с Ирой, что не остаётся без внимания Космоса.

— Фил, ну ты-то будь человеком! Если беременная артиллерия на Пчёлу липнет, а ты сидишь, как истукан — повод обидеться!

— А чё я? Вон, тут всё очевидно, их двое, перевес!

— Зашибись справедливость!

Ира тоже это прошлое будто перед собой сейчас видит, сидя на лавочке. Тогда, в январе девяносто первого года, она, по сути, только-только начинала путь во взрослую жизнь, съехавшись с Витей под одной крышей и созвав друзей и брата на новоселье. Если бы ей кто-то сказал, что, уже спустя шесть лет после тех событий, грянет взрыв и их так раскидает, она бы не поверила. В фотоальбоме дома всё ещё хранится фотография с того праздника, где они все вместе запечатлены — как одна большая и дружная, нерушимая семья. Фотография, которая есть и у Космоса, а что сейчас от этой семьи осталось? Валерка в коме, на грани жизни и смерти. Даша ушла от Космоса и уже построила другую семью — не только свадьба, но и рождение ребёнка от другого стало явным подтверждением того, что их история с Холмогоровым закончилась. И в этом, опять же, виноват был он сам. А Ира больше не улыбается ему, не шутит с ним и ведёт себя так, точно они чужие друг другу люди. «Крыса мне не сестра.» — Ты меня ненавидишь, да? — этот вопрос срывается с губ резко, почти что отчаянно. Космос взгляд на неё бросает, чувствуя, как внутри зудеть начинает от желания достать сигарету и затянуться никотином, но он себя одёргивает. Нельзя — не при беременной же травиться. Его младшая сестра беременна и ждёт двойню, у него родятся ещё одна племянница и племянник, а Космосу страшно от мысли, что он, упустив множество моментов с Юлькой, даже не сможет наверстать их с младшими. Если с ним что-то случится, от него вообще ничего не останется. Холмогоров не мог себе объяснить, откуда, но в душе последнее время прочно сидело ощущение, что что-то обязательно случится — уже совсем скоро. Предчувствие, чутьё или интуиция — он понятия не имел, как назвать это, но оно не покидало его, время от времени то утихая, то снова наваливаясь волной. Липкой и колючей волной, помесью страха и почти что беспомощного ожидания, о которой он никому не рассказывал. Ира глаза прикрывает на секунду, тихо выдыхая. — Должна была бы, — спустя несколько секунд, молчание нарушает, взгляд на него бросая впервые за последние пару минут. — Только почему-то не получается, — и её слова, произнесённые здесь и сейчас, свидетельствуют о том, что брешь пробита. — Ир… — Не ненавижу, — она качает головой, отвечая на немой вопрос в его глазах, и удивление сменяется горечью, когда Пчёлкина добавляет: — Но я не могу тебе простить то, что ты сделал, Космос. И не знаю, смогу ли когда-нибудь вообще, — она вытирает слезу, которая всё же скатывается по щеке. Нужно заканчивать с этим, пока она не разревелась белугой — в её нынешнем положении это не лучшее занятие. Ира порывается попрощаться с Космосом, а затем забрать Юлю и отправиться домой, но Тома снова вмешивается, спутывая все карты друг с другом. Приближается быстрым шагом, параллельно выкрикивая имя сына, заставляя Филю обернуться и подбежать к матери — более послушного ребёнка не найти на всём белом свете, потому что, в отличие от Пчёлкиной, Филатов обладал спокойным характером, перенятым по наследству у обоих родителей. Ира видит, что на лице у подруги тоже появляются слёзы, и невольно внутри всё сжимается от дурного предчувствия, которое оказывается обманчивым. Потому что Тамара смотрит на них с Космосом, переводя взгляды с одного на другую, а после, когда сын оказывается рядом — на Филю, обнимая его и целуя в щёку. — Мне из больницы только что звонили, — Тома выглядит как человек, который за минуту ожил не для вида, а по-настоящему. Потому что её вера подтвердилась, и Господь Бог, наверное, услышал молитвы, с которыми женщина сходила с ума более двух лет. — Валера очнулся… И в этот момент Ира понимает, что они с Юлей точно не поедут сейчас домой.

***

Декабрь, 1999 год…

За окном стояло серое московское утро. Небо затянуло плотными облаками ещё с ночи, и солнечный свет пробивался сквозь них неохотно, размытыми пятнами ложась на пол спальни. В квартире было непривычно тихо — даже Юля, обычно просыпавшаяся раньше всех, сегодня ещё не выбралась из своей комнаты. Витя стоял возле шкафа, застёгивая часы на запястье. На прикроватной тумбочке лежали ключи от машины, мобильный телефон и пачка сигарет, которую он машинально прихватил со стола ещё несколько минут назад. На кухне уже успел остыть недопитый кофе. Обычное утро. Таких за последние годы было сотни. Именно поэтому никто из них не придал значения странному ощущению тревоги, которое с самого рассвета не отпускало Иру. Накануне она долго не могла уснуть — дети в животе толкались почти всю ночь, то и дело заставляя её менять положение. Спина ныла, ноги отекали, и даже под утро сон пришёл тяжёлый и беспокойный. В какой-то момент, сквозь сон, она почувствовала движение рядом, потом услышала шорох одежды и щелчок ремня часов. Разлепив сонные глаза, Ира потёрла рукой переносицу, пытаясь сфокусировать взгляд на Вите. — Уже уходишь? — Да, — Пчёлкин подошёл ближе, сев на краю её половины кровати. Его ладонь легла на её живот, поглаживая, и Ира тотчас почувствовала, как внутри её толкнули пятками с двойной силой. — Сегодня надо пораньше приехать, решающий день, как-никак, — его губы оставляют поцелуй рядом с её пупком, легко и почти невесомо, из-за чего по коже пробегают мурашки. Пчёлкина вздыхает. — Может, ну его, этот офис? Останешься с нами, — она не может толком себе объяснить, почему, но внутри всё сжимается от тревоги, окутывающей душу. — Всё равно в день выборов вы никого не сможете агитировать… Витя вздыхает в ответ, поглаживая рукой её живот. — Не могу, родная. Наши все там будут, — от его слов Ира губы поджимает, глядя ему в глаза. Второй рукой её ладонь чуть сжимает, переплетая их пальцы. — Но сразу после оглашения результатов рвану к тебе, обещаю. — Мы с Юлькой у папы будем, он нас к себе в гости позвал. — Так даже лучше. Не нужно тебе одной оставаться, а мне будет спокойнее, что Юрий Ростиславович присмотрит за тобой. — Ты точно приедешь вечером? — Приеду, родная, — Витя тянется ближе, наклоняясь, оставляя поцелуй уже на её губах. — Совсем немного осталось, последний рывок считай. Ира его сразу за шею обнимает рукой, зарываясь пальцами в волосы. Ей его отпускать совсем не хочется — страх внутри усиливается, хотя очевидных причин для этого она сама не видит. Витя чувствует её волнение, но списывает всё на гормоны беременной женщины, чуть углубляя поцелуй, отстраняясь уже спустя пару секунд. — Ну всё, мне бежать надо. — Позвони мне, как будут результаты, хорошо? — Обязательно, — Пчёла улыбается и с кровати поднимается, отпуская её руку. В дверях спальни Витя оборачивается, посылая ещё одну улыбку и подмигивая жене, и Ира выдавливает из себя улыбку в ответ, хотя легче не становится. Уже спустя пару секунд в прихожей раздался хлопок двери — сердце неприятно сжимается. Ира положила ладонь на живот, поглаживая, в голове прокручивая слова мужа. Действительно, немного осталось — нужно просто дождаться вечера. Где-то в квартире зазвонил телефон, и Пчёлкина, тихо чертыхнувшись, поднялась на ноги, направляясь на звук. Никто из них ещё не знал, что до катастрофы осталось всего тринадцать часов. Если бы Ира могла заглянуть в будущее, она бы ни за что не отпустила мужа тем утром. Нашла бы тысячу причин оставить его дома, рядом с собой и детьми. Если бы Витя знал, чем закончится этот день, он и сам не покинул бы квартиру на Смоленской площади, но будущее редко предупреждает о своём приходе. А маховик, запущенный ещё осенью восемьдесят девятого года, уже набрал слишком большой ход, чтобы его можно было остановить. Взрыв был неизбежен. И, когда он прогремит, под его обломками окажется не только «Бригада» — вместе с ней рухнут судьбы людей, которые когда-то всего лишь хотели быть счастливыми.

***

Коридор больницы был привычно холодным и слишком белым — таким, будто здесь время не шло, а стояло на месте, застыв между днём и ночью. В палате пахло лекарствами и чем-то ещё — тёплым, человеческим, едва уловимым: то ли чаем из термоса, то ли тем спокойствием, которое Тамара упрямо приносила сюда каждый день, как будто могла им удержать мужа на этой стороне. Валера лежал у окна. Похудевший, бледный, с лицом, которое стало будто старше на несколько лет. Два месяца назад он вышел из комы — врачи тогда назвали это чудом, а Тамара, войдя в палату и впервые за два с половиной года увидев его глаза, едва не рухнула, внутренне взлетев ввысь. Её Валера пошёл на поправку — и за этот прогресс в его лечении она была готова на что угодно; вплоть даже до того, что практически всё свободное время находилась здесь, в этой палате, ухаживая за ним. Ей было неважно, что делать: кормить его, брить, умывать — да хоть утки из-под него выносить. Тамара впервые за долгое время по-настоящему видела, что её надежды и старания не напрасны, и твёрдо шла к цели, чтобы в один день её муж вернулся к нормальной жизни. А пока что он не говорил — только смотрел. Иногда моргал медленно, как будто каждое движение давалось ему с усилием. Но когда Тамара садилась рядом, его взгляд цеплялся за неё — сразу, будто это был единственный ориентир в комнате. Она поправила ему одеяло, чуть сдвинула капельницу, проверила трубку. — Вот так… — тихо сказала она, больше для себя, чем для него. — Всё нормально. Он не ответил, но смотрел прямо на неё — и в этом взгляде было больше жизни, чем во всём остальном его теле. Дверь палаты за её спиной скрипнула. — Можно? Тамара обернулась сразу. — Заходи, Паш. Пронин вошёл осторожно, как будто боялся нарушить этот тонкий больничный покой. В руках у него был пакет с чем-то домашним — не больничным, не стерильным, а живым. Он остановился у кровати, посмотрел на Валеру. — Здорово, Валер, — сказал он тише, чем обычно. — Ну ты даёшь… выкарабкиваешься потихоньку. Валера медленно перевёл взгляд на него. Паша не отвёл глаз. — Давай, брат, не сдавайся. Мы тут все ждём. Тамара чуть улыбнулась — устало, но искренне. Паша поставил пакет на тумбочку. — Я тут, кстати, от Ксюши вкусненького принёс. Просили на словах передать, что всё нормально у них. Он кивнул в сторону Валеры. — Филька дома с ней, уроки делает. На этих словах взгляд Валеры чуть изменился. Стал чуть теплее и живее — Тамара заметила это сразу. — Да, — тихо подтвердила она. — Сегодня даже сам писал. Пронин усмехнулся. — Умным пацан растёт, есть в кого, — снова перевёл взгляд на Валеру, уже мягче. — Слушай, ты давай поправляйся. Там без тебя дома как-то… не так. Пауза. Валера моргнул. Очень медленно. Будто отвечая. Тамара села рядом, взяла его за руку — осторожно, как всегда, боясь сделать больно. — Ты слышишь нас, да? — прошептала она. Он не мог ответить. Но пальцы у него едва заметно дрогнули в её ладони. И Тамара, почувствовав это прикосновение, на мгновение прикрыла глаза, не боясь того, что по щеке её едва заметно пробежит слеза. Впрочем, Паша, заметив это, сразу же вмешался — он никогда не любил слёз родной сестры, а теперь, когда Валерка вышел из комы, и подавно не давал ей плакать, настраивая всё время на позитивный лад. — Ребят, а что мы сидим-то в тишине? Давайте телек врубим, там же сегодня финальные дебаты. Валер? — Филатов снова медленно кивнул, будто Паша прочитал его мысли. Тамара утёрла краешек глаза от слёз и улыбнулась мужу, потянувшись к пульту. «Теперь всё точно будет хорошо» — пронеслась в женской голове мысль, когда она бросила взгляд на настенные часы в палате. Стрелки показывали восемь часов вечера. До оглашения результатов выборов оставалось каких-то четыре часа.

***

Тяжёлые часы в гостиной тихо отсчитывали время, на кухне пахло жареным луком и лавровым листом, а из приоткрытого окна тянуло вечерней прохладой. Юля уже успела переодеться в домашнее, носилась между комнатой и кухней, то и дело заглядывая к матери, которая, как всегда, старалась всё делать сама. — Мам, я помогу! — донёсся её голос из коридора. — Не надо, я сама, — мягко, но устало отозвалась Ира, стоя у плиты. Она двигалась чуть медленнее, чем обычно. Беременность на восьмом месяце уже не оставляла лёгкости ни в одном движении: спина тянула, ноги быстро уставали, живот мешал наклоняться, но она упрямо продолжала резать овощи — привычная домашняя роль почему-то давала ощущение контроля над миром. Из гостиной доносился телевизор. Фоном, почти незаметно — какая-то передача, новости, обычный шум города. Юля на секунду задержалась в дверях кухни: — Мам, а папа точно приедет? Ира на мгновение замерла с ножом в руках. Потом чуть улыбнулась, не оборачиваясь: — Конечно, приедет. Сказал — сразу, как только освободится. Юля кивнула и убежала обратно в комнату, где уже включала какой-то мультик, споря с телевизором о громкости. Ира выдохнула. Положила нож. Провела ладонью по животу, как будто успокаивая не только себя, но и детей внутри. — Ещё чуть-чуть… — тихо сказала она себе. — И всё. На секунду в доме стало почти спокойно. Почти, хотя дурное предчувствие не думало растворяться — оно просто затихло, прокручивая в голове слова Вити, сказанные пару часов назад по телефону, о том, что он уже скоро приедет. Белов победил на выборах, о чём уже объявили по всей Москве ещё пятнадцать минут назад, но лично Пчёлкина радовалась не за Сашу, а за то, что её муж, наконец-то, выполнит своё обещание и они начнут новую жизнь: без кровопролития, братвы и угроз. Осталось только дождаться его возвращения и ближайшие несколько суток она его точно никуда от себя не отпустит. Завозившись с курицей, которую пыталась поставить в духовку, Ира не сразу заметила, как Юрий Ростиславович вошёл на кухню. — Ну что ты суетишься, сядь, отдохни. Не барышня уже, в твоём-то положении… — Пап, да всё нормально с моим положением, — она улыбнулась, когда он всё же отобрал у неё противень из рук и наклонился сам, засовывая курицу в духовку и выставляя таймер. — И потом, имею я право побаловать тебя домашней едой? А то ты явно всухомятку вечно питаешься. — Ничего, мой желудок отлично справляется. А вот твой живот тебе спасибо не скажет, так что сядь, пока я не позвонил Вите, — как бы академик ни шутил сейчас, у Иры не возникало ни капли сомнения, что, в случае, если отец дозвонится и хотя бы намекнёт своему зятю, что ей не здоровится, Пчёла начхает и на выборы, и на ПДД, в считанные минуты сократив расстояние от офиса до Профсоюзной. Нет уж, с этим шутки плохи — подобные волнения они уже как-то проходили, когда Ира, будучи ещё на четвёртом месяце беременности, уснула, зажав в руке телефон, и во сне случайно набрала мужа. Витя тогда твердил, что, когда на том конце провода раздавалась только тревожная и жгучая тишина, он чуть не поседел, приняв моментальное решение выехать из офиса. А вдруг с ней что случилось бы? — Давай-давай, иди, присядь на диван в гостиной, а мы с Юлей тут всё доделаем, — Пчёлкина-младшая, услышав голос дедушки, как раз прибежала обратно на кухню. Ира вздохнула, признавая, что спорить бесполезно. Правда, когда Юрий Ростиславович отвлёкся на телефонный звонок, всё же воспользовалась моментом и умыкнула в гостиную досточку с овощами, чтобы хоть чем-то занять себя и не сидеть без дела. И только когда на экране внезапно пронеслась вывеска телеканала с огромной надписью «Криминальная хроника», она чуть выпрямилась, переключив внимание на телевизор. Внутри что-то кольнуло, но Пчёлкина не хотела раздумывать над этим, решив вслушиваться в репортаж, пока нарезает овощи — будь здесь и сейчас рядом Витя, точно перехватил бы пульт и выключил, аргументировав тем, что беременные женщины не должны смотреть подобное. — Срочное сообщение нашего кореспондента: полчаса назад неизвестный злоумышленник, проникнув на территорию поблизости здания офиса Александра Белова, совершил нападение на двух близких друзей новоизбранного депутата — Виктора Пчёлкина и Космоса Холмогорова. Сердце пропустило удар, а нож, который она держала в руке ещё мгновение назад, нарезая овощи, сам собой выпал из пальцев на пол, глухо стукнувшись о ковёр. Карие глаза неотрывно смотрели на экран телевизора, пытаясь осознать информацию, которую доносили в прямом эфире выпуска новостей. Ступор сковал всё тело в тиски. Даже часы на стене, ещё несколько мгновений назад чуть раздражавшие своим цоканьем, будто стали тише из-за гула в ушах. «Нет… Это неправда. Этого не может быть…» — где-то на краю подсознания звенела мысль. Маленькая частичка внутри хотела надеяться на то, что это ошибка. Чудовищная и жуткая ошибка, за которую потом виновные получат по шапке. Пальцы сжались на краю стола до того, что костяшки побелели, но она даже не замечала этого. А голос телеведущей, словно в издёвку, не утихал: — …преступнику, к сожалению, удалось скрыться с места происшествия до приезда сотрудников милиции; по факту случившегося возбуждено уголовное дело, квалифицируемое как умышленное убийство… Что она почувствовала в этот момент? Боль? Пустоту? Отчаяние? Или, может, всё вместе? Из груди кто-то выкачал весь воздух, не оставив ни капли кислорода в лёгких. Перед глазами потемнело, а голос ведущей новостей стал отдаляться, сменяясь противным писком. Пчёлкина не могла поверить, что услышанное только что ею — правда. Дрожащие пальцы уже набирали номер Вити и, прислонив трубку к уху, она молилась всем высшим силам на свете, чтобы он просто ответил на звонок. Но этого не случилось ни с первой попытки, ни со второй. В памяти всплыл другой голос — холодный, чужой и хищный. — Всю вашу гнилую породу вырежу — кровью захлебнётесь. На экране промелькнула картинка с места происшествия — цензура, по всей видимости, отказывалась пропускать жуткое зрелище, а потому единственным, что удалось разглядеть — залитый ярко-алой кровью снег и труповозку, в которую чуть позади кореспондента грузили тело. Резкая и неожиданная, боль пронзила её насквозь с такой силой, что Ира не успела даже вскрикнуть. Писк в ушах окончательно заглушил всё вокруг, а в следующую секунду сознание помутилось и она упала на пол, почувствовав едва ощутимый удар затылком. Пальцы инстинктивно сжались на животе чуть крепче, прежде чем она окончательно отключилась. …Ира Пчёлкина уже не заметила того, как в комнату вбежала её семилетняя дочь; как в детских глазах Юли пронёсся самый настоящий испуг; а в следующую секунду последовал крик вглубь коридора: — Деда, иди сюда скорее, тут маме плохо!